Глава 14

Хельга

Конечно, в Хаттавертте слетелась целая толпа разного народу. На наше счастье первыми примчались гномы из Подгорья: узнав о том, что к Хаттавертте ползет лунное серебро, они похватали пожитки и рванули сюда. У гномов есть особая королевская привилегия на разработку недр, и моя семья не собиралась упускать свой случай. Увидев родителей, брата и сестер, которые вышли из вагона, укутавшись в шубы, я наконец-то успокоилась.

Там, где гномы, все будет в порядке. Иначе и быть не может.

Мартину сделалось дурно, и он едва не упал на перрон. Исмо, который не отходил от нас с Анареном, поддержал его — Мартин устоял, кивнул, благодаря за помощь, и важно сообщил:

— Да, жила знатная. Скоро пробьется аж до поверхности, можно собирать и не наклоняться.

Гномы, которые высыпали на перрон, вскинули руки к небу, издавая довольные возгласы. Поселяне смотрели на них с удивленным любопытством — на новое место мои соплеменники прибыли в лучших одеждах, в самых дорогих мехах, украсив косы и бороды золотом и клановыми драгоценными камнями. Даже пьяница Олав, который провел время в дороге, клянясь в вечной любви пивному бочонку, принарядился.

Енко, который потирал руки в предвкушении богатой добычи, пригласил гномов устраиваться на ночлег. Скоро в Хаттавертте застучат топоры — гномы начнут строить жилища, а пока их распределили по домам поселян. Мои родители, брат и сестры, разумеется, размещались в нашем доме — я невольно отметила, что неженатые парни Хаттавертте смотрят на гномок с нескрываемым интересом.

Неудивительно. Люди не обладают такими предрассудками, как эльфы, а хорошая жена — это то счастье, которое не следует упускать. Эльза и Марика важно поправляли косы и стреляли глазками, показывая, что они не против познакомиться с достойными кавалерами. Пусть глушь — и в глуши светит солнце и живут приличные люди.

— Хорошее место, — одобрил отец, когда мы прошли по чистым и сухим дорожкам Хаттавертте и поднялись по ступенькам в дом. — Холодно, конечно, ну да ничего, труд да денежки согреют. И железка протянута, тоже хорошо. По ней нам сюда все привезут, что только ни попросим.

Вечер ушел на то, чтобы всех разместить и накормить. Увидев Исмо, который, похоже, решил у нас навеки поселиться, Эльза и Марика решительно оттеснили Кейси от кухонного стола и печи: оценив запасы в шкафах, они взялись за дело сами.

— Очень по-гномьи, — сказала я Анарену. — Неизвестно, будет ли он женихом, но себя надо показать сразу и с лучшей стороны.

Анарен понимающе кивнул. Исмо смотрел на гномок и глаз не мог оторвать — так плавно они двигались, так смело и бойко смотрели. А вот Кейси была явно недовольна тем, что в Хаттавертте приехали энергичные барышни. Конечно, она ничего не сказала по поводу понаехавших, лишь заметила:

— Не по-людски вот это вот все, чтобы гости у хозяев стряпали.

— Так мы и не гости! — парировала Эльза, которая всегда и во всех девушках видела конкуренток. — Мы тут теперь живем, а не гостим!

Кейси насупилась, а Исмо довольно заулыбался.

— Милые барышни, а что же вы это такое готовите? — спросил он. Услышав, что их называют милыми барышнями, Эльза решила окончательно брать быка за рога — бросив на Исмо опаляющий взгляд из-за крутого плеча, она мелодично пропела:

— Рыбку по-гномьи, дорогой! Форель тут у вас просто загляденье! Так вот мы сейчас ее обжарим до корочки, потом помидорок с сыром бросим — ты пальчики не оближешь, а до локтей обгрызешь! А на гарнир картошечка в горчичном соусе — сверху у ней корочка, а внутри мягко да пышно!

Марика подбоченилась, улыбнулась, всем своим видом показывая, что мягко и пышно здесь не только у картошки. Мне оставалось только надеяться, что я не умру со смеху от такого зрелища. Исмо обернулся ко мне и спросил с искренней мольбой:

— А можно я Петера приглашу? Младшего своего? Уж такой он охотник до картошки, ел бы ее целый день!

Я разрешила, и Исмо помчался за братом. Кейси хмуро вспомнила о неглаженом белье и удалилась с видом королевы в изгнании. Марика проводила ее задумчивым взглядом и спросила:

— Хельга, а чего это она надулась? Или ей картошка с рыбой не по душе?

