Глава 3
Влад
Смотрю в монитор, а веки тяжелые. И день тяжелый.
Дрянь — день этот, и погода дрянь. И сам я тоже… хмм, так, пора заканчивать философствовать.
— Еще два по сто, и можно выходить, — в последнее время мерзкая привычка разговаривать с самим собой не оставляет, хотя обращаюсь я не к себе.
К ней обращаюсь, рядом Веру чувствую всегда. А сегодня особо остро, будто растворилась она в этом дожде, в этой серой погоде, которую фиолетовыми штрихами раскрасила, и битым стеклом по моей душе прошлась так, что раны до сих пор кровоточат.
— Интересно, тебе понравился бы Питер? — подошел к окну с бокалом, в голове рабочие вопросы смешались с картинами этого дня, и с каре-золотыми глазами, блеск которых я уловил. — Чертова Вера, оставила бы ты меня!
Можно ли еще больше любить человека после смерти?
Можно ли еще больше ненавидеть?
Можно. Убеждаюсь в этом каждый день и каждую ночь, каждое проклятое утро, когда снова вспоминаю, что ее больше нет.
— Ты пропала без вести, — налил еще сто поверх тех двухсот, которые выделил себе как допинг, чтобы до ночи дожить. — Обломки пианино нашли, тряпки твои нашли, фотографии обгоревшие, а тебя — нет. Так оставь меня в покое!
Вера… Вера не меньшая дрянь, чем я сам, и не стоит обожествлять ее образ, хотя тянет иногда. Всегда тянет, но разум пока со мной, пусть и алкоголем затуманен. И я помню все, что Вера натворила, помню ее смех, помню ее пальцы на моей спине, стоны…
— Сука, — бокал разлетается об пол на осколки, под ногами стеклянная крошка и виски, а я понимаю, что пора уходить.
К людям пора выйти, иначе я окончательно двинусь. Даже на нравоучения отца согласен, на что угодно, лишь бы не это черное одиночество, которого всегда искал, а получив не оценил.
Дерьмо это одиночество.
Вышел, легкие наполнил запах озона, на языке вкус виски и грозы, и меня ведет, шатает, как вусмерть пьяного… да я и есть пьян, я почти покойник. Гребаная лгунья умерла, пропала, и я вместе с ней пропал.
Что-то не то.
Помимо озона пахнет знакомой цветочной сладостью, такой на стыке лета и осени в садах аромат стоит, так Вера пахла. Вера…
Она.
Стоит. Вся в черном: платье цвета вороного крыла, шоколадные волосы черным отдают, а губы красные, будто в крови или в ее любимом вишневом соке, который я лишь с ее губ любил пить. И взгляд ее невозможный — золото и злость.
— Вера, ты… какого хрена? — все, что могу я сказать, иду к ней как сквозь туман, а сердце сейчас разорвется.
Я звал, и она пришла, я ведь постоянно звал, только этим и занимался. Вслух, и мысленно, и ночами в своих уродливых снах лишь она была, и вот, стоит, и губы кривит усмешка.
Недовольна моими словами.
Галлюцинация.
— Пошла вон!
— Да ты пьян, Влад, — она отошла на шаг, не позволяя к себе прикоснуться. — Не трогай, мертвых нельзя касаться, разве ты не знаешь?
Она не мертвая, я ведь чувствую жар ее кожи, вижу тень от фигуры, и отражение фонарей в любимых, ненавистных глазах. Сердце заходится, сердце сейчас остановится, не выдержав этого безумия — у меня белая горячка?
Похер. Галлюцинация, бред, призрак, мать ее, мне необходимо дотронуться до Веры, поцеловать ее ягодные губы, сжать до синяков… да хоть кончиками пальцев бы к ней прикоснуться, и если я сошел с ума, если я сбрендил, то так тому и быть, и я охренеть как рад этому.
— Ты жива. Жива, — выдохнул, и почти схватил ее. Шаг, еще, и еще, а она ускользает от моих пьяных глаз, сливается с ночью, мельтешит у меня перед глазами, и смеется весело. А затем я чувствую ее руки, обнявшие меня со спины — так Вера делала, подойдя ко мне, когда я стоял у окна, и думал о ней, о том, что будет с нами, когда я за сестру отомщу.
Как выяснилось, ничего. Пустота.
А сейчас вот руки ее, мимолетное объятие горечью плещет, и прикосновения больше нет, исчезла Вера, черт бы ее побрал.
— Стой! Стой, Вера, подожди, — оборачиваюсь, ведет еще сильнее, опьянел от ее призрачной близости и от собственного сумасшествия, а впереди фигура ее — узнаю из миллиарда, и я за ней, не видя ничего и никого.
И не замечая визга колес, лишь лобовое стекло, а затем приходит темнота.
И Вера.
Вера
Колеса завизжали, царапая асфальт, сигналы машин оглушили, и я обернулась. Обернулась, чтобы увидеть мощную фигуру Влада, отлетевшего от удара авто.
