Глава 13

Хельга

Это было…

Удивительно.

Невероятно.

Из сада мы пришли домой, я поставила букет нарциссов и ирисов в вазу у кровати, и Анарен осторожно прикоснулся к моему запястью — тихо, трепетно, словно боялся спугнуть меня или сломать. От него веяло запахом свежей травы и чего-то неразличимого, но влекущего — настолько уверенно и сильно, что я не могла, да и не хотела сопротивляться.

Я писательница, но, кажется, впервые в жизни не знала, какие слова подобрать. Все, что приходило мне в голову, казалось ненастоящим. Неправильным.

Было лишь тепло, которое соединило нас, словно золотая нить. И потом, когда мы смогли оторваться друг от друга в нашей комнате, оно не развеялось среди смятых простыней, а осталось с нами. Анарен обнимал меня, мягко водил кончиками пальцев по моему обнаженному плечу, и я никогда не была такой счастливой.

Иногда мне казалось, что я тону. Растворяюсь в чужих объятиях, соединяясь с Анареном в единое существо. Гномка, эльф — все это уже не имело значения. Мы с Анареном сделались кем-то намного больше и важнее, чем были по отдельности.

Неужели оно сбылось? То, о чем я когда-то мечтала, загадывала, выплескивала на страницы книг? То, во что я не могла поверить, потому что любовь и нежность не для такой, как я, не для неправильной гномки с ее книгами…

Была ли это любовь? Я не знала. Но это было моим счастьем — огромным, бесконечным, бездонным.

Это было мое море.

— О чем задумалась? — спросил Анарен. Я улыбнулась.

— О том, что мне, наверно, придется переписать свои книги, — призналась я. — Потому что в драках я разбираюсь, а вот в любви, как оказалось, не очень.

— Ну я бы так не сказал, — Анарен дунул в сторону весеннего букета на столе, и нарциссы издали легкий мелодичный перезвон. — Просто любовь это и правда намного сложнее, чем битвы.

Мне о стольком хотелось его спросить — о том, что теперь соединяет нас, о том, как быть дальше, о том, сколько искренности сейчас в нас обоих — но я не знала, как вообще можно об этом говорить, и стоит ли говорить. Я не знала, что будет с нами дальше — не знала, но верила, что моя влюбленность станет любовью, и Анарен не разрушит ее. Никогда.

— Любовь… — задумчиво повторила я. Анарен рассмеялся, дунул в мои растрепанные волосы.

— Да. Почему ты сомневаешься?

Я поежилась. В то весеннее тепло, которое окутывало нас, вкралась осторожная осенняя нотка. Она ничего не спугнула и не испортила, просто напомнила о себе: вот она я, ты соскучилась?

— Мы очень разные. Ты эльф, я гномка. Это все… очень неожиданно, — призналась я. — Просто понимаешь, в тебя нельзя не влюбиться, — мне никогда раньше не приходилось говорить о таком, гномы вообще редко говорят о любви, считая, что противень с пирогами и теплый дом намного важнее. — И мне сейчас и страшно, и весело, и очень хорошо. Потому что я…

Я не договорила. Принцесса Эрна вообще обошлась бы без слов — но я была другой.

— Ты влюбилась, — произнес Анарен с такой глубокой искренностью, что у меня заныло в груди. — И я влюбился. А дальше все будет только сильнее и лучше.

Нет, он не обманывал меня, говоря то, что я хотела бы услышать. По его голосу, по взгляду, по каждому прикосновению, которое все еще вспыхивало огненными лепестками на моей коже, я видела, что Анарен… Но как? Неужели это вообще возможно?

— Сомневаешься? — спросил он, и в его голосе прозвучало веселье. Я пожала плечами. Если мужчина создает для девушки весну с цветами среди осени, то как можно в нем сомневаться?

— Я просто слишком часто слушала, что я неправильная. Некрасивая, не такая, как надо, — призналась я, вдруг поняв, в чем, собственно, проблема. — Что меня никто никогда не полюбит по-настоящему.

Анарен вытянулся на кровати, закинув руки за голову, и мечтательно улыбнулся.

— Теперь ты сама видишь, что все ошибались, — произнес он. — Хельга, ну правда же! Посмотри на себя в зеркало, как тебя можно называть некрасивой?

Я знала, как. Слушала много лет. И в зеркало смотрела — но Анарен видел кого-то другого. Какую-то идеальную версию меня.

— Ты очаровательная девушка, моя дорогая супруга, — мягко, но с бесконечной уверенностью сказал Анарен. — И твоя душа так же прекрасна, как и лицо.

