Глава 9. Убить тебя мало

Давид

Ярость охренеть какая, дыхание спёрло, сердце бьётся о рёбра, в висках пульсирует. И больше всего бесит, что не могу ей ничего сделать. Проще самому головой об стену биться, чем её тронуть. А ведь желание огромное, но хер рука поднимется.

Минута, блядь, и она исчезла. Сколько можно мне нервы трепать? Выводить из себя, играть, испытывать на прочность моё терпение?

– Мне больно, – всхлипывает, пока я тащу её к машине.

– Больно? Это тебе, сука, больно? – ору, встряхиваю её как тряпичную куклу. – Что ты творишь? Куда опять собралась? Не сбежать тебе от меня, вбей себе в голову уже, – на последней фразе тыкаю пальцем в нахмуренный лоб.

– Я и не собиралась, – отвечает, дёргается, высвободиться хочет.

– Сказано сидеть на месте, какого хера? Куда пошла? Острых ощущений захотелось? Получила? – ярость рвётся изо всех щелей.

– Дав, что за хрень? – раздаётся сбоку голос Макса. – Ты чуть не убил того мужика.

– Не убил же, – рявкаю на него. – Вернись в здание, – приказываю, но он делает шаг ко мне.

– Ты опять из-за этой шлюхи срываешься на людей, тебе это кажется нормальным? Обратно на нары захотелось? Сколько она ещё будет путать нам карты? У нас сегодня важный бой, ставки такие, что вслух не скажешь…

– Свали, по-хорошему, – цежу сквозь зубы. – Я и так на грани…

– А мне насрать! – рявкает друг. – Из-за неё мы всё проебём, – пальцем показывает на Хрустальную. – Ты забиваешь на бизнес, хотя обещал взяться всерьёз. Я год тащил всё на себе, и это, пиздец, тяжело. А ты вышел, и вместо того, чтобы работать, носишься с этой сукой…

– Вали нахрен отсюда! – ору на всю округу.

– А знаешь, пошёл ты на хуй, – отвечает ровным тоном. – Сам разбирайся, это последний раз, когда я что-то делаю, – добавляет и, развернувшись, уходит.

– Довольна? – шиплю в лицо Хрустальной.

– Никто не просил тебя срываться за мной, – бросает вместо «извини, прости, я больше не буду».

– Ты права, надо было оставить того мужика трахнуть тебя в каком-нибудь грязном углу, а потом грохнуть…

– Надо было! Иногда хочется умереть, лишь бы прекратить всё это, – кричит, слезами заливается.

– Умереть? Хорошо, – киваю, толкаю её в тачку и сам сажусь за руль.

Даю по газам и срываюсь с места, оставляя после себя клубы пыли. А выезжая на трассу, давлю педаль в пол, разгоняясь всё сильнее. Стрелка уже переваливает за сто пятьдесят, мозги отключились, ярость застит глаза.

– Что ты творишь? – кричит Хрустальная, вжимаясь в кресло.

– Выбираю лёгкий путь, – говорю, бросив короткий взгляд на неё. – Сдохнем вместе, и, может, тогда станет легче.

– Ты ненормальный, – боковым зрением отмечаю, что мотает головой.

Без неё жить не смогу, чётко это вдупляю. Но и вечно пресекать её попытки сбежать тоже так себе занятие. Как было, не будет никогда, ничего не исправить, время вспять не вернуть. Проще сдохнуть и закончить всё к хренам.

– Сбавь скорость, пожалуйста, – рыдает, но меня не пробивает. – Ты пьян, – носом шмыгает, за ручку двери хватается.

– Какого хуя ты вообще мне встретилась? – произношу скорее в пустоту, чем ей. – Вся жизнь по пизде, конкретно по твоей, – сжимаю руль до скрипа кожи. – Ненавижу тебя!

Нервы сдали, где-то на подкорке понимаю, что надо сбавить, затормозить, съехать на обочину, успокоиться, да в конце концов выпустить пар с ней. Трахнуть так, чтобы её стоны в городе были слышны. Но вместо этого, я продолжаю гнать.

– Давид, пожалуйста….

– Не называй моё имя! – рявкаю на весь салон и бью кулаком по рулю. – Ты сама этого хотела, получай…

– Ты оставишь нашего сына сиротой! – кричит, и её слова как удар по голове.

Так резко даю по тормозам, что, если бы не ремни безопасности, мы бы оба вылетели через лобовое и хер бы выжили. Тачку крутит по трассе несколько раз, в нос проникает запах сожжённой резины, и один бог знает, как мы не разбились к херам.

– Что ты сказала? – спрашиваю севшим голосом, едва дыша, когда мне удаётся остановиться.

Хрустальная медленно поворачивает бледное зарёванное лицо, глазами красными на меня хлопает, грудь судорожно поднимается и опускается.

– У нас есть сын, – едва слышно отвечает, и это очередной удар по башке.

Выхожу из тачки, шагаю из стороны в сторону, курю одну за другой, но ничего не помогает, нервы в жопе.

– Вышла! – рявкаю в открытую дверь.

Руки у неё трясутся, и справляется с ремнём только с третьей попытки. Не спешит, двигается медленно, а с меня адреналин так прёт, что сил нет ждать. Подхожу, за руку хватаю, крепко, сам чувствую, к капоту её толкаю, нависаю сверху, закрыв в капкане рук.

– Повтори! – требую сквозь зубы.

– У нас с тобой есть сын, – дрожащим голосом говорит.

Смотрю на неё, и медленно до меня начинает доходить. Вес набрала, сиськи стали больше, в бёдрах округлилась.

– Ты бросила сына? – вопрос срывается с языка, едва возникает в голове.

