55. О, наконец настал тот час…

Стихи писать я не умею,

но небо кажется так близко…

Меня куда-то понесло

Настя почти Орловская

Орловского нарядили и выпихнули вон из собственного пентхауса. Меня взяла в безраздельное пользование Маня.

— Глупые мальчики ничего не понимают в нас, девочках. Не знают, как нам важно выглядеть презентабельно и на собственной свадьбе быть — прекрасной и неповторимой.

Я не стала огорчать Маню: я бы за Володьку и непрезентабельная замуж вышла. Несмотря на всю трясучую и злую неделю, забравшую не один килограмм нервов, он успевал за мной ухаживать. Мы посетили огненное шоу. Вовка заваливал меня цветами. По вечерам мы выходили прогуливаться с Ио, и эти минуты были самыми ценными мгновениями единения, когда можно не спорить и не ругаться, не противостоять, а узнавать друг друга.

Это было новое в наших отношениях: душевное общение, когда и он — человечный, и я не язва. А ещё я ерошила ему волосы и трогала ямочку на подбородке — мой личный фетиш. А мой миллионер жмурил глаза зелёные, как кот, и тонко улыбался. Ему всё нравилось: и как я касаюсь его, и что говорю.

Мы друг о друге столько узнали в эти дни, что впору начинать летопись, где будут увековечены не только наши имена, но и маленькие тайны, смешные истории из детства и юности. Я бы туда и нашу первую встречу на особое место в рамочке поставила.

И вот — свадьба. Вроде бы закономерно, но всё равно неожиданно. Маня с утра протянула меня по салонам, навела красоту. Надо мной трудились стилисты и визажисты. Осталось лишь платье надеть и причёску поправить.

— Где мои семнадцать лет? — вопрошала Маня, шмыгая носом.

— Мне двадцать один, — вздохнула я всей грудью и решила, что так глубоко дышать не стоит. А то эта самая грудь стремилась выскочить наружу и показать себя во всей красе.

— А мне было семнадцать, — туманится воспоминаниями Манин взор. — Орловский — чертовски хорош. И я — юная и влюблённая. Как давно это было… А кажется — вчера. Время летит неумолимо. Поэтому цените каждый миг счастья.

Это почти напутствие.

У моего Орловского лицо, когда я выхожу к нему, как у взволнованного мальчика. И восхищение в глазах.

— Это стоило того, чтобы ждать неделю, — уверенно говорит он и делает шаг мне навстречу, заключает меня в осторожные объятья, словно боится разрушить красоту.

— Ты такая красивая, Насть, — хрипит он низко.

— Ты тоже ничего так, — бросаю я оценочный взгляд сверху вниз.

— Только никому не говори, — шепчет он, улыбается счастливо и приподнимает штанины своих дизайнерских брюк. Мне стоит большого труда не рассмеяться в голос при виде задорных носков с зелёными динозавриками.

— Под цвет твоих замечательных глаз, Володь, — привстаю на цыпочки и целую его в любимую ямочку на подбородке.

И-и-и… понеслась, залётная!

Шумная толпа родни и друзей во Дворце бракосочетания. Вовкино твёрдое «да» и моё не менее твёрдый утвердительный ответ.

Голуби (куда ж без них?) и две собаки рядом — без Ио и Цири тоже никак нельзя!

Свадебный кортеж по городу, видео, фотосессия, ресторан.

Застолье, конкурсы, поцелуи.

Трогательные слова и слёзы.

Самый сумасшедший и самый счастливый день в моей жизни!

А когда мы наконец-то остаёмся одни, я вдруг отчаянно трушу.

— Ну, что, госпожа Орловская, дождалась? — смеётся, уткнувшись в мою уже потрёпанную причёску, мой миллионер. Мой муж. Володя.

— Может, завтра? — спрашиваю почти серьёзно.

— Нет уж, сегодня, — целует меня Вовка. — Не бойся, трусишка. Всё позади. И я полностью в твоём распоряжении. И всё будет хорошо. Просто верь мне.