Я улыбнулась. Как говорили мои родители, душа спрятана глубоко, а рожа-то вот она, на виду у всех. И мне придется потратить много сил, чтобы окончательно вышвырнуть прочь то, что в меня вбивали годами.

Мои родители любили меня. Они хотели мне обычной гномьей судьбы — потому и твердили все эти вещи, чтобы я смирилась, поняла, что для меня лучше, и наседала на пироги, а не на книги… Но я пошла своей дорогой, и она привела меня к эльфу. К эльфу и влюбленности, которая перерастала в любовь.

— Я не умею принимать комплименты, — призналась я. — Гномы их почти не говорят.

— А это не комплимент, — откликнулся Анарен. — Это правда.

И тотчас же добавил:

— Не шевелись. Не оборачивайся.

* * *

Анарен

Привидения всегда появляются там, где много эмоций и искренних чувств — впрочем, я не думал о старом Вильмо, когда обнимал свою жену. Я вообще ни о чем не думал, кроме того, что не надо терять время. Мои чувства были взаимны, я увидел это во взгляде Хельги, когда она с беспримесным детским восторгом смотрела на цветы — от этого стало так легко, что я едва не взлетел.

Сейчас Хельга испуганно смотрела на меня — сидела на кровати спиной к дымной туче, и на ее лице расцветал вопрос: оно там? Оно смотрит? Я едва заметно кивнул, и Хельга закрыла глаза, словно крошечное робкое животное перед хищником. Пусть оно сожрет меня, но я не увижу, как надо мной распахивается ужасная пасть.

В дыму и кровавых просверках проявились очертания Вильмо, и я подумал, что господин Яккинен был прав: при жизни это был скверный старикашка. Собственно, я был полностью согласен: тот, кто от жадности едва не отравил собственную внучку, заслужил такую участь.

Хельга зажмурилась еще сильнее. Привидение разинуло рот в беззвучном вопле — да, это впечатляло. Не лежится ему в могиле ровно. Над Хельгой растеклись дымные руки, вытянулись, заостряясь, скрюченные пальцы, словно призрак хотел схватить ее, и я приказал:

— Окаменей!

Приказ сопровождался сильным направленным заклинанием, которое сковало старого Вильмо. Привидение затряслось, наливаясь огнем, чернотой и собственной злобой, и Хельга едва слышно пролепетала:

— Я знаю, что ты с ним справился. Но можно, я не буду смотреть?

— Можно, — разрешил я, выбираясь из кровати. Надо было одеться — не идти же к тайнам старого Вильмо с голым задом? Хельга торопливо последовала моему примеру, не оборачиваясь. В дымной туче окончательно исчезли все человеческие черты — кажется, Вильмо хотел удрать, но не мог.

— Теперь я понимаю, почему призраков не расспрашивают о правде и неправде, — сказал я, застегивая рубашку. — Потому что они впечатляют. Не всякий выдержит такие поиски истины.

Хельга, которая торопливо нырнула в платье, энергично закивала. Нет, она слишком любопытна, чтобы не посмотреть — поправив воротник и рукава, Хельга обернулась к скованному привидению, и в ее взгляде я заметил любопытство за страхом.

Неудивительно. Та, которая пишет о принцессах-воительницах, не может быть из робкого десятка.

Одевшись, я встал прямо перед привидением и отчетливо проговорил:

— Открой то, за чем пришел, и я дам тебе покой. Клянусь в этом всеми именами Господними.

Краем глаза я видел, как Хельга смотрит на меня — это был восторг. И кажется, она запоминала все, что видела, чтобы потом перенести в очередную книгу. Когда мы отсюда выберемся, то я лично отправлюсь к «Геллерту и Маркони» — и пусть только попробуют не издать книги моей жены!

Старый Вильмо содрогнулся в цепях моего заклинания, и огненная тьма изменилась. В ней проступили мазки изумрудного и лазури — призрак смирился перед чужой магией. Я ослабил оковы, и в дыму вновь проступило человеческое лицо — дрогнули тонкие губы, и призрак прошелестел:

— Стена в моей спальне.

— Там теперь моя лаборатория, — ответил я. — Что ты хочешь там забрать?

— Не забрать, — голос старого Вильмо был похож на песни ветра над заснеженной равниной. — Отдать. В стене ларец с моим золотом. Возьми его и отдай на благое дело, тогда я обрету покой.

