Эпилог

Прошло четыре года…

– Что за вонь?! – врываясь на кухню, сердито спросил мой дражайший супруг.

– Я варю щи! – улыбаясь от уха до уха, сообщила я.

– Что? – мотнув головой, спросил Гастон.

– Щи – это такой русский суп, – продолжая беспечно улыбаться, сообщила я.

– Русский? – удивился герцог, – Откуда ты знаешь, что едят русские? Впрочем, судя по запаху, ничего хорошего они не едят. Так чем это воняет?

– Капустой, – пожала плечами я, игнорируя вопрос про источник моих знаний русской кухни, и мечтательно добавила, – Мне вдруг так захотелось щей… Лучше бы, конечно, соленых огурцов, но щи тоже хороши.

– Ты перегрелась на солнце? – с беспокойством спросил Гастон.

– Нет… – с сомнением возразила я.

В последнее время я и правда чувствовала себя странно, мне хотелось чего-то этакого, а еще чтобы все оставили меня в покое. Я мечтала просто полежать в кровати, свернувшись калачиком. Но в нашем доме покой мог только сниться. Поэтому слуги от нас постоянно сбегали. Один Хьюго держался из последних сил… за сердце и каждый день обещал нас бросить. Сейчас вот пошел искать нам новых кухарку, горничную и посудомойку. Наши предыдущие работницы одновременно и очень демонстративно сняли перед нами свои промокшие насквозь фартуки и ушли.

Случилось это после того, как наш с Гастоном трехлетний сын Пьер решил искупать Булю в луковом супе, который только что приготовила повариха. Буля была против, она ведь не курица, поэтому выскочила из кастрюли, соскочила с печи, кинулась под ноги посудомойке, которая несла стопку грязной посуды. И посуда, и служанка шлепнулись на пол, разбрызгивая вокруг себя остатки соуса и объедков. Но Буле и нашему сыну этого показалось мало. Перепачканные супом, вкуснейшим соусом бешамель, листьями салата и кусочками рыбы они пробежались по нашему скромному дворцу в два этажа, не пропустив ни единой комнаты, словно маленький, но очень разрушительный ураган, после которого остались грязные следы повсюду. Но самым пострадавшим местом была кухня. Впрочем, как и всегда. Ведь Буля любила отираться там в надежде, что ей перепадет что-нибудь вкусненькое, а с ней рядом всегда крутился Пьер.

Буля это наша собака, французский бульдог. Мы купили ее в первый же день, как прибыли в Лотарингию. Пока наши вещи распаковывала экономка, которая долгие годы приглядывала за дворцом, мы с мужем отправились познакомиться к мэру Меца, а потом решили зайти и к пастору собора святого Стефана в центре города. Недалеко от входа в собор мы и встретили пожилую женщину в черном, она продавала шесть маленьких щенков. Малыши были веселыми, толкали друг друга, виляли короткими хвостиками, и только один лежал с закрытыми глазами. Мне стало так его жалко. Я присела и погладила бедняжку, мне захотелось облегчить последние минуты жизни слабого песика. А малышка от прикосновения моей руки проснулась, как ни в чем не бывало подошла ко мне, поставила на мои колени свои крошечные лапки и заглянула мне в лицо своими влажными коричневыми глазками. Еще и голову набок склонила. У девочки была смешная расцветка: одна половина мордочки была коричневая, а вторая – белая. Причем разделение цветов шло по диагонали, смотрелось это, будто у пирата бандана съехала на один глаз. Видимо, то был знак, но мы его не разгадали.

Надо ли говорить, что я ее забрала. Гастон был против, но я была очень убедительной. Герцог сдался, но строго-настрого запретил пускать ее на второй этаж. Я как послушная жена делала все возможное, чтобы муж не заметил собаку в нашей спальне, а он, как настоящий мужчина, который держит слово, старательно делал вид, что не замечает уха, торчащего из-под пледа, или чей-то милой попки с маленьким хвостиком, торчащей между подушечек на кресле.

Буля была послушной собакой, этакий упитанный, хрюкающий комок счастья. Но ровно до появления Пьера.

Нашего сыночка мы зачали на походных тюфяках. Бешеная скачка на лошадях, похищение, два дня в Бастилии, тряска в карете по дорогам Франции XVII века – ничто не смогло помешать нашему мальчику появиться на свет. И в этом уже проявился его несгибаемый, упертый характер. Он родился улыбчивым ребенком с горящими любопытством глазами. Восторг выражал без стеснения громко, как и недовольство. Сам по себе он был вполне послушным, но стоило им с Булей встретиться, и дом трещал по швам. Визги, топот босых пяточек, цоканье собачьих когтей по паркету, звон разлетающихся на осколки ваз, а иногда и окон, крики слуг ­– все это стало неотъемлемой частью наших будней.

