ГЛАВА 24.

Лиза

— Кира, — кто-то зовет меня, зовет из такого далека, что я не понимаю, не узнаю этого голоса. — Моя девочка, очнись.

Какая-то тень склоняется надо моей кроватью. Может быть, мама? Нет, она никогда не говорила подобных слов. Может быть, это…

— Папочка? — шепчу я сквозь тяжелую вату моего кошмара.

— Да-да, именно так. Твой папочка тут, папочка здесь. Папочка всегда будет рядом.

Ужасно болит голова, и эти слова теперь почему-то не радуют.

Видимо потому, что это слова Фила, но говорит их не Фил. А слышать их от кого-то другого — сущая мука.

Почему так холодно? И так темно. Я вовсе не в кровати, я сижу с задранными вверх руками, привалившись к холодной стене. Может, Фил пробует новую игру? Он же обещал новую. Это было невесело, но он обещал.

Где я?

Мы были у Филиппа — о, я с чего-то вспомнила анальную пробку! — и я, видимо, перебрала с алкоголем, раз совершенно не помню, сколько прошло времени и куда делась жара.

Нет, это не Филипп! Точно не он. Не его мускусный аромат с нотками кофе и ванили. Мужчина передо мной пахнет не так. Этот пахнет неконтролируемой агрессией без оглядки на других. Потом. И еще чем-то похожим на пыль в комнате старой, сто лет не мытой бабки.

Неприятный такой запах.

Я еле чувствую свое затекшее тело, но старательно отталкиваю чужие, незнакомые губы, которые только что пытались завладеть моими. Меня прижимают насильно, вдавливая спиной в жесткую стену. Чужой язык вламывается в мой рот, чужие грубые руки сжимают нос, не давая вдохнуть. Пытаюсь ударить, но руки подняты наверх и, похоже, привязаны. А его руки лапают мою грудь. В мою ногу упирается его член.

Вот же гад!

Ах так! Сжимаю зубы изо всех сил, прикусывая чужой язык.

— Мерзкая тварь! — воет кто-то, но наконец отрывается от моего рта.

Меня оглушает удар по щеке такой силы, что искры вспыхивают перед глазами. И нет, это совсем непохоже на игру! Во рту солоноватый вкус, я кашляю, выплевывая свою и чужую кровь. Но хоть целовать меня больше не пытаются.

Дергаюсь и понимаю, что мои руки не просто подняты вверх, они и правда закованы в наручники. Мягкие, но очень цепкие.

«Как любит Фил, да?» — хихикает подсознание.

О нет! Это не Филипп. Фил делал со мной лишь то, что мне хотелось самой. Что доставляло мне удовольствие и радость.

— Кто ты? Зачем ты привез меня сюда?

Голос хриплый, в горле пересохло. Вдали — ругань и стенания.

— Кто бы ты ни был, дай мне воды, — скриплю я.

— Посмотри на меня!

Мне сжимают щеки, и я сквозь муть окружающего вижу знакомое лицо. Вспоминаю его речи в машине, его просьбу разрешить подвести до гостиницы. Я же не хотела ехать, я жопой чуяла подвох! А потом разозлилась на себя и на Фила — и вот результат.

— Артур?! — кашляю от смеха. — Точно, это же ты. Вроде хотел помочь и наврал. Ты гондон, Артур. Что за мать тебя родила?

Он закашлялся как-то смущенно, а я вдохновилась.

— Что за женщина назвала тебя своим сыном? Мне так нравилась эта легенда о рыцарях Круглого стола, а ты взял и все испортил. Если ты Артур, то выполняй обещанное.

— Что?!

— Ты обещал отвезти меня домой. Вот и отвези.

— Домой?

Черт, ну и блеск же в его глазах! Никогда не замечала, что Артур больной на всю голову, но тут никто бы не ошибся.

— Ты уже дома, моя девочка. Теперь тут твой дом. Ты будешь жить здесь, у меня. Со мной. И ты будешь делать только то, что я разрешу. И будешь просить! Как ты посмела отказать мне? Мне! Я видел в тебе богиню…

Точно больной. Одно то, что он украл меня, тянет на неплохой срок. Конечно, если меня найдут.

А если нет? Вот теперь в груди зашевелилось что-то похожее на страх.

— Артур, отвези меня откуда взял. Я никому не скажу ни про похищение, ни про попытку изнасилования.

Он хохочет. Хрипло. И замолкает.

Черт! Он же не взял меня силой? Проверяю все свои ощущения. Нет, не похоже. Если, конечно, его член не такой же маленький, как его понятие о любви.

Кашляю так, что, похоже, сейчас выкашляю все свои легкие.