Хельга всхлипнула. Старый Вильмо раскаивался — и это не могло не впечатлить. Интересно, каким он был до того, как скупость изувечила его душу, дойдя до безумия?

— Хорошо, — кивнул я. — Твое золото я пущу на артефакты и отдам их жителям поселка. Это будет благое дело.

Лазурных разливов стало еще больше — призрак успокаивался. Хельга толкнула меня под локоть, словно напоминала о чем-то.

— Теперь я спрошу тебя, и ты ответишь правду, — продолжал я, и старый Вильмо кивнул, соглашаясь. — Кто покушался на его величество?

Зелень и синева развеялись — старый Вильмо окончательно обрел человеческие очертания, превратившись из дымной тучи в старика в лохмотьях. Наверно, в таком виде он и умер. Никогда я такого не понимал: сидеть на груде золота и не купить себе приличную одежду? Впрочем, алчность была безумием — стремясь отложить в сундук очередную монетку, Вильмо лишился рассудка, вот и все.

Говорят, у гномов такое бывает, когда они натыкаются на крупные золотые жилы в земле. Но, конечно, я не буду спрашивать Хельгу об этом.

— Король далеко, — старый Вильмо зашептал торопливо, словно у него было мало времени, или он боялся, что его перебьют. — Король блуждает во мраке. Я не вижу, кто рядом с ним, но знаю: ты можешь доверять лишь тем, кто рядом с тобой. У тебя есть друзья и любимая, верь им. Скоро к тебе приедут гости — волки в овечьих шкурах.

Я понимающе кивнул. Надо быть настороже — я и так это понимал. Что ж, будем ждать гостей.

— Благодарю тебя, — ответил я. — Благодарю и отпускаю с миром и Господней молитвой. Твое золото послужит людям, и о тебе будут вспоминать с благодарностью.

Чтобы снять оковы, мне хватило легкого движения пальца. Старый Вильмо растворился в воздухе — вроде бы только что был здесь, и уже никого нет. Хельга оторопело посмотрела на меня — у нее на языке плясала тысяча вопросов, и она не знала, какой задать первым.

— Пора браться за инструменты, — произнес я. — И разламывать стену.

* * *

Хельга

— Удивительно, просто удивительно!

Узнав о том, что призрак старого Вильмо рассказал Анарену про клад в стене дома, Исмо тотчас же схватил шапку и побежал к Енко — докладывать о том, какое счастье привалило поселку. Поселковый староста примчался в дом как раз в тот момент, когда Анарен вооружился одним из своих артефакторских инструментов и хрусталинкой на цепочке и бродил вдоль стен лаборатории, постукивая по ним и вслушиваясь в то, что творится в их глубине. Мы с Кейси стояли чуть в стороне, и я слышала, как девушка едва слышно читает молитвы.

Сегодня привидение было уже не таким страшным. Надо будет это запомнить: когда встретишься с чудовищем во второй раз, то поймешь, что привыкаешь к нему. Пусть принцесса Эрна скажет об этом какому-нибудь своему робкому спутнику.

— Какая смелость! — Енко только что руками не всплескивал. Должно быть, он ни разу в жизни не видел артефактора за работой. — Сковать призрака и узнать его секрет!

— А вы бы не хотели узнать какую-нибудь тайну? — с улыбкой осведомился Анарен. Енко отмахнулся и посмотрел в угол в поисках иконы.

— Да Господь с вами, я бы от страха на месте умер, — признался он. — Сам бы стал привидением, ходил бы потом туда-сюда… Ох, нет уж! А вы вообще не испугались!

— Известное дело, опыт, — поддакнула Кейси. Покосившись в окно, я увидела, что за воротами собирается народ, не зная, чему больше удивляться — то ли цветущей яблоне в нашем садике, то ли тому, что сейчас ссыльный артефактор выковыряет из стены клад старого скряги. Торопясь к поселковому старосте, Ивси рассказал об этом и встречным, и поперечным.

— Старый Вильмо хотел, чтобы деньги пошли на добрые дела, — проговорил Анарен, легонько стуча по стенам. Кристалл артефакта в его руке наливался то желтым, то белым. — Предлагаю пустить их на артефакты для поселка. Или купить что-нибудь нужное.

По всем законам, Божеским и человеческим, это был бы наш клад. Даже заключенные могли оставить себе то, что находили в своих камерах. Но Анарен был прав — есть такие вещи, которые лучше отдать и получить взамен уважение и почет. Енко энергично закивал — он, видно, уже придумал, как распорядиться денежками. У таких они буквально липнут к ладоням.

