Глава 4. Лучший отдых — смена обстановки.

В первую минуту в новом месте я почти задыхаюсь от паники. Это не Ахаридж, малахитовая столица Махавира. И вот это жаль, честно говоря, было бы гораздо проще, если бы чудо-дверь сразу вынесла нас куда надо.

Темнота вокруг нас мягкая, густая, теплая. Пахнет люцерной и горетравником, теплой смолой и влажными лишайниками. Первые секунд пять я стою и привыкаю — бог ты мой, даже не думала, что я настолько избалованная горожанка, что убери фонари — и обычная лесная ночь уже кажется такой темной, хоть глаз выколи.

Лесная?

Да, лесная. Вокруг нас совершенно точно высокие стволы деревьев. Над нами, в их кронах величественно ветер шумит. А в стороне я точно разбираю бодрое журчание.

— Мама, где мы? — Вик нашаривает мою ладонь и крепче её сжимает.

Хороший вопрос. И как я хочу иметь на него ответ!

Для начала задираю голову, приучая глаза к ночной темноте и попутно заставляя себя разглядеть в черной хляби над головой маленькие белые искорки.

Сита, Ашена, Хайти… Эту звездную триаду нельзя рассмотреть из Завихграда, он сильно западнее расположен. А вот рядом с Махавиром — можно.

Я даже помню, как один прекрасный мужчина рассказывал одной юной ведьме легенду об этих трех ярких звездах, прозванных нагами сестрами Аспес, их змеиной богини.

Что ж, уже хорошо, что даже интуитивно я бросила выходной конец тропы примерно куда нужно, но хорошо бы это получше понять.

— Пойдем, дойдем до ручья, малыш, — произношу я, сжимая пальцы на плече Вика, — не знаю как тебе, но мне точно надо умыться.

На самом-то деле мне надо не умыться — осмотреться. Земля кажется мне знакомой, но это может быть очень обманчивое ощущение. Я пользуюсь сейчас чародейским ядром, я чувствую весь окружающий мир иначе, чем обычно. Поэтому доверять чувству магии сейчас не буду.

— А как мы ушли? — Вик снова тянет меня за рукав. — Ты что, порталы умеешь открывать? Как та тетя-ведьма, что нам с папой путь из Махавира прокладывала?

— Нет, — слабо улыбаюсь, — я так не умею. А вот ты сумеешь, когда подрастешь.

— Я? — новость приходится ему очень по вкусу. — Так это я дверь открыл? Я нас спас?

— Я же говорю, что ты самый настоящий молодчина, милый, — киваю, — если бы не ты — я бы не выкрутилась.

Не буду сейчас проговаривать, что если бы кое-кто не стал скандалить посреди дороги — я бы успела заметить Зарину и потерялась бы во дворах до того, как она заметила нас. Не настолько она зоркая орлица, чтобы за три квартала родственничков опознавать.

Ладно. Выкрутились и будет. Правда, о последствиях мне думать страшновато. По сути, я ведь мало того, что нарушила официальный запрет ковена на колдовство, так еще и применила магию против своей. Против старшей даже!

Да еще и сбежала ко всему прочему. До этой земли не достают линии силы нашего алтарного камня — я это чувствую. Значит это, что мы далеко, очень далеко от Завихграда.

Ладно. Потом подумаю, как мне аукнется стычка с Зариной. Мне нужно решить скорее вопрос с тем, чтобы Вик оказался рядом с отцом. И вот сейчас решить его быстро уже кажется невозможным.

Иду вперед, и с каждым шагом я будто пускаю в землю невидимые корни. Прорастаю во все стороны вокруг, впитываю звуки, слушаю шорохи, разбираю запахи. Ищу угрозы, конечно же. Любой лес — источник опасностей. Если рядом есть или даже была деревня — в лесу могут и гули обнаружиться, голодные плотоядные призраки. А нет гулей — так есть волколаки, дикие, неразумные оборотни, чья искра разума давно угасла под натиском звериных инстинктов. Да и вообще. Если бы в наших лесах можно было оказаться темной ночью и спокойно выйти из них живой и невредимой — не платили бы с такой охотой вольным ведьмакам или бродячим рыцарям за зачистки всяких урочищ.

Впрочем — этот лес оказывается тихим. Не находится гнезда спящих гарпий в густых ветвях над нашими головами. Не окружает со всех сторон стая волколаков. Мы просто выходим к ручью, по пути спугнув одного неразумного зайца. Уже хорошо.

— Не боишься темноты? — бросаю взгляд на Вика и охаю. Не заметила до этого, что глаза у моего сына светятся необычным синеватым светом. В нем его лицо кажется похожим на лицо настоящего гуля.

— Не-е-ет, — довольный оказанным эффектом мальчишка расплывается в улыбке, — я в темноте хорошо вижу. Смотри туда, вон там дом на дереве.