— Ей не по душе, что вы парню глазки строите, — ответила я. Эльза фыркнула.

— Ну вот еще! Стоит парень ничейный, а мы должны глазами хлопать? Раньше ей надо было его хватать, теперь все — приехали прекрасные барышни.

— Вот именно, — поддакнула Марика, отправляя в кастрюлю очередную очищенную картофелину. — Ни фигуры у нее, ни волос нормальных, а все туда же, за женихами!

Косы у Марики удались — рыжие, длинные, они были толщиной с мою руку. Кейси, конечно, не могла такими похвастаться. Мы дружно взялись за готовку, а я не могла не думать о том, что сказал старый Вильмо.

К нам должны были приехать волки в овечьих шкурах — и я пыталась понять, кто это может быть. Конечно, не гномы из Подгорья: мои сородичи не бывают подлыми, никто из них не желает нам зла. Но жила лунного серебра — это то, что считается национальным достоянием, и король этого не упустит. Из моего письма, которое я отправляла родителям, он уже знает обо всем и потирает ладоши в предвкушении не хуже поселкового старосты Енко. Удивительно даже, почему сюда до сих пор не приехал кто-то вроде Максима Вернье.

Или у Максима и короля сейчас есть дела поважнее жилы лунного серебра?

Ничего, разберемся. Теперь, когда рядом были гномы, я не сомневалась, что мы с Анареном со всем сумеем справиться.

* * *

Анарен

Максим приехал через два дня. К тому времени жила лунного серебра подобралась к поселку, и сородичи Хельги начали разработку, погружаясь в землю. Поселяне забыли о своих делах и заботах — всем было интересно посмотреть на то, как одни гномы стучат топорами и пилами, готовя временный вход в шахту, а другие вгрызаются в грунт. Зрелище и правда было захватывающим. Эльфы обожают золото, но я никогда не видел, чтобы у кого-то из них было такое же алчное выражение лица, как у тех гномов, которые работали у Хаттавертте.

Поселянки подсуетились: развернули рядом с местом работы что-то вроде столовой. Я набросил на нее заклинание, защищая от снега, и работа закипела: в больших кастрюлях забурлил суп, на плитах весело зашкворчала рыба с картошкой — среди гномов было много одиноких и неженатых, и жительницы Хаттавертте решили, что незачем пропадать таким замечательным мужчинам.

Трудолюбивые, хозяйственные, сильные — что еще нужно для крепкой семьи? Впрочем, Хельга отнеслась к прекрасным поварихам весьма скептически.

— Ох, это не те гномы, за которых надо выходить замуж, — сообщила она, глядя, как за столами рассаживается первая смена, которая вышла из шахты. Поселянки разливали суп по тарелкам, обмениваясь шутками и прибаутками и стреляя глазками — гномы отвечали им взаимностью, и атмосфера была теплой и искренней.

— А за каких же надо? — поинтересовался я.

— Ну если бы они были пригодны для брака, то приехали бы сюда уже женатыми, — сказала Хельга. — А раз за них гномки не идут, то явно что-то не так. Вон Альво — пьяница. Гудмунд — лентяй.

— Лентяй по вашим меркам это первый трудяга по человеческим, — ответил я. — А в Хаттавертте жизнь суровая, дамы строгие — они с ними справятся.

— Дай Бог! — ответила Хельга и вдруг обернулась и спросила: — Ой, это ведь Максим Вернье?

Старший специалист особой службы его величества действительно шел в нашу сторону. Вдалеке я услышал свист паровоза и машинально отметил, что скоро в Хаттавертте будут приезжать очень многие. Это будет богатое, интересное и привлекательное место.

Кажется, первым приехал тот волк в овечьей шкуре, о котором нас предупреждал старый Вильмо. Хельга тоже напряглась — она старалась сохранять спокойствие, но глаза так и метали молнии. Я сжал ее руку, пытаясь намекнуть, что нужно выглядеть милой и дружелюбной, совсем, как барышни в столовой, и, когда Максим приблизился к нам, весело произнес:

— Дружище, неужели это ты?

Максим улыбнулся в ответ, мы обменялись рукопожатиями, и он ответил:

— Да, это я. Решил проверить, как идут дела у ссыльных — на собственном, так сказать, печальном опыте.

Это был Максим — но его голос был голосом незнакомца, сиплым, едва различимым.