Буля любила пробраться на кухню и стянуть там что-нибудь вкусненькое, приготовленное для нас, а Пьер не стеснялся есть из собачьей миски, и как я его ни ругала, сын продолжал обворовывать собаку.

– Зови Пьера, будем обедать. Раз слуг пока нет, поедим на кухне. Я накрою, – распорядилась я.

– Раскомандовалась… – проворчал Гастон, продолжая принюхиваться и морщиться.

Пока он искал нашего сына, я застелила крепкий дубовый стол, за которым обычно ели слуги, белой скатертью, поставила в середину вазу с яблоками из нашего сада, корзину со свежеиспеченным хлебом, фарфоровый белоснежный столовый сервиз на троих. На тарелках по краям была тончайшая золотая кайма, это элегантное украшение создавало флер королевской изысканности.

Я как раз ставила супницу и тарелку с ризотто, когда в кухню влетел орущий Пьер, за ним следом с громким лаем Буля. Пьер, не снижая скорости, запрыгнул на стул рядом со мной, Буля нырнула под стол. Меня это фееричное появление нисколько не смутило, я даже ничего не выронила из рук, привыкла!

– Приятного аппетита! – сказала я, разлив всем по тарелке супа.

Сын и отец переглянулись, но за ложки взялись. Я же наслаждалась щами.

«И почему я раньше их не готовила? – удивлялась сама на себя, ведь мне всегда нравилось готовить, но когда ты герцогиня, тебе вроде как не положено таким заниматься, – Еще бы огурцов соленых… Хорошо, что я вчера решила сделать малосольных…»

Эта навязчивая мысль заставила меня резко встать и пойти в кладовку, где стояла заветная банка.

«Рано еще…» – пыталась остановиться, но ноги сами несли меня к заветному лакомству.

Когда я вернулась на кухню в обнимку с банкой и похрустывая почти несоленым огурцом, Буля что-то недовольно хлебала в своей миске, муж и сын с подозрительным азартом накладывали друг другу ризотто, а посреди кухни стоял пыльный с дороги виконт де Бризай.

– Шарль! – искренне обрадовалась я.

Банка была поставлена на разделочный стол, сама же я повисла на мощной шее кузена. Он за три года возмужал, дослужился до лейтенанта, а в свободное время часто отлучался к милой вдове Ляфлет, которая умудрилась удочерить двух очаровательных девчонок-погодок, подозрительно похожих на моего братца, таких же голубоглазых белокурых ангелочков. Возможно, Шарль хотел жениться на своей провинциальной зазнобе, но мой дядя был категорически против. Он был делец и точно знал, что сможет продать свободу сына куда дороже. А чтобы сын не совершил ошибки в порыве страсти, он недавно перевез вдову в Марсель. И внучек можно чаще видеть, и от Шарля далеко, а в молодости народная мудрость «с глаз долой из сердца вон» – особенно актуальна.

– Что ты тут делаешь? – поинтересовалась я, когда кузен осторожно высвободился из моих объятий, смутившись под суровым взглядом Гастона.

– Соскучился по племяннику! – задорно улыбнулся мне Шарль, подошел к Пьеру и, стащив его со стула, подкинул к потолку. Сын разразился восторженным счастливым смехом, отчего мое материнское сердце превратилось в сливочное масло на сковородке.

Тут из-под стола выскочила Буля и залилась возмущенным лаем.

– Эта банда опять распугала слуг? – усмехнулся Шарль, возвращая мальчика собаке. Она тут же угомонилась и принялась вылизывать моему сыну руки.

– Да, боюсь представить, что будет лет через десять. Сбегать придется нам с Луизой, – ковыряя ризотто вилкой, проворчал Гастон.

– Будешь есть. Ты наверно с дороги голодный? – спросила я Шарля, вспомнив про правила гостеприимства.

Кузен радостно растянул губы в улыбке, но неожиданно сказал:

– Нет. Давайте пить чай, я привез вам пирог от самого де Ла Варенна.

Я крайне удивилась: Шарль и отказался от еды. Такое случилось впервые. Я с подозрениями покосилась на Гастона, но тот сидел с невинным лицом и продолжал ковырять переваренный рис с кусочками пережаренной курицы.