Он вытягивает руку, проводит ладонью по моей щеке. Я отдергиваюсь. Меня всю передергивает от омерзения! Да трахаться с ним все равно что с земляным червем!

Боже мой, не дай ему изнасиловать меня! Филипп не любит делиться, он не простит неверности. Бог с тем, что он бросил меня — ну, или я его бросила, это как посмотреть. Но я не хочу предавать его память, предавать память о нас, о настоящих нас. Не хочу терять надежду на то, что мы еще можем быть вместе. Теперь я понимаю, почему женщины порой выбирают смерть насилию.

Боже, сделай что-нибудь, и я буду послушной девочкой. Нет, не в таком плане послушной, как с Филиппом! Но я обещаю постараться, только помоги!

Что-то щелкает, с потолка льется ослепительный свет. Я хочу увидеть место моего заточения, но поневоле зажмуриваюсь.

Меня берут за щеки пальцами одной руки. Я с трудом разлепляю один глаз. Лицо Артура перекошено, жилка на лбу бьется.

Какой же он противный! А вроде казался красивым когда-то. Ах да, тогда он не собирался целовать меня против воли и не похищал с непонятно какими целями.

— Я не собираюсь брать тебя силой.

Спасибо, боженька, ты меня услышал. Я правда схожу в церковь и поставлю свечку, обещаю!

— Ты попросишь сама.

— Ну да, — цежу я.

— Попросишь, если хочешь жить. Люди без еды живут не так уж и долго, а без воды — и того меньше. Ну же, давай, попроси своего папочку!

— Ты мне не папочка, — шепчу я.

М-да, это так себе вариант, но все же лучше, чем ничего.

— Не дождешься, — я пытаюсь плюнуть ему в физиономию. Безрезультатно.

Жаль, во рту и правда мучительно сухо.

Больно ли умереть от жажды? Наверняка больно. Но продавать себя за глоток воды?

— Не дождешься, урод, — вновь шепчу я и получаю жгучий удар под дых.

— Все просят, — его голос удаляется. — Рано или поздно, но просят. Мне остается только подождать. Тебя ждать — будет приятнее остальных. Жаль будет, если погибнешь. Если погибнешь так быстро и глупо. Такая юная и такая упрямая… Ничего, я тебя сломаю. Я знал, что это будет сладко.

Что?! Да он точно псих! Козел недорезанный!

— Мамочки! — ору я так, что, кажется, вот-вот рухнут еле видные в свете тусклой лампочки стены. — Папочка! Фи-и-и-ил!

Металлический лязг закрываемой двери — и тишина.

О боже! Я кое-что вспомнила, что услышала не так давно, но не поняла. Не придала значения. Мурашки бегут по спине испуганными стадами. Еще в той, нормальной жизни, когда я поверила этому психу, он говорил про девушку, которая так же потерялась во время грозы год назад. И сказал, что ее так и не нашли…

— А-а-а! — ору я от ужаса.

Ее не нашли, потому что она лежит где-то тут. Может быть, и вовсе рядом, судя по запаху сырости и разложения.

Интересно, она дала себя поцеловать и трахнуть? Или он не стал ждать и взял ее силой? Что мне грозит?

Смерть? Голод? Потеря разума?

Я срываюсь на сиплый визг и больше не могу выговорить ни слова. Во рту — пустыня, нет, две пустыни.

Спокойно, надо подумать, какие плюсы есть в моем положении. Руки затекли, надо привстать, а то так и кистей можно лишиться.

Я же успела позвонить Лизе! И что?!

Она не ответила. Вызовет ли помощь? Да с чего бы? Наверняка подумала, что я просто решила объясниться про нас с Филиппом. Или извиниться.

Может, поорать еще?

Да я так кричала, что проснулись бы и мертвые. Выворачивая шею, пытаюсь присмотреться. В мигающем свете лампочки видны бетонные стены и переплетение кабелей.

Сыро, это какой-то подвал.

Ну хоть не на улице.

Лампочка мигнула и погасла. Печально.

Так, что с плюсами? Я жива-здорова и цела до сих пор. Руки болят, но если немного привставать, то кисти останутся целыми.

Я подгребла под себя ноги, порадовавшись, что их связали только в лодыжках и не слишком сильно. Могу лягаться, хотя толку? Надо как-то выбираться отсюда, но как?

Здорово же меня шибануло. Только теперь я вспомнила все окончательно. Мы же Филиппом расстались. Мы насмерть поссорились с Лизой.

Черт, а зачем мне теперь жить вообще?

Если нет света, если я потеряла одновременно и лучшую подругу, и любимого человека?!

Я уронила голову на грудь и заплакала. Слезы все же текли откуда ни возьмись. Пить захотелось еще сильнее.