Что я наделала? Дьявол, что же я наделала! Он же пьян был, а я…
— Влад, — думаю, что кричу, но я шепчу, в горле будто кровь, и я ног не чувствуя, несусь обратно, к нему. — Влад!
— Эй, я не виноват, ясно? Все видели? Он сам выбежал на дорогу, светофора нет, пешеходки тоже, я не виноват, если что, — заорал на всю улицу тот, кто Влада сбил.
И он прав.
Не водитель виноват, а я. Поиграть захотела в призрака, я ведь именно призраком и чувствовала себя весь этот год — ни живой, ни мертвой, застрявшей на Земле, и не вырваться из оков мыслей, связавших меня, как пленницу.
Поиграла.
— … в тюрьму не сяду, у меня видеорегистратор зафиксировал…
— Скорую вызовите! Скорее же! — закричала, и на колени упала перед Владом, боясь увидеть самое страшное.
Что своего я добилась, и еще один из семьи Гарай на моих глазах умрет. А если Влада не станет, то и мне не жить, и я отчетливо это осознаю. Люблю, права Катя, люблю нездоровой, больной любовью, которая не счастье, а наказание, которое я заслужила.
И больно хочу сделать, но не убить, не чтобы Влад умер. Только не он!
— Пожалуйста, только живи, — прошептала, и, наконец, дотронулась до его лица — бледного в свете фар и фонариков от мобильных телефонов собравшихся зевак. — Ты ведь не оставишь меня? Я не справлюсь без тебя, я уже не справилась…
Глупости срываются с языка, глупости в мыслях, каша полная. Веду пальцами к губам Влада, и чувствую дыхание, о Боже мой! Он жив!
— Дура! Вера, чтоб тебя, сваливаем отсюда, быстро, — Катя подбежала, волшебство момента разрушила, и тянет меня. — Вставай, и пошли.
— Нет, Влад ведь…
— Да пусть сдохнет этот Влад, велика потеря, — с неожиданной агрессией выплюнула подруга.
И я захотела ее ударить. Впервые в жизни захотела причинить боль кому-то помимо Влада, за слова эти гадкие. Да как она может? Но я не бью, я не оборачиваюсь даже, продолжая на коленях стоять и лица любимого касаться, еле сдерживая себя, чтобы не упасть ему на грудь, и в рыданиях не забиться, требуя, чтобы встал.
— Я не оставлю его, а ты иди, Кать.
— Ты говорила, что не ненавидишь, ты разве не этого добивалась, дура? Да сейчас скорая приедет, полиция, и тебе крышка, — Катя сильнее, ей почти удалось оттащить меня от Влада. Почти. — У тебя паспорта нет, здесь камеры повсюду. Обвинят не водилу, а тебя, если что с этим скотом случится.
— Пускай.
И плевать.
Пусть обвиняют. Если что случится… это ведь если Влад умрет? Тогда на все плевать, его больше жизни люблю, хотя никогда простить не смогу, и даже встреча эта наша навечно в памяти останется. И его «Пошла вон» тоже.
Подонок!
— Люблю тебя, — прошептала ему на ухо. — Слышишь, скорая уже едет, сирены слышишь, Влад? Потерпи, не умирай только.
— Пускай? — в Катю, не иначе, демон вселился сегодня, она за волосы меня дергает, и слезы с новой силой из глаз льются уже не только от душевных мук, но и от физических. — А Полина, а? О ней забыла? А обо мне? Я ради тебя все бросила, поехала с тобой, а стоило этому мудаку появиться, так ты готова всех бросить? И дочку и меня? Еще раз говорю, тебя во всем обвинят, так что вставай!
Катя сошла с ума.
И я сошла с ума, раз про Полю забыла. Ей одной я обязана — девочке своей, которой обещание дала в день ее рождения, клятву дала, что никогда не оставлю, не брошу, как меня бросали. А сейчас предала, пусть и в мыслях, но предала родного ребенка.
Встала с мокрого, прохладного асфальта, и на негнущихся ногах сделала пару шагов к лысоватому водителю злополучной машины.
— Его зовут Владислав Гарай. Владислав Евгеньевич Гарай, — хрипло повторила я второй раз. — Скажите в скорой, и пусть отцу его позвонят. Телефон найти несложно.
— А ты куда, пигалица? — проорал мне вслед водитель, но мы с Катей побежали прочь, под вой сирен карет скорой помощи и полиции.
Куда я?
К нашей дочери.
Влад
Вера шептала мне что-то неясное, и слова ее унес ветер. Вера лицо мое гладила, эти прикосновения я узнаю всегда, отличу от миллиона других — они забирали боль, они давали иную боль, более мучительную и жесткую.
Музыкальные, длинные пальцы мимолетно пробежались по моей коже, и исчезли.
Как и сама Вера. Снова.
И пришла боль, а с ней снова она явилась, издеваясь надо мной: то рядом оказывалась, не прикасаясь, то уходила, а я, как идиот, звал, звал, звал… И когда стало совсем невыносимо, я открыл глаза.