— В каком смысле? — Хельга была удивлена по-настоящему. Улыбка Максима сделалась еще шире, но глаза остались печальными. Я увидел на его шее светлеющую полосу, которая выступала из-за небрежно завязанного шарфа — такую борозду могла оставить только веревка. Его душили? Пытали? Или пробовал повеситься?

Вопросов сразу же увеличилось.

— В том, что я теперь такой же ссыльный, как вы, — ответил Максим. — Видите ли, в чем дело, я принялся копать, узнавая, кто стоит за покушением на его величество, и закопался так глубоко, что вышел на очень важных людей. Очень важных и близких к короне.

— И им не понравилось ваше любопытство, — сказала Хельга. Максим кивнул и, оттянув шарф, показал на свою шею.

— Так не понравилось, что на меня надевали галстук святого Иосифа в пыточных, — объяснил он. — Пытались выбить признание в том, что я работал с тобой и подсунул его величеству тот артефакт.

— А вы? — спросила Хельга. Кажется, она сейчас искренне сочувствовала Максиму — ну или просто хорошо делала вид. Гномки не страдают лопоухой доверчивостью и не едят все, что им пытаются скормить.

— А я молчал. До тех пор, пока не вмешались мои покровители. Галстук сняли, меня отправили сюда. Пожизненно, без права на возвращение.

Максим выглядел спокойным и говорил со светской небрежностью — но за этим спокойствием жила неподдельная горечь и тоска. Зачем бы ему притворяться, ехать сюда самому, когда на разработку лунного серебра сейчас съедутся журналисты, зеваки и чиновники, и среди них может затесаться кто угодно — неприметный, но знающий свое дело. Да и зачем кого-то вообще к нам засылать? Я хороший артефактор, но не единственный в королевстве. Меня выкинули на север для того, чтобы забыть.

— Сочувствую, дружище, — искренне произнес я. — В нашем доме сейчас разместилась семья Хельги, но для тебя найдется комната.

Друзей надо держать близко. Врагов — еще ближе. А я пока не определился с тем, кто для меня Максим, все еще друг или уже враг. Но след на шее выглядел настоящим, а не дешевым гримом для дешевого спектакля — и я не хотел заранее делать выводы.

— Буду тебе признателен, — улыбнулся Максим, и в его взгляде мелькнуло что-то очень далекое и невыразимо горькое. — И попрошу твоей помощи как артефактора.

— Все, что угодно, — ответил я, и мы пошли в сторону домов. Над крышами вился дымок, пахло зимой, пирогами и предвкушением нового года.

— Галстук святого Иосифа чуть не переломал мне гортань, — ответил Максим. — Если у тебя есть исцеляющие артефакты… то они будут кстати. Очень кстати.

* * *

Хельга

Полоса на шее была настоящей. Я в этом разбираюсь. Однажды троюродный брат сестры наших соседей пытался повеситься от того, что его возлюбленную отдали замуж за богатого и важного гнома — веревка оборвалась, и петля оставила на шее бедолаги как раз такой след, какой сейчас красовался на коже Максима.

У родителей Анарена было достаточно денег, чтобы его не пытали. У Максима, как видно, с деньгами было туго, а фонд былых заслуг его начальство закрыло и запечатало. Но я все равно ему не доверяла. И дьявол цитирует Святое писание, если ему это выгодно, и офицер из особой службы может пойти на то, чтобы его придушили — и потом втереться в доверие к нам с Анареном.

Впрочем, зачем бы ему это вообще делать? А вот зачем: Анарена сослали на север, но не забыли о нем. Он был опытным артефактором — а такие силы и знания, как у него, не будут прозябать в глуши. Значит, всегда найдутся те, кто решит их использовать — а для этого надо, чтобы Анарен доверял. Тут может быть только дружба и доверие. Дальше ссылать нас уже некуда, так что угрозами и запугиванием ничего не добьешься.

Я невольно задумалась о том, какой удивительной была наша история. Все началось с того, что я искала работу, а Анарен не хотел жениться на той, которую ему подсовывали родители — и вот мы ссыльные на севере, но здесь не так плохо, как может показаться. Остается сохранять благоразумие и ничего не испортить.

С такими вот мыслями я пришла на кухню — там все рассаживались обедать. Мои сестры и Кейси проворно накрывали на стол, родители, Максим и Анарен придвигали к себе тарелки, и, сев рядом с мужем, я услышала, как отец спрашивает:

— И что там в столице говорят по поводу лунного серебра? Пусть имеют в виду: это гномье право, это только наша разработка.

Максим улыбнулся. Когда мы пришли в дом, то Анарен первым делом выдал ему исцеляющий артефакт — теперь полоса на его шее была почти незаметна, а когда он заговорил, то голос звучал вполне привычно.