Ну, честно говоря, на дом на дереве это не особо похоже. Так. Охотничий “скворечник” — маленький сарайчик на дереве. В таких любят сидеть стрелки, караулящие дичь свысока. Я такой находки не ожидала и очень ей довольна. В “скворечнике” есть рунный круг, внутри которого можно развести безопасный огонь. У “скворечника” и крыша есть, от дождя мы если что защищены.

— Переночуем здесь, — тихо произношу, оглядываясь по сторонам, — утром осмотримся, надеюсь, сможем выйти к человеческому жилью и связаться с твоим отцом. Понимаю, ты привык к другому, но лучших условий у нас с тобой сейчас не будет.

— Ну и не надо, — бодро улыбается Вик, который, кажется, вообще не напрягается сейчас, — я все равно хотел с тобой побыть подольше. Будем считать, что у меня лесной пикник с мамой.

Господи. Лесной пикник. С мамой.

Я тут стараюсь себя не накручивать, потому что понятия не имею, как выгребать из незнакомого леса и добираться до Аджита, а для Вика это все — забавное приключение. Прелесть, на самом деле.

Отчасти — это и в самом деле слегка похоже на пикник. По крайней мере, где еще можно устроить себе королевское ложе из еловых ветвей и плаща? Плащ я запасала себе на случай, если за мной все-таки придут, еловые ветки нашлись в углу нашего временного убежища. Они были, конечно, облезлые, старые, но короткое заклинание вернуло им свежесть, будто только час назад наломали.

Ужинали тоже — чем нашлось. Опустошили флягу с ягодным чаем, употребили внутрь мой пирог, один из тех трех, что я вместе со снотворным для стражи запекала. Хорошо я запекла, однако. Своевременно.

Честно говоря, любовалась Виком почти что безотрывно. Так или иначе, но отцу я его на руки сдам дня через два, самое позднее. А потом…

Не знаю, что будет потом.

Не знаю, как жестко меня будут карать за побег и как я продолжу выкручиваться, скрывая имя Вика на гобелене. А мне ведь надо продолжать.

Вик совсем скоро растягивается на нашу с ним одну на двоих еловую лежанку, тянет ко мне руку.

— Ты мне сказку расскажешь?

— Витязь, вам двенадцать лет, — насмешливо фыркаю, приземляясь рядом, — неужто вам еще сказки рассказывают?

— Не, — витязь недовольно морщит нос, — папа иногда читает мифы или военные хроники. Но я когда маленький был, ко мне еще няня ходила. И были сказки. Я представлял, что это ты мне читаешь.

Горькое, глухое, бесконечно мучительное тянет меня изнутри. Двенадцать лет. Он рос без меня. И вернуть их я не могу. Не могу увидеть, как он первый шаг сделал, первые слова его услышать, на первом колдовстве поймать.

Говорят, лучше нет участи — родиться ведьмой. Я же вот свою долю напрочь прокляла. Не была бы ведьмой — не пришлось бы расставаться с моим малышом на долгую вечность. И ведь снова придется сделать именно это, вернуть его Аджиту и уйти.

Придется, да.

Но сейчас я ложусь рядом с сыном, осторожно касаюсь теплых пальцев. Пытаюсь убедить себя, что имею на это право.

Прикидываю, что такого можно рассказать настолько взрослому юному мужчине, что он с интересом меня послушает. Он-то, конечно, ждет, глазами вон меня заинтересованно сверлит, но все равно, не хочется позориться откровенно древней и скучной мутью.

— Ты слышал, что наша королева в твоем возрасте сбежала из дома? — тихо улыбаюсь. — Услышала, что на краю Хрустального Леса проснулся черный дракон. Проснулся и давай буянить. И принцесса наша решила, что лучше любого рыцаря с ним справится. Стащила отцовский меч, угнала любимую лошадь матери, самобранку со связью с королевской кухней за пазуху сунула.

— Её светлость Эмира? — Вик заинтересованно таращится на меня. — Я её видел, думал, она — скучнейшая тетка…

— Ну так, потому и скучная, что в свое время умудрилась набедокурить, — подмигиваю, — зато какая умная она у нас сейчас?

— Папе она тоже нравится, — Вик запрокидывает голову, вытягивая руку в сторону проникающего в скворечник лунного луча, — говорит, самая толковая из людских.

— Хорошая, да, — киваю, и самыми кончиками пальцев касаюсь мягких волос сына.

Не буду говорить ему, что после коронации Эмиры очень ждала, очень надеялась, что у прогрессивной королевы, уравнявшей в правах с людьми многие магические расы, найдутся силы докопаться и до замшелых законов ведьминых ковенов, но…

Не было мне на роду написано легкой судьбы, что уж тут.