Пирог был воздушный, сладкий, с легкой кислинкой. Сочная спелая вишня служила начинкой, и ее было очень много – гениальный шеф-повар не пожадничал. Умяли мы этот шедевр кондитерского искусства за десять минут и довольные сидели с набитыми животами, любуясь зеленым садом за окном. Пьер улегся рядом с Булей под столом, и вскоре мы услышали детское сопение и собачье хрюканье.

– Как там в Париже? Какие новости? – лениво хрустя почти несоленым огурцом, спросила я.

– Анна наконец-то родила здорового мальчика. Назвали Людовик. Его Величество в восторге. Теперь у него есть наследник. Носит жену на руках и уже давно не заводил себе фавориток.

– Так вот почему она перестала мне писать! Ей не до писем. Она теперь счастливая королева-мать! Очень рада за Анну, – искренне сказала я.

– Лишь бы брат в порыве счастья не вызвал нас к себе, – проворчал Гастон.

Мой муж превратился в закоренелого фермера. Он часто ездил в гости к соседям и с рвением бультерьера выведывал их агрономические секреты. Наш яблоневый сад был его гордостью. Но теперь он мечтал засадить все поля виноградом. Я не была уверена, что из этой затеи получится что-то путное, но герцог Орлеанский мог себе позволить любые ошибки.

– Ришелье сначала устранил всех своих потенциальных конкурентов, а теперь заскучал без достойного соперника. Но появление наследника его взбодрило. В последнее время он ходит весьма довольный. У графа де Пуриан тоже все хорошо. Он полностью отдается службе в казначействе, – продолжил сплетничать Шарль.

– Жаль, что папа так и не женился, – вздохнула я.

– Я бы тоже после Матильды от женщин шарахался! – едко заметил Гастон.

– Тебе повезло, что твоя жена я, – улыбнулась я мужу.

– Да, но если Хьюго в ближайшее время не найдет новую кухарку, я, пожалуй, буду готов уехать даже в Париж, лишь бы подальше от твоей стряпни, – признался герцог и умолк, заметив мой обиженный взгляд.

Я знаю, что готовлю не очень. Мама пыталась меня учить, но я постоянно пропадала на тренировках или соревнованиях. Тем не менее, щи у меня получились отличные.

– Ты просто ничего не понимаешь в еде! – буркнула я, отворачиваясь от мужа.

– Прости, любимая, я немного погорячился. Ты прекрасно готовишь. Подумаешь, немного пересолила ризотто. А щи… не представляю, что творилось в головах у русских, когда они придумывали этот суп… Но ты тут совершенно ни при чем. Просто давай больше не будем экспериментировать. Хорошо?

Я надула губы и лишь плечом неопределенно дернула. Тут рядом послышался кашель, и мы вспомнили, что с нами за столом сидит Шарль. Он смотрел на нас так, будто извинялся. А потом сделал бровки домиком и попросил:

– Луиза, Ваша Светлость, простите, что прерываю вашу милую ссору, но мне очень нужна помощь. Это дело жизни и смерти…

Кузен выглядел как побитый щенок, ему невозможно было отказать, но я уже настроилась обижаться, поэтому запальчиво сказала:

– О тебе не было ни слуху ни духу почти четыре месяца, и вот ты являешься, но не в гости. Тебе что-то от нас нужно!

– Прекрати, Луиза. Твой кузен никогда нас ни о чем не просил. А нам помогал, рискуя жизнью. Так что давай его выслушаем, – отчитал меня муж, и мне сразу стало стыдно.

Мы с Гастоном внимательно посмотрели на виконта, демонстрируя готовность приложить все усилия, чтобы спасти его от смерти. Выдохнув, Шарль с самым серьезным лицом выпалил:

– Прошу, помогите убедить отца, что Шарлота будет для меня прекрасной женой. Он хочет женить меня на дочери влиятельного в Марселе маркиза.

– Но Шарлота не дворянка, да и старше тебя, – попыталась вразумить я кузена.

– Она старше всего на семь лет. Но она спасла мне жизнь и подарила двоих дочерей! – обиженно возразил Шарль.

– Твой отец уже давно категорично высказался на ее счет. Что мы можем с этим поделать? – развела я руками.

Мы все надеялись, что для Шарля очаровательная вдова Ляфлет лишь увлечение юности, и оно развеется с возрастом.

– Луиза, ты умная и умеешь ладить с людьми. Ты даже королеву сделала своей подругой. Прошу, поговори с моим отцом! – чуть не плача умолял меня бравый лейтенант мушкетеров.