— Ну наконец-то, — первое, что я услышал, это голос отца, бьющий по голове набатом. — С возвращением, сын.
С возвращением?
Закрыл больные, почти ничего не видящие глаза, пытаясь в себя прийти, и понять, что за херня происходит. Я работал. И пил. Это я помню, дни однообразны, и этим я весь год занимался: утром, днем и вечером я филиал поднимал, а ближе к вечеру я поднимал стакан, чтобы к ночи свалиться без мыслей.
Без чувства вины и утраты.
— Я напился. Ты меня в клинику сдал? — голос хриплый, глаза открывать противно, да и само самочувствие мерзкое: голова раскалывается, да еще и эта тошнота позорная.
Полное дерьмо — вот как можно охарактеризовать мои ощущения. Полное. Мать его. Дерьмо.
— Ты под машину попал. Сотряс у тебя, Влад, и пара синяков. Правду говорят про пьяных, — отец хохотнул, а я чуть не заорал от громкого смешка, он мне в мозг иглой впился, — был бы трезвым, так легко бы не отделался. А так всего лишь сотряс, скоро выпишут.
Сотряс.
И я попал под машину… под машину… и воспоминания обрушились огненной лавой: золотые глаза Веры, полные злости, ее руки на мне, ее близость, и визг колес. Вера, она же умерла, я на самое дно скатился, заливая боль выпивкой, и место мне в психушке, раз из-за глюка под машину попал.
Призрак, не человек, нет ее.
Но тем не менее, я прошептал с наслаждением ее имя:
— Вера…
— Она самая. Вера, — отец зол, он не смакует ее имя, а выплевывает. — Дрянь эта Вера, жаль, что выжила. Но ничего, мерзавку я найду, она чуть не убила тебя, идиота. Впервые рад твоей привычке бухать, Влад, но бросить придется. В этот раз алкоголь спас, в следующий — погубит.
Мне нужна тишина. От каждого слова отца голова раскалывается все сильнее, и сильнее, также как и от мыслей, но одно я уясняю точно: Вера жива. И от понимания этого пульс разгоняет застоявшуюся кровь, которая в огонь превращается, и уже почти не больно, а мучительно прекрасно.
Жива. Она жива, и я сам оживаю, пусть и медленно.
— Постой, так это Вера была? Не померещилась мне, да? — сел на кровати, стряхнув руку отца, и за голову схватился. Но хрен я теперь лягу, не после такой сумасшедшей новости. — Да не молчи ты! Я из офиса вышел, ее увидел, но уверен был, что…
— Что белая горячка накрыла, — перебил отец раздраженно. — Да жива она, еще раз говорю, я по камерам проверил. Стояла, выжидала пока ты выйдешь, и издеваться начала, а ты повелся, как полный кретин. Еще есть запись с видеорегистратора того хрена, под колеса которого ты бросился, и над твоим пьяным телом эта сучка тоже стояла, правда, потом убежала.
— Покажи!
— В кровать ложись, у тебя сотрясение мозга, — возмутился отец. — Вылечишься, и…
— Покажи мне эту гребаную запись! Я могу и сам найти, но так выйдет дольше, а ты сам сказал, что мне нужно лечиться. Показывай, — жажда разгорается, заполняет все сознание: сейчас я увижу ее, Веру.
Она в Питере, и она жива. Но как? Сбежала?
И пришла сейчас. Ко мне пришла в первый же день, и похер, что лишь для того, чтобы поиздеваться, главное ведь, что пришла.
— Смотри, идиот. Найду я твою Веру, и за волосы притащу, раз ты так на ней помешался, чтоб наигрался, и забыл, — отец переполнен отвращением, и понять его можно, ведь я полный псих. — Весь в ненормальную мамашу пошел, узнаю это безумие…
Отец продолжил говорить, а я держал в чуть дрожащих руках планшет, и смотрел с жадностью, с диким возбуждением любовался, как хрупкая, до одури желанная Вера подбегает к моему телу и падает на колени. Жаль, лицо волосы скрыли.
Интересно, она улыбалась, глядя на меня — полудохлого? Радовалась, что шутка удалась, ведь иначе зачем ей приходить именно сейчас?
Хотелось бы надеяться, что Вере было хоть немного жаль, самую малость, и я почти верю это, наблюдая, как она наклоняется надо мной — лежащим на асфальте, прикасается к губам. Я и сейчас чувствую ее прикосновение, хотя всего лишь запись смотрю, но пальцы ее ощущаю, дыханием грею.
А потом какая-то смутно знакомая девка утаскивает Веру за собой, и обе сбегают. Вера сбегает от меня.
Снова.
Сука.
— Ее нужно найти, — быстро переслал себе на почту запись, и вернул отцу планшет. — Веру срочно нужно найти, а сейчас позови врача. Мне нужно обезболивающее, и я выписываюсь.
Поиграем, дорогая.