Глава 12. Таисия
Черепная коробка трещит от мыслей, которые Соболев себе сейчас представляет. Даже предположение, что я могла так поступить с нашим ребенком — абсурдно. Я ни минуты не сомневалась.
Ни секунды. Клянусь Алисой.
Таисия Соболева (Валеева)
— Ты отлично выглядишь, мам. Светишься вся. Я рада за тебя, — игнорирую гневный выпад в сторону Вани. Зятя, которого она боготворила ровно до тех пор, пока я не поделилась своей болью.
Сейчас понимаю, что, конечно, не стоило этого делать.
Глупо получилось.
Я была в раздрае, на эмоциях. Было так невыносимо, что срочно хотелось вывалить ее хоть на кого-то. Потоком, бурным течением, водопадом из слов и слез.
Ну, не на Мию же?.. Ива тоже мимо.
Будучи в таком состоянии очень важно оказаться рядом с правильными людьми. С людьми цельными. Не поломанными. Важно получить поддержку и сожаление, чтобы принимать решения не в угоду обидам или слепой мести… Именно сожаление, а не жалость. Здесь разница принципиальна.
Я ошиблась, приехав к маме. Не буду говорить громкие слова о правильности своего поступка, но обратись я тогда к Яне Альбертовне — все бы закончилось по-другому.
Сердце замирает, а потом резко сжимается пружиной. Мясорубка из мыслей останавливается одной-единственной, самой верной — ничего уже не изменить.
Никогда.
Мама, приглаживая густые волосы по бокам, отвечает:
— Отлично выгляжу? Правда? Спасибо, дочь.
Быстро осматривает мое лицо, плечи, грудь и бедра. Молчит.
Я усмехаюсь.
Сидя на больничной кушетке, изучаю стройную, невысокую фигурку. После смерти папы мама еще больше увлеклась здоровым образом жизни, записалась на танцы. Выглядит, как всегда — уверенным в себе хирургом. Специалистом, каждый день спасающим человеческие жизни.
Такой, как она, хочется довериться. Хочется услышать, что «все будет в порядке» и бороться…
Перевожу взгляд на руки. Тонкие пальцы трясутся, выдавая хозяйку. Мои, кстати, — тоже. Мы не виделись с той самой ночи… И это самое длительное расставание в нашей жизни. Я, признаюсь, порой скучала. А она?
Хотелось бы, чтобы ответ был положительным. Несмотря ни на что.
Это никак не повлияет на сегодняшнюю Таю: независимую, взрослую и, надеюсь, сильную личность, но хоть капельку накроет трогательными объятиями и погладит по головке вчерашнюю девочку — маленькую и… искренне желающую, чтобы ее любили.
Достаточно юную, чтобы отвечать за ошибки отца, после смерти которого объявилась вторая семья. Еще одна дочь, и еще одна любимая женщина.
Тогда два года назад, мама была на эмоциях. Пережив что-то подобное, я даже еще больше прониклась к ней искренним уважением.
Мама очень сильная, а сила, подобно огню, выжигает все слабости под корень.
Я приняла, но не поняла.
Никогда не пойму.
Всякое существо на Земле хочет любви. Всякое существо имеет на это право.
Моя беременность проходила сравнительно спокойно, если не считать бурных всплесков чувства вины и периодических, мучительных метаний с рефлексией. Правильно ли я поступаю? Может, еще не поздно все исправить?
Долгими вечерами мне было чем заняться — я изучала много литературы, посвященной родительству. Тому, что совсем скоро мне предстояло и в чем я совершенно не разбиралась. Плюсом посещала психолога. Недолго, потому что подготовка к родам — это не то время, когда стоит вскрывать гнойные нарывы в собственном «Я».
— Как ты поживаешь? — спрашиваю, разглядывая ухоженное лицо с мелкими, еле заметными морщинками вокруг глаз.
— Как обычно. Дом, больница — больница, дом. А ты?
— Нормально, — пожимаю плечами.
— Что случилось? — кивает мама на мою забинтованную ногу и, заметив на столе снимки, идет прямиком к нему.
— Упала неудачно. Сказали, отек через несколько дней спадет. Буду как новенькая…
— Так и сказали? — Мама направляет один из снимков в сторону окна, чтобы рассмотреть получше. Тут же превращается в серьезного врача. Извлекает из нагрудного кармана очки в тонкой, золотистой оправе. — Действительно, все не страшно, Тая. Но тебе должно быть больно. Ногу обезболили?
— Нет…
— Я распоряжусь, сейчас медсестра подсуетится, — поглядывает на меня отрывисто. — И вечером тоже.