Я растерянно посмотрела на герцога, тот хмыкнул мне, а Шарлю спокойно сказал:

– Я напишу брату. Думаю, на радостях и ввиду твоих заслуг, прошлых и будущих, он сможет дать вдове титул баронессы де Ляфлет и пожаловать ей маленький клочок земли рядом с Парижем. Ну и подарит тебе брак с этой добродетельной женщиной. Твоему отцу придется смириться.

Мы с Шарлем в полнейшей тишине переглянулись и взорвались радостными криками. Я кинулась на шею к мужу, а кузен подхватил Пьера, который как раз вылез из-под стола, разбуженный нашими воплями.

– Иди и уложи его в детской, – приказала я брату, и он счастливый поволок плачущего Пьера наверх.

Я прижалась к мужу и искренне сказала:

– Ты у меня самый лучший.

Герцог возражать не стал, чмокнул меня в макушку и улыбнулся.

– Как же хочется чего-нибудь остренького… – протянула я, начав убирать со стола.

Гастон подошел ко мне вплотную, поднял мое лицо своими широкими ладонями и внимательно всмотрелся в глаза:

– Жена, что с тобой? Ты только что съела сладкий пирог, закусила огурцами, а теперь хочешь острого? Это ненормально!

Я замерла, перед моим мысленным взором предстал календарь с отмеченными красными днями. И я поняла, что у меня задержка больше трех недель!

– Кажется, я беременна… – испуганно прошептала я.

Глаза герцога восторженно вспыхнули:

– Ты уверена?

– Да, но нужно позвать доктора…

Договорить мне не дали, подхватили на руки и закружили.

– Хочу дочку! – сообщил мне Гастон, когда поставил меня обратно на пол.

– А вдруг она будет еще активнее Пьера? – испуганно прошептала я.

– И что? – беспечно пожал плечами папаша.

– Но втроем они разгромят наш дом… – делилась я своими страхами.

– Я построю для нас новый! Покрепче, – заверил меня муж.

Больше возражений у меня не нашлось, да и деваться мне было некуда. Я радостно улыбнулась Гастону и тут же оказалась в его крепких объятиях. Он целовал меня нежно, но я чувствовала по дрожащим рукам на моей шее, по рваным вздохам, по настойчивым движениям бедер, что внутри него клокочет страсть. Как же мне повезло стать его женой. Только он мог сделать меня по-настоящему счастливой женщиной!

Спустя девять месяцев…

Я держала на руках крохотное тельце, теплое и крепенькое, и со слезами на глазах наблюдала, как старательно кушает моя девочка. Изабелла родилась папиной дочкой. Темноглазая молчаливая брюнетка влюбила в себя сразу всю семью. Даже Буля теперь спала исключительно возле ее люльки.

В спальню вошел Гастон. Последний месяц он ходил ошалевший от счастья. Я даже начала волноваться за его психологическое здоровье. Пришлось направить его восторг от рождения дочери в полезное русло. Я ему посоветовала срочно заняться виноградниками, чтобы у нашей дочери было шикарное наследство в виде вина, названного в ее честь.

Муж посмотрел на нас с нежностью, он любил наблюдать, как я кормлю детей. Он как-то признался, что немного мне завидует, ведь у меня с ними незримая связь, свой ритуал. Я успокоила его тогда, что без такого чудесного отца их не было бы на свете.

Заметив, что малышка уснула с блуждающей улыбкой на крохотном личике, Гастон протянул мне тетрадь в темном кожаном переплете и сказал:

– Я хочу, чтобы ты прочла. Когда-то вести дневник в Париже было модно… Тут все мои чувства к тебе. Отдай дочь, я сам отнесу ее в детскую.

Вручив мужу Изабеллу, я с трепетом взяла в руки дневник герцога, он даже закладочки мне оставил, чтобы я смогла прочитать о его чувствах ко мне. Я думала, что уже не смогу любить больше, но, прочитав его записи, поняла, что еще немного и просто лопну от переполняющих меня чувств.

***

Выдержка из дневника герцога Орлеанского:

5 декабря

Как я устал от лицемерия и распущенности. Больше не могу выносить этих новых дворянчиков, родители которых еще двадцать лет назад ругались на базаре. Меня тошнит от прикосновений актрисулек, танцовщиц и прочих алчных девиц. Еще утром мне хотелось все бросить и сбежать… Но сегодня днем в Фонтенбло я встретил ангела. Она прекрасна в своей искренности и наивности.

Не буду торопиться с выводами, хочу еще раз увидеть ее. Луиза – красивое имя.