Кто будет меня искать? Кому я нужна? Матери? Ха, не смешите мою анальную пробку.

Лизе? Она никогда мне не простит.

Филиппу? Нет, не надо думать о нем, не надо вспоминать его. Тяжело жить с разбитым сердцем, но когда ты прикована к стене, тяжелее во сто крат…

Меня знобит, бросает то в жар, то в холод.

Сколько проходит времени, я не знаю. То ли сплю, то ли теряю сознание.

— Кира, малышка моя, попроси меня.

Я разлепляю глаза, вспоминая, что вообще-то обещала себе время от времени приподнимать руки.

— Чего тебе? — шепчу я еле слышно и вглядываюсь в пришедшего.

Лампочка вновь работает, только светит тускло.

— Попроси меня, и я дам тебе не только радость секса, но и воды.

Вот заладил одно и то же.

— Никогда…

Пощечина. О, он прекрасно понял про связь между мной и Филиппом. Мир, и без того не слишком светлый, меркнет окончательно.

— Говорят, пощечина — это оружие слабых или обиженных.

Тишина. Только где-то капает вода, да слышно тяжелое дыхание моего мучителя. Он прислушивается к каждому моему слову.

— А ты просто падаль, Артур. Ты знаешь, что я никогда бы не выбрала тебя, вот и куражишься.

Я слышу бульканье воды, которую кто-то выливает из бутылки.

Артур, сука! Черт, я бы лет десять жизни отдала за один глоток воды! А не так далеко я была в бассейне Фила. Вот где воды море разливанное… Напиться бы от души, поплавать… Как жаль, что все хорошее так быстро заканчивается.

— Не хочешь, не пей. А я подожду.

Судя по звуку, он садится рядом.

Окружает меня теперь отныне и навсегда то, что мне и положено с рождения. То, к чему приучила меня моя мать. То, в чем я все время купалась в своей собственной жизни.

«Если бы не ты, Кира, у меня была бы нормальная работа. У меня был бы нормальный муж. Ты все испортила. Ты вечно все портишь!»

Можно подумать, я сама просила, чтобы меня рожали. Вот прямо стучала кулаками по ее животу с криками: «Откройте!»

Нет, надо перестать злиться.

Мама, Артур… Ненависть окружает меня, ей пышут стены и плюется Артур. Может быть, одержимость. Но я точно знаю одно — это ни хрена не любовь.

Как же быстро ненависть сменяет любовь и доверие. То, что было между нами и Лизой, то, случилось между мной и Филиппом.

Теперь, находясь на грани жизни и смерти, я понимаю это отчетливо. Филипп любит меня. Он нужен мне так же, как я нужна ему. Даже если сейчас он отрицает очевидное. Жаль, что я не смогу этого от него услышать.

Уже нет.

— Как же я ненавижу тебя, Кира!

Усмехаюсь в ответ. Может, он уже просто убьёт меня?

— Почему ты не просишь? Упрямая гордячка. Попроси, и я дам тебе стакан воды. Трахну и дам напиться еще.

— В задницу себе засунь этот стакан.

Черт, мне бы говорить поменьше, но к дьяволу все. Если мое желание — довести его до отчаяния и убийства, то какая разница, помру я с сухим горлом или нет.

— Знаешь, Филипп там тоже был. В заднице. Охрененно круто. Потому что он Крутой, слышишь? — пытаюсь смеяться над собственной шуткой. — И оргазм был крутейший. А ты сам себе сделай хорошо. У тебя-то руки свободны. Я знаю, ты только так и веселишься ночами.

Я не понимаю, слышит он меня или нет, но видимо слышит, раз мою правую руку прошивает болью.

— Тварь, какая же ты продажная опустившаяся тварь! А я ьебя боготворил, дурак!

Как же болит рука! Неужели ублюдок сломал мне руку? Не от жажды помру, так от заражения крови.

— Жаль, — хриплю я.

— Тебе жаль? — шипит Артур.

— Жаль, что не открытый перелом. Хоть крови напилась бы.

— Ты дрянная, гадкая, никчемная тварь. Как я мог заболеть тобой?

Заладил одно и то же. Влажный палец касается моей щеки, и я брезгливо отдергиваюсь.

— Какая же ты красивая! Прости меня, прости за то, что я с тобой сделал. Что мне сделать для тебя?

Может, он не совсем еще псих? Может, его можно уговорить, раз в голосе слышно хоть что-то человеческое?

— Выпусти меня. Ты хотел, чтобы я подчинилась? Вот тебе шанс. Я скажу все, что захочешь. Скажу, что потеряла память. Я не выдам тебя. Я забуду о тебе!