Рассматривая удаляющуюся спину, вспоминаю про дочку, близко переживающую наше первое расставание, и подрываюсь с места:
— До вечера я здесь не протяну. У меня самолет, мам…
— Ясно, — она оборачивается и сжимает зубы.
Хочет что-то сказать, но тут же замолкает. Я тоже молчу.
Да где же Соболев?..
Тишина звучит особо остро с каждым мгновением. И она вовсе не о том, что нам с мамой здорово вместе помолчать. Нет. Эта тишина о другом: просто нам нечего сказать. Друг другу. Даже после долгой разлуки…
Увы.
— Снова уезжаешь, значит? Так… ты с ним? — спрашивает она, уже чуть спокойнее, чем пять минут назад.
Мажет коротким взглядом по приоткрытой двери.
— Нет, мы не вместе.
Вздрогнув, складываю ладони в кулаки.
Просто невозможно. Зачем мне перед ней оправдываться?
— Я в городе по работе, — тем не менее спокойно продолжаю. — Возвращаться сюда не собираюсь, меня моя жизнь полностью устраивает.
Мама удивляется:
— По работе?
— Да, я устроилась дизайнером в одну фирму. Московскую, — не без гордости выговариваю. — У меня объект здесь…
— Московская фирма значит, объект… — впервые за сегодня улыбается мама. Кажется, наконец-то довольна. — Всегда знала, что ты у меня далеко пойдешь.
— Там ничего особенного, — тут же выдаю и машу рукой.
Неловкая похвала попадает точно в цель…
Прикусываю губу, потому что вдруг чувствую прилив ностальгии.
Мама, папа, наша семья…
Детство, школа…
Все разом.
Оказавшись в городе, я даже дышать старалась через раз, чтобы только не вспоминать.
— Я все равно рада за тебя, — неловко признается мама. — Рада, что ты смогла, Тая. И в Москве прижилась. Горжусь тобой. Переступила через младшего Соболева и пошла дальше…
— Переступила, — шепчу замороженными губами. — И пошла дальше…
Мама довольно кивает.
— Все-таки я все правильно сделала. Аборт был необходим…
— Ма-ма, — вскрикиваю.
Обмираю, потому что в дверном проеме замечаю Ваню.
Нет. Ну не-ет. Пожалуйста.
И без того темное небо внутри меня обваливается. Обваливается вместе с тем, как на больничный пол с треском падает высокий пластиковый стакан, разбрызгивая тяжелые, светлые капли. На выкрашенные стены, на Ванины брюки, уже испорченные Ириской, и на светло-синие бахилы…
Судя по сладковатому запаху, это был мой любимый шейк из «Ростикса». Ума не приложу, где Соболев его взял здесь, в больнице.
— Вань, — мотаю головой, пытаясь хоть что-нибудь сказать.
Мама, ни на секунду не смутившись, поправляет белоснежный воротник и качает головой.
— Ва-ня, пожалуйста, — успокаивающе произношу, обнимая плечи руками.
Черепная коробка трещит от мыслей, которые Соболев себе сейчас представляет. Даже предположение, что я могла так поступить с нашим ребенком — абсурдно. Я ни минуты не сомневалась.
Ни секунды. Клянусь Алисой.
— А что вы хотели, молодой человек? — назидательно выговаривает мама. С триумфом. — Не вижу повода для таких эмоций. Прерывание беременности на раннем сроке — не редкость.
— Хватит, — зыркаю на нее в ужасе.
Соболев, не обращая на маму внимание, отпинывает злосчастный стакан в сторону и смотрит на меня бешеными глазами.
Бешеными и пустыми — сочетание так себе.
Еще полчаса назад он шутил, показывал фотки нашей собаки и даже немного флиртовал. Успокаивал ласково, пока врач обследовал ногу. А сейчас смотрит так, будто я вселенское зло. Ненавидит…
Сжимаюсь в комок до состояния камня. Как-то разом понимаю, что это конец. Скрывать Алису больше точно не получится…
— Соболев, — не отвожу от него взгляда.
В моих глазах в отличие от его — не пусто. Просто уверена, потому что я вкладываю туда все сожаление, какое могу собрать внутри.
Боже.
Мне правда жаль…
Глотаю застрявший ком в горле. Надо выпроводить маму и срочно все ему рассказать.
— Я все объясню, — хриплю.
Ваня хватает свое пальто и, поморщившись, громко цедит:
— Ну и сука же ты, Валеева! Просто конченная!!!
Вдыхая ароматы манго и маракуйи и опуская глаза, чувствую, как оглушительный стук двери, словно по щелчку гасит мою внутреннюю лампочку.
Он не поймет… — думаю я обескураженно, представляя широкую спину в белоснежной рубашке, быстро удаляющуюся по узкому коридору.
Не поймет.
Но ему придется меня выслушать…