9 декабря

Какие женщины двуличные особы! Мой ангел оказался падшим. Даже продажные женщины не будут сношаться с клиентами прямо в ложе театра в антракте. Не верю, что Луизу сразила любовь к этому облезлому коту Конде. А как она одевается?! Не ожидал, что в столь юном возрасте можно быть такой вульгарной.

После театра решил проветрить голову и немного успокоить сердце, и случайно встретил ее в Булонском лесу. Снова она показалась мне перепуганным ребенком. По ней плачет сцена, такой талант пропадает. Но глядя в ее широко распахнутые голубые глаза, сложно не верить в ее чистоту. Все зло в этом мире от женщин…

13 декабря

Мой брат сошел с ума. Он хочет женить меня на этой подстилке Конде. Хотя я его понимаю, ему важно не допустить союза главного казначея и главного заговорщика Франции. Но как взять в жены эту жалкую лицемерку? Мне ведь придется хотя бы иногда видеть ее. И она будет постоянно напоминать мне о моем разочаровании и разбившихся иллюзиях.

22 декабря

Она действительно оказалась невинной и неопытной. Это чувствовалось по неловким движениям, по испуганным взглядам. Она даже смущалась и краснела. Разве можно это сыграть?

Да, у нас была первая брачная ночь. Я ведь не собирался консумировать наш брак. Но когда увидел ее в церкви, мое мужское естество восстало. Сначала я просто хотел по-быстрому утолить свою похоть и уйти, хорошо, что вовремя смог себя сдержать. Я бы очень жалел, если бы причинил ей лишнюю боль. Что-то с ней не так. Я не могу ее разгадать. Она не похожа на свою репутацию. Неужели все сплетни о ней ложь? Но ведь не бывает дыма без огня.

25 декабря

Луиза не перестает меня удивлять. Она ранила стража, лишь бы вышвырнуть этих недоделанных дворянчиков, с которыми мне приходится общаться ради денег для брата. Она выгнала мачеху. И она пришла ко мне за помощью, просила меня убедить ее отца не связываться с Конде. Это было неожиданно. Видимо, у них в семье разлад.

Когда она рядом, я совершенно перестаю соображать. А когда уходит, я пытаюсь собрать ее образ в единое целое, но у меня не получается. При первой встрече мне показалось, что она робкая и наивная. В театре стало очевидно, что она вульгарная и распущенная. Но теперь я вынужден признать: мне нравится моя жена, ее внешность, вкус, решительность и откровенность.

Но если она снова меня разочарует, к черту людей, уйду в монастырь.

1 января

Я еще никогда не ненавидел так человека. Впрочем, Конде не человек, он жалкий, подлый слизняк. Он омерзителен мне. Как я хотел раздавить его самодовольное лицо своим сапогом. Но ничего, я вспорю ему брюхо. Это дело решенное. Пусть брат говорит что угодно. Конде не жить.

Теперь я понимаю: все слухи о Луизе были ложью. Мне стыдно, что я поверил им и потерял столько времени на бессмысленное и жестокое отталкивание моего ангела. Ее мачеха наверняка приложила к этой грязи руку. Не представляю, что моей девочке пришлось пережить тогда в театре. И спрашивать не буду. Хочу, чтобы она забыла вчерашнюю ночь и все, что связано с этим мерзавцем.

1 февраля

Война страшное место. Здесь перестаешь ценить жизнь, по крайней мере чужую. Я чувствую, как черствеет мое сердце. Если бы Луиза мне писала, оно бы билось в надежде на скорую встречу. Но она не пишет… Вернее, я подозреваю, что ее письма перехватывают. Умом я все понимаю, но сердце черствеет.

Перед отъездом я дал ей свободу. Не хотел, чтобы она тратила свою юность на слезы и ожидания. Она обозвала меня дураком. Только она могла так сделать. Люблю ее, никогда и никого я не любил, а теперь люблю! Не думал, что это чувство может быть таким мучительно горьким и сладким одновременно.

Если мне доведется еще хоть раз с ней увидеться, то мы больше не расстанемся. Ни брат, ни Ришелье, никто не сможет нас разлучить. Мы будем с ней счастливы. Я об этом позабочусь.

***

На этом тетрадка закончилась. Но мне хватило, чтобы понять, через какую трансформацию прошел мой муж: от подозрительного, разочаровавшегося мальчишки к решительному любящему мужчине. На миг мне захотелось немедленно рассказать Гастону всю правду о себе, но всего на миг. Поразмыслив, я поняла, что не хочу провести остаток своих дней в сумасшедшем доме, и мне дорога наша семья. Поэтому, отложив дневник мужа, побежала его искать, чтобы утонуть в крепких объятиях любимого человека.