Ох не то я сказала, раз он смеется.

— Я не хочу, чтобы ты забывала меня. Ты была плохой девочкой, и я наказал тебя. Так, кажется, ты любишь делать со своим Филиппом? Все было бы хорошо у нас с тобой, если бы ты сделала правильный выбор. Помоги мне, сделай его сейчас. Не дай мне стать убийцей.

— Пошел нахрен, Артур, — равнодушно роняю я.

Мои ноги раздвигают, он касается пальцами моих складок. И вот конкретно этому мужчине без разницы, хочется мне секса или нет. Филипп делал со мной только то, что жаждала я сама. Артур то, что хочется ему. В этом различие между ними, я всегда это знала.

Ну, кроме того, что Артур в принципе извращенец и больной на голову козел.

По счастью, он быстро вытаскивает свой палец из меня и, судя по звукам, обсасывает.

— Вкусная. Какая же ты вкусная! Этот твой Филипп… Это был плохой выбор. Слушай сюда! Либо ты полюбишь меня, либо я буду последним, кого ты увидишь перед тем, как покинешь этот мир. Я сломаю тебе руки и ноги и возьму все равно, так что лучше соглашайся по-хорошему.

А ведь он не шутит. Эта паскуда не шутит! Он изувечит меня, изнасилует и оставит здесь валяться, пока меня не сожрут крысы.

— Боже, помоги мне!

— Тут только я, не стоит называть меня богом. Это оказалось не так уж и весело. Но это случится все равно. Долго ждать я не буду, и только тебе решать, будет это по-хорошему или по-плохому.

От всей души пытаюсь боднуть его, пнуть ногами, но промахиваюсь. Лишь рука болит все сильнее. Да, еще и нога ноет.

Его шаги стихают вдали.

Можно было бы и поплакать, но слез нет, кончились. А ведь прошло не так много времени.

Или много? Может, месяц? Или год?

Нет, это только кажется, тогда бы я точно умерла от жажды. Есть вот вообще не хочется, хотя я ела уже не помню когда. Вообще, может, и день-то не закончился.

Не знаю, да и какая разница? Меня не убили, но сознание плавает на грани. Я умираю. И радость только в том, что я уйду в иной мир неоскверненной. Почему-то для меня это очень важно. Может, превращусь в облако и буду присматривать за Филиппом и Лизой.

Может быть…

Кто-то топает. Может, это ангелы пришли по мою душу? Только шаг у них тяжелый.

— Пей давай, — к моему рту прижимается холодное металлическое что-то, я откидываю голову. — Не бойся, пока тебе не придется за это платить.

Я пью так долго и жадно, кашляя и проливая воду. Кто бы мог подумать, что простая вода может быть настолько вкусной? Видимо тот, кто долго не пил ее. Не пил ничего вообще.

— Как они узнали? Черт, как они нашли меня? — бормочет Артур.

— Так ты пришел опустить меня? — шепчу я так тихо, что сама себя не слышу.

— Поднимайся.

О, это смешно. Запястья распухли, ноги затекли. Да я всего тела не чувствую. Он пилит веревку, связывающую мои ноги, и расстегивает наручники. Долго и почти что трепетно застирает мои руки.

— Скажи, ты пришел отпустить меня? — шепчу я, не веря своему счастью.

И правильно.

— Тебя придется перевести.

О, какая возможность покричать о том, что мне украли!

Видимо, подобная мысль дошла и до Артура, потому что мерзкая, воняющая сладким тряпка зажимает мой рот, и сознание, и так еле держащееся в моем теле, уплывает окончательно.

Прихожу в себя я очень и очень нескоро. Я в воде. Опять в воде, и это не бассейн. Я тону! Ну хоть напьюсь. О нет, пока — нет. За стеклами машины Артура — сине-зеленая толща воды. Мы медленно погружаемся все ниже и наконец достигаем дна. Артур матерится как сапожник.

Что происходит? Может, я все еще лежу в постели Фила, и это все — мой затяжной кошмар от передозировки оргазмов?

О нет! Я вижу его лицо в маске по ту сторону стекла. Он стучит в стекло, но не может его разбить. Если он разобьет стекло, то вода хлынет внутрь. Но все же мне надо его разбить, иначе я погибну.

Я шарю вокруг и нахожу свою сумку. В ней — что-то тяжелое. Я стучу по стеклу, и оно наконец разбивается. Фил тянет меня наверх, я захлебываюсь в хлынувшей в машину воде, протискиваюсь через боковую дверь — и чувствую, как Артур железной хваткой стискивает мою ногу. Он не отпустит. Он решил, что мы умрем тут вместе.

Вот теперь точно все, кранты.