И я верю. Забываю обо всём, когда он снимает с меня фату, расстёгивает «молнию» на платье, целует каждый кусочек оголившейся кожи. Это горячо и так странно, будто не со мной происходит. И я тянусь к нему. Залезаю под пиджак и обнимаю за талию. Прижимаюсь щекой к груди. Надёжный, мой миллионер. Только мой, и сегодняшняя ночь — наша.

Он подхватывает меня на руки и несёт в спальню.8c847c

— Носки оставь, — прошу я громким шёпотом, и мы начинаем смеяться. Хохочем до слёз, завалившись в кровать. Огромную такую кроватище, где нам вдвоём можно потеряться.

— А трусы, значит, снять? Только носки оставить? — хохочет Вовка.

— Нет, — язвлю я, захлёбываясь смехом, — трусы тоже оставь и пояс верности на всякий случай надеть. Железный, с ключом, чтобы никто не посягнул, даже я.

А потом он делает бросок и прижимает меня к постели.

— Попалась? — глаза его близко-близко и причёска растрепалась. Взъерошенный и такой милый. Горячий и тяжёлый. Но мне в радость тяжесть его тела. А когда он начинает целовать меня, я понимаю, что шутки закончились. И это к лучшему.

Мне нравится слушать его сорванное дыхание. Нравится чувствовать, какой он горячий и твёрдый. Люблю его поцелуи и руки. Пальцы, что вытворяют чёрт знает что, а я, запрокинув голову, не могу сдержать стоны. И когда он входит в меня, даже боль кажется мне правильной — боль, смешанная с удовольствием.

— Ну, вот, а кто-то говорил о несовместимости, — бормочет Вован, тяжело дыша.

— Закончи уже дело, — смело двигаюсь ему навстречу, — а потом поговорим. Если захочешь.

Нам и правда не до разговоров. Поцелуи, трепет, страсть одна на двоих. Сумасшедший накал и гребень волны, которую мы оседлали вместе. Достигли наивысшей точки и скатились вниз, на грешную землю, сплетённые руками и ногами.

— Люблю тебя, Насть, — шепчет мой миллионер.

— И я тебя, Вов. Очень-очень, — признаюсь, целуя его в плечо.

А потом был душ и мы, голые, вместе под струями воды. И я касаюсь его груди ладонями. Мы целуемся снова и снова, забыв обо всём.

Это была очень длинная ночь, полная тепла и нежности, трепета и ласк, смеха и радости, обладания друг другом и счастья.

— Ты мой Ангел, Насть, — признаётся Вовка под утро. — Я почти сразу понял, что ни за что тебя не отпущу. Помнишь такси? Ты забрала его у меня под дождём. Мне нужно было лететь, а я опоздал на самолёт. Я остался, а самолёт разбился. А потом носки… Ты мне их дала — и я получил госзаказ.

— Конечно, я Ангел, — стараюсь говорить серьёзно. — Только твой и только для тебя. Никто другой не имеет никакого шанса получить моё благословение или кусок удачи. Так что надеюсь, что меня будут кормить, любить, лелеять и прочие, прочие плюшки, чтобы перья не вылезли и крылья не отвалились.

— Я буду с тобой спорить до хрипоты, Орловская. Буду любить тебя днём и ночью. Я подарю тебе сына, машину, белую шубку и счастье. А собака у нас и так есть.

— Ио! — всполошилась я, вскакивая.

— Спокойно, жена! Собаку сегодня забрала Маня. Так что всё у нас под контролем.

И я расслабляюсь. Действительно: и чего это я, спрашивается? У меня личный миллионер — раз, шубу мне подарят — два, свекровь у меня прелесть — три. А со всем остальным мы постепенно разберёмся вместе. Сына он подарит — властный мой пластелин[1] махровый… Дочь я ему рожу, чтобы не задавался!

__________________________

[1] Я знаю, как пишется слово «пластилин»;). Пластелин — это сарказм, исковерканное от «властелин»))).