Глава 45

Ярослав Оболенский

Несколько дней в больничных стенах могут свести с ума. Проверено на личном опыте. До психотерапевтического отделения я ещё не дозрел, но был близок к тому, чтобы подхватить свои вещички и, несмотря на угрозы со стороны деда, рвануть домой к Даре и детям.

Я соскучился по ним. Очень!

При каждом появлении многоуважаемого Дмитрия Константиновича, я мечтал услышать, что ситуация стабильна. Но ранение оказалось серьёзнее, чем казалось сначала. Внутреннее кровотечение удалось остановить, благодаря его умению и мастерству, вот только ускорить заживление он не мог. Требовалось время, которое мне категорически не хотелось тратить на лежание в постели и чтение книг.

Бездумно листая страницы, я даже не помнил названия романа, не говоря уже о сюжете. Буквы складывались в слова, те в свою очередь в предложения, которые, промелькнув перед глазами, не задерживались в мыслях, перекрываясь образами Дары и близнецов.

Я хотел домой. Теперь меня там ждали. И это грело сердце, заставляя его биться в ускоренном ритме, в предвкушении новой жизни, маячившей на горизонте. Ещё немного, ещё чуть-чуть… И я смогу обнять любимую девушку, милую и нежную, которую вправе считать своей. И не только обнять… Но лучше сейчас об этом не думать, поскольку выжигающее душу желание мгновенно разгоняло кровь, а холодный душ в моём состоянии может выйти боком.

— Как дела у моего вредного, но от этого не менее любимого пациента? — в палату вошёл улыбающийся дед, и его счастливый сияющий вид ясно говорил о том, что он недавно созванивался с Еленой Васильевной.

Утверждение о том, что у некоторых людей эмоции написаны на лице, при виде моего обычно сурового родственника, обретало новое значение. Если раньше я воспринимал его как метафору, то сейчас отчётливо видел, что оно просто отражает суть того, что творится на душе у человека.

Есть умельцы, которые скрывают свои эмоции, отгораживаясь маской безразличия. С дедом обычно так и было. Даже близкие редко знали о том, что он думает или чувствует на самом деле. После смерти бабули он словно заледенел, закрывшись от всего мира, погрузившись с головой в работу.

Но сейчас, благодаря Елене Васильевне, лёд в его сердце начал таять, и счастье буквально рвалось из него безудержным потоком, да так, что он просто физически не мог этого скрыть. А я искренне радовался этому факту.

— Какие могут быть дела у того, кто столько времени лежит в больничной постели? — проворчал, осторожно приподнявшись. — Скучно, одиноко, тоскливо. Хочется выть на луну и на солнце.

— Но-но, волчьи серенады нам здесь не нужны, — хохотнул дед, подойдя к кровати и хлопнув меня по плечу. — Другие пациенты тебе спасибо за это не скажут.

— А вдруг? Хоть какое-то развлечение, — поморщился я, удобнее устраиваясь на подушке.

— Значит, развлечений тебе здесь не хватает? — ехидно фыркнул это вредный субъект седовласой наружности.

— Дед, не трави душу, — рыкнул, выхватив вторую подушку и запустив её в ехидную физиономию, испещрённую мелкими морщинками.

Но он ловко поймал снаряд на лету и аккуратно положил на стул.

— Не ворчи, — вздохнув, старик сел рядом. — Мне тут Елена Васильевна по секрету шепнула, что Воронцов и Мышкина везут к тебе Дарину. Наконец-то дождалась девочка, когда может без страха выходить из дома. А то все уши мне прожужжала о том, когда же увидит своего ненаглядного Ярослава. Не знаешь такого? — нахально подмигнул старик.

— Правда спрашивала обо мне? — улыбка сама собой расплылась на губах. — Приятно знать, что любимая девушка интересуется твоим самочувствием.

— Не просто спрашивала, а рвалась тебя увидеть. Но Горский был неумолим. Зверь, а не мужик. Сказал — нет, значит, нет. Пока не поймал тех, кто мог угрожать жизни нашей девочки, своим подчинённым приказал не выпускать её из дома. Ну, что уж скрывать, и я немного поспособствовал. Очень переживал, что недоглядим и… В общем, теперь наша девочка в безопасности. Осталось подлечить тебя, и можно будет заняться свадебкой. Нечего ей и деткам жить под чужой фамилией.

— Сам об этом думал.

— Вот и отлично. А пока давай сделаем перевязку, и заодно глянем, как там дела со швами.

Ловко работая ножницами, он освобождал меня от бинтов. В каждом движении деда чувствовался профессионализм и многолетний опыт работы, спасший не одну жизнь, в том числе и мою.

— Ну, что могу сказать… Всё отлично! — с улыбкой констатировал он. — Заживление идёт полным ходом. Теперь главное себя беречь и не скакать конём по палате и отделению.

— А, может…

— Не может!

— Но ты даже не дослушал, что я хотел сказать, — возмутился, понимая всю бесполезность этой попытки.

— Я и так знаю, — отмахнулся он, — стал бы проситься домой, но ещё рано. Я не меньше твоего хочу, чтобы ты скорее вернулся в родные стены, но там я за тобой не услежу. А тут…

— А тут уследишь? — фыркнул вызывающе.

— Шансов немного больше, — не ведясь на провокацию, спокойно ответил он. — Но ты лучше меня понимаешь, к каким последствиям могут привести необдуманные действия. Помни, что у тебя теперь есть дети, которым нужен отец. А ещё Дара ждёт своего счастья. Не разочаруй её.

— Я тебя понял, дед, — ответил без тени улыбки. — Обещаю вести себя благоразумно, насколько это возможно.

— И на том спасибо, — устало кивнул старик. — Я не хочу потерять ещё и тебя, уже не вытяну морально.

Развернувшись, он вышел, а я ошалело смотрел ему вслед, впервые увидев ту душевную боль, что грызла его изнутри, и которую он так умело скрывал все эти годы, отгораживаясь ледяным безразличием.

Время тянулось бесконечно медленно. Я мысленно выстраивал маршрут, по которому сейчас могла ехать машина Воронцова, везущая ко мне Дару. И чем больше проходило времени, тем сильнее нарастало беспокойство.

Телефонный звонок разорвал звенящую тишину, царившую уже несколько часов в палате, и сердце болезненно сжалось под рёбрами. Схватив с тумбочки оставленный дедом телефон, которого был лишён последние дни, я замер, прочитав на дисплее имя звонившего.

Воронцов!

Ответив на вызов, прижал трубку к уху, едва не раздавив телефон в ладони.

Напряжение зашкаливало. Все чувства обострились до предела, предупреждая о том, что случилось что-то неладное.

— Слушаю, — собственный голос казался чужим и надломленным.

— Дара пропала.

Эти два слова ударили наотмашь по натянутым нервам, и пальцы сжались сами собой в кулак, разрывая ни в чём неповинную простынь.

— Где?

Выслушав ответ я, стиснув зубы, встал с постели.

— Жди там. Скоро буду.

Прости, дед, по-другому никак. Рана ещё успеет зажить. Потом. Вот отыщем Дару, и я сразу же вернусь обратно. Обещаю. А пока… Мне нужно быть в другом месте. Мне и Зевсу.