— Отличная мысль! — одобрил он. — Лишь бы только старый Вильмо не наврал, и деньги и правда…

Он не договорил. Анарен снова стукнул костяшкой пальца, и часть стены скользнула в сторону, открывая темноту тайника. Кейси, которая стояла рядом со мной, даже ахнула от удивленного нетерпения, а я ощутила тот зуд, который охватывает любого гнома, когда рядом возникает хоть что-то похожее на клад.

Там было золото. Я его чувствовала.

— Не соврал, — Анарен запустил руки в тайник и извлек оттуда ларец размером с толстую книгу. Енко едва в ладоши не захлопал.

Ларец водрузили на стол. Потемневший, запертый на проржавевший от времени замочек, он так и звал: откройте меня, загляните внутрь! Мне сделалось грустно. Что должно владеть человеком, чтобы он вот так копил, забывая о человеческом в себе? Гномы тоже известные скряги и скопидомы, но вот так сидеть на золоте и травить родных, потому что можно сэкономить — нет, это не по-гномьи и вообще не по-правильному.

Анарен дотронулся до замка — от его пальца потекли золотистые искры, и замок рассыпался ворохом сверкающих пылинок. Енко подошел к столу, боясь хоть что-то упустить, Кейси и Исмо уважительно держались чуть в стороне. Анарен открыл ларец, и нам сверкнули сокровища старого Вильмо.

Золота было немного — всего дюжина монет. Серебра было побольше — вынимая добычу из ларца, Анарен и Енко насчитали двадцать пять монет. Остальное было медью, и вот меди было много, на несколько сотен крон. Пересчитывая монетки, Енко сказал:

— Он, я так понимаю, собирал медяки, потом менял на золото и серебро. Для обмена надо ехать в Вантараму, там банк, а старый Енко много лет никуда не выбирался.

— Должно быть, постепенно его стала мучить мысль о том, что на проезд придется потратить деньги, — усмехнулся Анарен. — Ну что, господин Енко, золота и серебра здесь достаточно для артефактов. Медь в моем деле не нужна, так что официально передаю находку вам для нужд поселка.

Енко с удовольствием сгреб деньги обратно в ларец, и я решила, что он готов прикарманить полученное добро — очень уж выразительным было его лицо. Знала я такую породу — люди, похожие на Енко, никогда не упустят ни своего, ни тем более, чужого.

— Как артефактор я обязан заявить о находке, таков порядок. С полным и подробным ее описанием, — продолжал Анарен, и я с трудом сдержала усмешку: ловко же он разрушил планы Енко по прикарманиванию клада старого Вильмо! — Вы как поселковый староста должны будете подписать и заверить мое письмо.

— Да, да, — согласно закивал Енко, стараясь скрыть волнение. — Мы все законопослушны, чужого нам не надо. Да и крышу на школе давно пора перекрыть, денег тут для этого достаточно. То-то господин Яккинен будет рад!

Ясно, что он хотел бы перекрыть крышу собственного дома, но Анарен дал понять, что во всем будет действовать по закону — а с законом и ссыльными, которые его знают, лучше не связываться.

— Вот и доброе дело! — обрадовалась я. — Думаю, теперь старый Вильмо наконец-то обретет покой.

* * *

Анарен

Следующие три недели прошли в провинциальной тишине и спокойствии.

Днем я работал над артефактами и постепенно Хаттавертте превращался не в покинутый Богом уголок на краю географии, а в место, в котором можно жить в комфорте и удовольствии. Все дома теперь обогревались не хуже столичных, местный доктор решил, что может забыть о простудах и воспалениях легких, а кошки лениво зевали на крылечках — делать им было нечего, крысы ушли. По вечерам мы с Хельгой гуляли, изучая окрестности, по ночам занимались любовью, и кажется, впервые в жизни у меня все шло правильно.

Я будто бы окончательно нашел свое место — и, глядя на Хельгу, понимал, что она чувствует то же самое.

Возможно, это и было счастье. Тихое, спокойное, вдалеке от королей, секретных служб и покушений. Максим ничего не писал, хотя я ждал его письма, и иногда я начинал думать, что было бы неплохо остаться здесь навсегда. Ну а что ж? У меня достаточно средств, чтобы жить в Хаттавертте со всеми удобствами, и достаточно таланта, чтобы и остальным людям рядом со мной было хорошо.

На деньги старого Вильмо начали ремонт школы. Господин Яккинен заглянул ко мне, искренне поблагодарил и, вручив пирог с рыбой, который приготовили ребята, негромко заметил:

— Очень хорошо, что вы нашли способ справиться с Енко. Он никогда бы не отдал этот клад людям.