— Мама, — тихо шепчет Викрам, прижимается щекой к моему плечу, — я спросить хочу. Может, ты со мной к отцу вернешься? Он тебя не выгонит.

— Давай ты все-таки поспишь, милый, — откликаюсь тихо и не морщусь, когда в запястье покалывает. Пальцы касаются кожи Вика, оставляя на ней темный синий след сонного заклинания.

— Это… Нечестно… — тянет Вик и тяжело клюет носом.

— Да кто же спорит, — вздыхаю тихо и самой украдкой прижимаюсь губами к его волосам. Невозможный жест, недопустимый. Не была уверена, что хоть когда-нибудь так смогу. Но вот сейчас мой сын спит со мной рядом, и только поэтому у самой у меня сна ни в одном глазу. Все внутри ходуном ходит. Требует рыдать, летать, выть белугой и бесконечно его обнимать, пока не отняли.

А я — я себя в руках держать стараюсь. Просто тихонько глажу его по плечу, сгущая вокруг согревающие чары. Ночь хоть и летняя, но зябкая. Одеяла нам сильно не хватает. Не хватало мне еще, чтобы простыло мое сокровище. Вот его отцу-то счастья будет. Мало же меня, что вот-вот заявится, спустя двенадцать лет после разрыва. Так еще и наследничек с соплями — вот где счастье-то.

Вик спит беспокойно, да и чего ждать от ребенка, который за один короткий день столько всего провернул. И отца провел, и сам сбежал, и меня нашел, и даже от двоюродной бабушки успел побегать по чужому городу. Я тихонько мурлычу ему мамину колыбельную. Потихоньку, но Вик успокаивается. Уютнее на моем плече устраивается.

Я все-таки засыпаю ближе к рассвету. Забываюсь усталым тяжелым сном, настолько же неприятным, насколько может быть колдовство чуждое твоей природе. Ненадолго засыпаю, правда. Буквально через час что-то силком выталкивает меня из и без того-то мучительного, горько-жгучего сна.

Я сажусь на еловых ветках, долго вглядываюсь в начинающую светлеть темноту, слушаю лихорадочно стучащее сердце, пытаюсь понять, что же вдруг заставило меня так подскочить.

— Ты щ-щ-щедрая хос-с-сяйка, — сладко и предвкушающе шипят духи браслета, снова присасываясь к моей крови. Да, согласна. Мне бы быть поэкономнее, пусть даже сейчас речь не о годах моей жизни идет, о неделях, но… Что поделать, если жгет изнутри беспокойством тугая петля материнских чар. Требует, требует чего-то, чуть мне сердце из груди не вырывает.

Приходится перейти на магическое зрение.

И вот тут я уже не могу оставаться лежать на еловой лежанке.

Какое лежать? Если вижу, как ползет к нам по дощатому полу скворешника новая незримая черномагическая дрянь с узким, похожим на лезвие ножа, жалом.

Что-то я сомневаюсь, что это она так, познакомиться заползла! Больно уж у неё шипение неприветливое какое-то!

Господи, мама, почему мы с тобой были плохие девочки, неблагонадежные сестры своего ковена? Были бы “хорошие” — и семейное черномагическое искусство познали бы. И сейчас сплела бы я “черное зеркало” и отправила бы вот эту мерзость по обратному адресу, да еще и в десять крат умноженное.

Будь у меня время — я бы подобрала рассеивающих наговор для этих чар, я уже сейчас вижу изъяны в черных плетениях, все-таки понятно, что кровную склонность ничем не отменишь. Но времени нет у меня. Жизнь сына — не та ставка, с которой я могла бы поиграть.

В этот раз все немного хуже, чем в первый, и немного лучше. У меня нет земли, этого универсального проводника магии, удобнейшего инструмента для созданию убедительных материальных иллюзий. Ни под ногами, ни под руками нет. Новый морок-обманку я не создам. Просто не из чего.

Зато под досками мертвыми я чувствую живую древесную плоть. И это то, что нужно.

Я впиваюсь пальцами в доски дощатого пола. Требую, буквально призываю дерево себе на помощь. Пробуждаю, умоляю дать мне возможность защитить свой плод от ранней гибели.

Древо вздрагивает сочувственно, откликается понимающе, разрешает мне ощутить его корни в земле, вгрызться в неё, присосаться к чародейской силе, кипящей под моими ногами.

Вот теперь я действительно готова. Готова пустить в ход самые серьезные чары, потому что простеньким заклинанием черномагию не отведешь. И дать понять, что с этой стороны есть кому кусаться — тоже все-таки стоит.

Черная гусеница — новый выродок незнакомой мне черномагии — снова не просто так ползет. По незримым магическим нитям, что окутывают весь мир живого.

