46. Кто кого?

Сдаться или не сдаться?

Вот в чём вопрос…

Актуально и жизненно

Владимир Орловский

Я люблю ездить поездом. Не самый нынче быстрый способ передвижения, но зато в нём есть своя привлекательность. Романтика в некотором роде.

— Я люблю ездить поездом, — как отголосок моих мыслей, произнесённых вслух.

Я смотрю на Настю, и лицо у меня, наверное, выразительное. Не знаю. Но она запинается. Розовеет. Не знает, чего ждать от меня. А я молчу. В груди горячо-горячо. Опасность. Я могу задымиться: мы с ней одни в замкнутом пространстве, и меня так и тянет волосы Настины потрогать или руку поцеловать. А можно и кое-что другое… Ну, зачем я такой принципиальный? Кто меня за язык тянул и вообще?

— В окно смотреть люблю. Слушать перестук колёс. У поезда свой ритм. Однообразный, но кажется, что это сердце в груди сбоит и танцует: ту-ту-тутух, ту-ту-тутух.

— Волнуешься? — пытаюсь справиться со своими естественными проблемами. Нужно поговорить, может, немного остужусь.

— Очень! — у Насти глаза блестят. — Давно никуда не ездила. Ну, в поезде, далеко, в отдельном купе.

Она ёрзает, счастливая, а я, глядя на неё, думаю: это лучшее, что случилось со мной за последнее время. Давно никто не будил во мне подобных чувств. И это больше похоже не на деловую поездку, а на путешествие с девушкой, к которой меня тянет непреодолимо. До боли во всех органах тела. И, кажется, души — тоже.

— Это важная поездка, да? — спрашивает Метёлкина, доставая ноутбук.

— Очень, — отвечаю честно. Она во всех смыслах важная. И сейчас мне меньше всего хочется говорить о работе, но Настя тормошит меня, заставляя настроиться на деловой лад.

Я её могу понять: для неё это впервые, она волнуется, страшится сделать что-нибудь не так, поэтому я покорно объясняю ей все тонкости, отвечаю на вопросы, хмурюсь, и мы снова вносим поправки в презентацию. Для этого мне приходится сесть с ней рядом.

Высший пилотаж — остаться спокойным, когда совсем рядом — её тёплое плечо и бедро. Когда вся она — в доступной близости, невыносимой близости, когда голову кружит аромат её духов, когда хочется смотреть на неё томными глазами и неумолимо сокращать расстояние, чтобы обнять и поцеловать.

— Орловский! — встряхивает она меня деловым тоном. — Если ты сейчас не прекратишь, я тебя изнасилую!

О, да. А я соглашусь. Сдамся. Пусть делает, что хочет. Пусть наслаждается и дарит наслаждение моему предавшему телу. Это называется — ощути себя лживо-беспомощным.

— Знаешь, — прислоняется она ко мне плечом, устраиваясь поудобнее, — временами я с тобой ощущаю себя какой-то малолеткой. Школьницей, у которой есть желания и есть понимание, что как бы ещё рано во взрослую жизнь. Но я ведь взрослая, да?

Вполне взрослая, чтобы мне сносило крышу ядерным взрывом. Но я не решаюсь даже приобнять её, чтобы не упасть ниже своих принципов.

— Ты временами как неживой. Робот, запрограммированный дубовой программой, которую не сломать. У меня просто умений и знаний не хватает, — вздыхает она.

Всего у неё хватает. И эта её бесхитростность заводит ещё больше.

— Давай выпьем чаю, — предлагаю, тая от невыносимой близости. Я бы убежал на противоположную сторону, на свою законную нижнюю полку, но позорное ретирование будет похоже на бегство, поэтому я креплюсь изо всех сил.

— Ты как в старом студенческом анекдоте, — фыркает Метёлкина. — Чтобы не забеременеть, надо пить чай! До, во время или после секса? Вместо него!

Да, актуально. Согласен. Чтобы не дойти до секса, чай тоже хорош.

— Насть, — провожу губами по нежной щеке. Трусь, как щенок, а она замирает. Дышит чаще. Ей нравится. Мне кажется, ей нравится всё. Что бы я ни сделал. Пальцем тронь — и взорвётся. Я о себе молчу. Ко мне даже прикасаться не нужно.

— Что, Вов? — спрашивает она и — о боже! — трётся щекой о мои губы сама. Пора вызывать пожарных. Нет, скорую медицинскую помощь. Пиротехников. Службу МЧС. Если я сейчас не успокоюсь, треснут брюки. Но я не могу, не могу от неё отпрыгнуть, как трусливый заяц!

— Давай просто подождём, ладно?

— До свадьбы? — снова фыркает она, но послушно замирает, не делает больше попыток приручить меня телом. Она опоздала: я давно и всецело её. И это понимание не страшит. Ни капельки. — Я будто во сне, Вов. Это я должна пугаться и просить подождать. А у нас всё наоборот. Ты чего-то боишься, признайся?

Себя. Себя я боюсь. И уж точно не хочу, чтобы её первый раз произошёл в каком-то занюханном поезде. Да и вообще. Войдёт во вкус, замуж её потом не заманишь. Мне тридцать два. Я созрел. А готова ли она в двадцать один — большой вопрос.

И всё я хорошо понимаю: захочет убежать — и штамп в паспорте не остановит. Поэтому мне важно, чтобы мы узнавали друг друга. Разговаривали. Общались. Когда начнётся секс, когда не станет запретов, секса будет много (что вполне закономерно), а всего остального — поменьше. Я бы не хотел зовом тела подменять всё остальное. Не знаю, как всё это объяснить.

— Вов, — доносится до меня осторожное, — а может, у тебя проблемы?

— Какие проблемы? — отвечаю на автомате и отстраняюсь немного, чтобы Метёлкиной в лицо посмотреть.

— Ну, это, — заикается и краснеет она, — сексуального характера.

— Что?! — как я не подпрыгнул? Как раз бы головой до полки достал. Может, помогло бы охладиться, но с шишкой перед деловой встречей не улыбается мне ходить.

— Ну, а что я должна думать? — разводит она руками. — Я ещё никогда не встречала мужчин, которые бы вот так резко и бескомпромиссно отказывались.

— Ты меня с ума сведёшь, Метёлкина, — злюсь я. — Какие ещё мужчины? Кого ты там в своей жизни встречала? Забудь обо всех!

— Кто о чём, а вшивый — о бане! — закатывает мерзавка глаза. — Я вообще-то не о том говорила.

А, ну да. Кажется, надо заняться шокотерапией. Не знаю, как я выдержу, однако порой вот такие решения бегут впереди трезвого разума. Но, если уж на то пошло, рядом с Настей и разум, и тормоза отказывают.

Я хватаю её за руку и кладу маленькую ладонь себе на штаны. На то самое место.

— Всё у меня нормально, ясно?

Мгновение длинной в жизнь. Оглушительная тишина. Только мы дышим, как паровозы. Нам бы сейчас во главе состава встать. Домчали бы поезд с ветерком в любую точку планеты без электричества и топлива — только на энергии собственной дурости и сексуальной неудовлетворённости.

— Да, — разжимает Настя губы и нежно поглаживает меня пальцами.

Финал. Сейчас взорвётся мир.