Я понимающе кивнул. Письмо с описанием найденного клада было отправлено в Министерство артефакторики, как и полагается, и я знал, что его там и используют, как полагается — в уборной. Сбережения старых скряг никого не интересовали.

Потом пошел снег — и я заметил, что Хельга сделалась угрюмой. Очередная книга о принцессе подошла к концу, и я предположил, что моей женой владеет тоска писателя, который не желает расставаться с полюбившимися персонажами. Она будто бы вслушивалась в какие-то голоса, которых я не слышал, и это не могло не тревожить? Вдруг это какая-то гномья болезнь? Но на все мои вопросы Хельга только отмахивалась и в конце концов сказала:

— Я обязательно расскажу. Но не теперь.

Я даже к доктору заглянул — уточнил, не была ли у него моя жена. Может, Хельга ждет ребенка? Почему бы нет — когда я думал, что у нас родятся дети, то эта мысль вызывала у меня двойственные чувства: почти невесомую радость и тревогу. Но к врачу Хельга не ходила.

Все выяснилось в тот день, когда на Хаттавертте обрушилась первая, по-настоящему зимняя метель. Я никогда не был на севере, о зимней непогоде читал только в книгах, и теперь был просто зачарован белой завесой, которая рухнула на поселок. Все исчезло — стоя у окна, я смотрел на плотную белизну, и, кажется, в мире больше ничего не осталось, кроме завывающего ветра, растрепанных снежинок и твердой морозной поступи. Соседние дома растворились в метели. Кейси, ежась и ругая зиму, готовила ужин, Исмо попросил меня разрешить ему переночевать — я позволил, не идти же куда-то в такую погоду!

А Хельга вышла из комнаты, сделала несколько шагов и упала.

Когда я увидел, как она рухнула на старый ковер, то во мне что-то оборвалось — кажется, я никогда и ни за кого так не волновался. Я бросился к ней, подхватил на руки — Хельгу наполняла мелкая простудная дрожь, глаза закатились под веки, и Исмо, который кинулся на помощь, засыпал меня вопросами:

— Что ж делать? Это какая-то гномья болезнь? За доктором бечь?

Уложив Хельгу на кровать, я схватил свою коробку с артефактами — выбрал анализирующую пластинку, дотронулся до ее лба, который покрылся крупными горошинками пота, и Хельга простонала сквозь зубы:

— Убери. Печет.

Чтобы гномка просила убрать золото? Да быть такого не может… Снег сделался еще гуще, и я почувствовал, как меня охватывает липкая беспомощность. Прибежала Кейси, плеснула Хельге в лицо пригоршню воды, словно пыталась успокоить — и это, вот удивительно, помогло! Хельга обмякла на кровати и едва слышно прошептала:

— Жила идет. Ползет с Северного океана, вышла с его дна.

— Какая жила? — спросил я. Сел рядом, сжал ее руку — Хельга вдруг сделалась совсем маленькой и хрупкой, словно фарфоровая кукла. Даже огонь ее волос будто бы потемнел. Кейси и Исмо вопросительно смотрели на меня, ожидая объяснений, но я понятия не имел, что происходит.

Если мы все-таки останемся в Хаттавертте, то нам нужен гномий врач для таких вот случаев.

— Жила лунного серебра, — ответила Хельга. На ее посеревшие щеки потихоньку возвращался румянец, она сжала мою руку и вздохнула: — Редкая штука. Некоторые гномы ее чувствуют.

Исмо натурально разинул рот.

— Лунное серебро? — переспросил он. — Ой, я читал про него! А это как же? Оно к Хаттавертте идет?

Хельга посмотрела на него так, словно обрадовалась, что ее наконец-то кто-то понял. Я читал о лунном серебре — металле удивительной легкости и ковкости и такой же удивительной редкости. В музеях можно было увидеть украшения и оружие из лунного серебра, но разработок давным-давно не велось.

— Идет, — кивнула Хельга и добавила, взглянув на меня: — Я привыкну к нему, все будет хорошо. Ох, это огромная жила!

— Если тут начнутся разработки, то Хаттавертте станет уже не поселком, а городом, — сказал я и спросил: — Как ты себя чувствуешь? Что болит?

Пальцы Хельги сжались на моих.

— Ничего, просто я вся какая-то вареная. Анарен, немедленно напиши моим родителям! Пусть приезжают. Без гномов тут никак.