Много кто прядет эти нити — духи хорошие и духи недобрые, все, кто питаются силой живых или силой мертвых. Даже обычная цветочная фея, что сегодня утром опыляла цветы этого раскидистого калистана, протянула между веточками тонкую ниточку собственной магии. Плоды дерева из опыленных ею цветков вырастут сладкими и будут поднимать настроение любому, их употребившему.

Выросли бы…

Сейчас по розовым нитям фей ползет черная гадость, ползет и противно шипит, кровожадно тянет к пятке Вика острое жало. Только коснется кожи — и черный яд магии смерти проникнет в его кровь. И вот там уже будет поздно что-то делать!

Делаю сначала простейшее — удлинняю путь. Пальцы в нитях волшебных запутываю, а потом, усилием воли в стороны их расшвыриваю, растягиваю, за другие ветви, за другие сучья цепляю.

Это, конечно, поможет. Но не панацея. Пару минут себе выиграла, пока нити снова свое состояние не восстановят. Хватит на то, чтобы вытряхнуть из сумки все туда заброшенное и наотмашь дернуть подкладку. В то место, куда маленькую ведьмину иглу зашила. Я ведь к тюрьме готовилась. И бежать из неё тоже планировала…

Не такие я чары себе фантазировала…

Правило любой сообразительной ведьмы: не знаешь выхода из сложной ситуации — пользуй магию крови. Магия крови — жгучая и сильная, эффективная и гибкая. Собственно только маги крови и могли что-то противопоставить черномагам. Потому что практически нет пределов того, что можно выторговать у духов за несколько капель крови.

И для разного нужна духам кровь, кто-то — ею питается, находя в ней источник силы и жизни, кто-то как духи моего браслета из человеческой крови свои субстанции извлекает. Время, эмоции, знание… Ведьминская кровь вкусна, полезна, питательна. Её много не надо, чтобы много из неё извлечь. Именно поэтому от дюжины капель из почти насквозь проколотого пальца воздух вокруг меня начинает дрожать и вибрировать.

Что-то хищное просыпается рядом и тянется к тягучей алой лужице в моей ладони.

— Что? Что хочешь? — шепчет неведомый дух. Я его чувствую — его плотное густое тело, обволакивающее меня.

— Защиты, — шепчу и фокусирую свое внимание на гусенице, что уже успела проползти половину растянутого для неё пути, — от этой дряни защиты.

Томительные секунды, пока дух раздумывает над моим предложением, кажутся вечностью. Потому что если он вдруг решит, что плата недостаточна для услуги, я ж даже придумать сходу больше ничего не смогу…

А потом — одно раскаленное касание испаряет мою кровь. Глухой резкий раскат грома раскалывает небо над моей головой, и темная, только мне и видимая молния бьет в самое жало черной гусеницы, раскатывая её по доскам в черную лужицу густой слизи.

О, какой интересный этот лес. Какие интересные сущности в нем водятся!

Какая жалость, что у меня нет ни одного инструмента заклинателя, я бы этого духа нормально разбудила, зачаровала, и при себе бы носила как хранителя.

В большом городе таких духов и не найдешь. Все уже десять раз присвоены теми ведьмами, кто родился раньше тебя.

Выжидаю время, чтобы убедиться, что черномагическая дрянь не восстановится и не поползет к Вику снова. Спохватываюсь, только когда замечаю, как медленно начинает испаряться черная слизь. А ведь я еще могу кое-что сделать!

Чужую черную энергию сгребаю окровавленной ладонью. Без страха — если заклинание разрушить настолько, оно перестает быть опасным. Всё, что и есть в нем ценного — эхо силы его сотворившего. Свежее эхо, еще не потерявшее связи с создателем. Создателем, еще не осознавшим причину гибели его чар. Не уничтожившим эту связь.

Я не боевой маг. Мало что могу на расстоянии. Да и не пройдут тут такие чары, что могли бы нанести реальный вред. А вот точечно ударить, сформировав из ведьминой воли острое короткое лезвие, у меня силы найдутся. Чувствую, как вздрагивает от боли кто-то с той стороны чар, вздрагивает и наотмашь рвет нить силы, лишая меня возможности сделать нанесенный урон мал-мальски ощутимым.

Что ж… Надеюсь, намек мой понят.

Два покушения на моего сына в течение сорока восьми часов — это уже слишком много.

Понимаю, что тяжело дышу, касаюсь лба — он покрыт холодной испариной. Все-таки сложное это дело — колдовать, превозмогая силу Ведьмина Замка.

Будто подтверждая эту мысль, на лоб падает прядь, выбившаяся из косы. Я аж замираю, глядя, как блестит она в лунном свете. Серебром блестит! Доброй сотней поседевших волос!

Праматерь, и как мне эту красоту от Вика прятать?