Быстро в мыслях считаю срок, и понимаю, что если это всё правда, то ему пара месяцев.

– Ты вынудил…

– Ты охуела? – бью кулаком по капоту оставляя вмятину. – Что ты за сука такая? Где он?

– В Москве, – всхлипывает, жмурится, сжимается.

– Пиздишь? – едва дышу, едва сдерживаюсь.

– Нет, – головой мотает. – Отпусти меня к нему…

– Сука! – ору ей в лицо, за горло хватаю. – Как? Как с тобой быть? Куда, блядь, отпустить?

В ответ она только хрипит, в руку мою впивается своими пальцами. Отталкиваю, отхожу на несколько шагов, снова закуриваю. Голова так трещит, что ощущение, будто череп пополам разрывает.

Слов нет, вообще никаких. Я не вдупляю нихуя.

– Что с тобой не так, мать твою? – задаю вопрос, наклонив голову набок. – Что в твоей голове творится? Сколько скрывать собиралась?

Молчит, только плечами пожимает, а у меня руки чешутся свернуть ей шею к хренам и оставить здесь, на обочине.

– Как ты это скрыла? Нигде нет никакой информации, – внезапно приходит понимание, что в отчётах Толя не было речи ни о каком ребёнке.

– Официально… я не была беременна и… не рожала, – проговаривает между всхлипами.

– Ты… ты отказалась от него? – прищуриваюсь, сделав пару шагов к ней.

Не дай бог, скажет «да», я точно её прикончу здесь. Я сам жил в детском доме. Недолго, но мне хватило, чтобы понять, сколько дерьма можно там наглотаться. С пятнадцати лет жил без мамы, с отцом вообще познакомился в семнадцать. Для своих будущих детей я всегда хотел только лучшего, всего того, чего не было у меня, в частности нормальной полноценной семьи.

– Отвечай, сука! – выплёскиваю гнев на тачку.

– Нет! – кричит. – Я бы ни за что этого не сделала.

– Тогда как так? – спрашиваю, наклонившись к лицу так близко, что чувствую её дыхание.

– По документам рожала Марина, – бросает, заикаясь, но пока что смутно понимаю, как она провернула это.

– Села в тачку, – приказываю после небольшой паузы. – Поедем за сыном, – добавляю и сажусь за руль.

– На машине? – выпучивает глаза.

– Можешь на метле лететь, – выплёвываю и завожу мотор.

– Я не хотела сбежать, лишь переждать в машине, – подаёт голос несколько минут спустя.

– Конечно, – киваю, не веря ни одному слову. – Убить тебя мало, блядь! – цежу сквозь зубы.

Никогда и ни во что я верить не буду! Сын! У меня сын, и она его скрыла от меня.

Но что, если пиздит, чтобы я сам её в Москву отвёз, а там скроется или под крыло этого Миронова спрячется? Если думает, что докторишка её спасёт, то она глубоко ошибается.

– Рассказывай! – бросаю короткий взгляд на неё.

– Что?..

– Всё, мать твою! – рявкаю, едва вопрос звучит. – Или ты всё выдумала? Может, нет никакого сына, или он не мой…

– Ты идиот? По-твоему, я тебе изменяла? – повышает голос, повернувшись ко мне.

– А хрен знает, на что ты способна, вон, сколько всего из тебя вылезает, – смотрю на её обиженное лицо, но хер меня этим взглядом возьмёшь. – Сколько ему?

– Три с половиной месяца, – отвечает, и голос подрагивает. – Никогда не прощу, что ты разлучил меня с ним. Ты хоть понимаешь, каково мне и каково ему в три месяца без мамы. Он такой крошечный, ничего не понимает, девять месяцев во мне был, сейчас он только маму может чувствовать… – последние слова звучат так болезненно, что у самого сердце сжимается.

Спрятав лицо в ладони, принимается рыдать как не в себя, а я чувствую себя так, словно страну предал. Продал родину врагам, и всех жителей перебили к хренам.

Сука! Как ей удаётся стрелки переводить?!

Прибавляю газа, пользуясь полупустой трассой. Хорошо, что ночь и машин немного, быстрее доедем.

– Всё, успокойся, – быстро взглянув на неё, отмечаю какие-то пятна на футболке.

Ну и слёзы, не крокодильи, а слоновые прямо. Тяну руку назад и хватаю бутылку воды.

– Выпей, – кидаю ей на колени. – И прекрати, вон, футболка уже мокрая.

– Это молоко, дурак! – восклицает, а я только глаза округляю.

– Какое молоко? – хмурюсь, не особо думая.

– Материнское, какое ещё, – отвечает и делает пару глотков воды.

– А чего течёт? – непонимающе опускаю взгляд на её грудь.

– Господи, – вздыхает с такой досадой, будто школьник задаёт очевидные вопросы. – Его много, и деваться некуда.

– А до этого куда девалось? – продолжаю спрашивать, потому что я нихуя в этом не понимаю.

– Я сцеживаю регулярно, сейчас у меня нет аппарата, – чем дальше в лес… мать вашу.

– Что за аппарат? Купим по дороге, – проговариваю и провожу рукой по лицу.

– Ночь на дворе, кто знает, где круглосуточную аптеку найдём, – уже более спокойно рассуждает. – Лучше остановиться, и я сама.

– Что сама? – выпучиваю глаза.

– Я устала, тормози, пожалуйста, – просит и выдыхает.

– А если не сцеживать, что будет? – последний вопрос, перед тем как остановить машину.

– Мастит или молоко пропадёт, чего я не хочу, для ребёнка грудное вскармливание очень полезно, – бросает и выходит из машины.

Твою же мать, сон какой-то. Может, мне тот мужик по голове стукнул, и я в отключке валяюсь?