— Не думаю, что кто-то посягнет на гномьи права. Но сами понимаете: все лунное серебро вы себе не заберете.

— Мы и не претендуем, — ответил отец. — Гномы всегда были лучшими добытчиками, а знаете, почему?

— Почему же? — улыбнулся Максим. Я удивленно поняла, что он как-то сразу нашел общий язык с моим отцом — а это было сложное дело. Но вот ведь: они сидят рядом и беседуют, как два достойных джентльмена. В тарелках остывал ароматный суп с сыром, горохом и копченостями, но они, кажется, забыли о еде.

— Потому что мы любим то, что скрывает в себе земля, — с достоинством ответил отец. — И она любит нас за это. А когда любишь, то не обязательно владеть — надо иметь возможность дотронуться.

Максим понимающе усмехнулся. Мать махнула рукой, сказав что-то: «Ну вот, завел старую песню».

— Наверно, в этом и есть подлинная любовь, — заметил Максим. — И к земле, и к своему делу.

— Вот! — одобрительно кивнул отец. — Вы понимаете. Пекарь же не хранит свои булки да плюшки при себе — он выставляет их на прилавок, чтобы все могли купить. Так и с гномами. Одним словом, пусть никто в столице даже не надеется: к разработке мы никого не подпустим.

— В этом никто не сомневается, — ответил Максим, и я хмуро подумала, что это может быть просто вежливость — но он может искать союзников и друзей. Станет здесь хорошим и милым для всех, все будут на его стороне, и Анарен сам не заметит, как станет делать то, что ему прикажут. — Уверен, что Хаттавертте расцветет вместе с гномами.

— Ну, я на это рассчитываю, — отец попробовал-таки супа и довольно кивнул: суп и правда удался. — Место здесь хорошее, воздух свежий, красота. А к северу озера. Почему сюда не ездят туристы?

Максим только плечами пожал.

— Наверно, об этом надо спросить поселкового старосту. Но если этот край расцветет, то за туристами дело не станет.

— Хорошо, — важно кивнул отец. — Тут, я так вижу, денежки-то на земле валяются. Знай только собирай. Гостиницу построить, ресторанчик приличный — и приходи, кума, дивиться. Вернее, приезжайте, господа, на природу!

Мать улыбнулась. Отец любил что-то представлять — но он никогда не был бездумным прожектером. Если он что-то воображал, то потом обязательно воплощал в жизнь: таким манером он выстроил трехъярусный дом в Подгорье, и я не сомневалась, что он превратит Хаттавертте в курорт — очень уж сверкали его глаза.

В это время в дверь позвонили. Кейси метнулась открывать и вскоре вернулась с каким-то бумажным пакетом. Взглянув на него, я почувствовала, как в животе заворочался ледяной ком — почему-то мне показалось, что его содержимое изменит мою жизнь.

Не знаю, почему я так подумала. Но ощущение было таким, словно я стояла на самом краю проруби — и готовилась сделать шаг вперед.

— Это вам, госпожа Хельга, — важно сообщила Кейси и встревоженно добавила: — Из самой столицы! Вон, печать столичной почты проставлена.

За столом воцарилась тишина. Я взяла пакет, глядя на свое имя, написанное незнакомым почерком — держала его так, как держат бомбу, готовую рвануть в любое время. Эльза не выдержала первой — если бы она не заговорила, то я так и сидела бы с пакетом в руках, оцепенев в предвкушении новых неприятностей.

— Хельга, что там? Кто тебе пишет из столицы? — спросила она. — Открывай же!

Я посмотрела на Анарена — тот кивнул и вдруг улыбнулся так, словно понял, что внутри. Тогда и я поняла — и мой страх сменился радостью, которая окатила меня соленой морской волной.

Вскрыв пакет, я увидела дорогую гербовую бумагу — на такой заключали договоры в королевстве, и «Геллерт и Маркони» как раз и прислали мне такой договор.

— Они прочли мою рукопись, — прошептала я, не узнавая своего голоса. Золотистый лист сопроводительного письма трясся в пальцах. — И прислали договор на издание. И хотят все книги, которые я уже написала…

В следующий миг я разрыдалась так, что Анарен обнял меня и заговорил что-то неразборчивое и ласковое — то, что говорят плачущим детям, пытаясь успокоить их. А я уткнулась лицом в его плечо, плакала, и в голове плавала лишь одна мысль:

«Победила. Я победила. Я смогла».