Глава 35. Мия и Арктика...

– Привет, Миюш, – заглядывает в мою комнату Арина.

Поднимаю голову и равнодушно снова отворачиваюсь.

– Ну ты чего? Ммм, – тянет. – Малышка, плачешь?

Услышав в ласковом голосе сожаление, мои внутренние душевные опоры рушатся, и я снова начинаю неистово рыдать.

– Это я во всём виновата, – проговариваю, закрыв лицо руками.

Стыдно.

Стыд с момента, когда я увидела то видео на большом экране в клубе, будто бы въелся мне под кожу, пробрался до нутра.

Стал со мной одним целым.

Не знаю, что должно произойти, чтобы я избавилась от этого противного чувства.

Я так боялась даже думать о том, что видео обнародуют…, переживала, как его увидят родители, Лёва…

Весь университет.

Как могло случиться так, что в один момент мои страхи ожили? Все разом. Превратились в злобных монстров и сожрали меня с головой.

Как?.. А?..

Вчерашний день – самый ужасный в моей жизни.

А сегодняшний? Что будет сегодня? Страшно думать об этом. Мама четырнадцать часов в родовой. Я слышала, что третьи роды проходят быстрее.

Значит, не всё в порядке?

Папа отвечает на мои звонки через раз. Постоянно говорит одно и то же. «Поговорим потом». По голосу, кроме того, что ему не до меня, ничего не понятно.

– Во всём только я виновата, – продолжаю реветь.

– Ну в чём ты можешь быть виновата? – удивляется Арина, присаживаясь со мной рядом на покрывало. – Это ведь роды. Рождение нового человека. Процесс стихийный. Ты тут совершенно ни при чём, Мия. Сейчас всё во власти врачей-акушеров и Бога.

– Ты не понимаешь, – мотаю головой отчаянно.

Никто не понимает.

Кроме одного человека, который больше ни за что здесь не появится.

Мои запястья обхватывают тёплые руки, но лица я всё равно не открываю. Всхлипываю и реву навзрыд.

Братьев с утра забрал дедушка, а я отказалась уезжать из дома… Чувствую, что должна быть здесь или вообще в больнице. Но отец строго-настрого запретил приезжать.

Ольга Викторовна, наша помощница по дому, в отпуске. Поэтому мы с Рыськой совершенно одни.

– Что случилось у тебя? – обеспокоенно спрашивает Арина. – Ты можешь мне спокойно рассказать?

– Не могу.

– Почему?

– Просто не могу.

– Ты обещала кому-то не рассказывать? – обеспокоенно спрашивает.

– Нет. Я ничего не обещала.

– Об этой проблеме знает кто-то из взрослых?

– Мне девятнадцать, – напоминаю.

Слышу короткий смешок.

– Я имею в виду родителей, Мия.

– Нет, – выдыхаю.

Долинская с сожалением цокает.

– Тогда ты можешь рассказать мне, – предлагает.

Резко убираю ладони от лица и уставляюсь на неё.

– Боже, девочка, – округляет глаза Арина. – Ты со вчерашнего вечера здесь рыдаешь?

Наблюдаю, как она поднимается и выходит из комнаты, бросая через плечо:

– Принесу тебе воды, моя хорошая. Надо же, как ты себя довела.

Поворачиваюсь и пытаюсь разглядеть своё отражение в зеркале. Лицо красное, глаза заплывшие – и сказать нечего – красавица.

Быстро соскакиваю и заправляю кровать.

– Ну вот, пей давай, – говорит Арина, заходя в комнату.

Выпиваю залпом стакан воды.

– Теперь пойдём умоемся, – тянет меня за руку.

В ванной стоит за спиной, ждёт, пока я ополосну лицо ледяной водой. На этот раз отражение в зеркале игнорирую.

Чтобы не расстраиваться.

– Ну, теперь рассказывай, – усаживаясь в кресло, просит Арина.

Я падаю на стул.

– Всё началось в Новый год… я… получила сообщение.

– Оно сейчас у тебя есть?

– Да, – киваю и извлекаю из верхнего ящика стола телефон.

Увидя двенадцать пропущенных, радуюсь. Может, отец звонил? Но ошибаюсь, потому что насчитываю шесть звонков от Юльки, два от Лёвы и ещё по два от Энж и Тайки.

Закатываю глаза раздражённо.

– Вот, – отдаю телефон Арине.

Она забирает его, внимательно читает и охает.

– Почему ты сразу не обратилась к отцу? – хлопает ресницами.

– Подумала шутка… – горько усмехаюсь. – Но потом начались, угрозы, шантаж…

Шаг за шагом рассказываю Арине всю историю.

Ничего не тая.

Про видео.

Про ночь в клубе и Офицерова.

Про то, как зачёт завалила и в радиорубке лишнего сболтнула.

Про Мирона… и Ладу.

Как ездили с ним в деревню, о чём договорились и как ужасно потом всё получилось…

– Ух, – качает головой Арина. – Ну и наворотила ты дел, Миечка.

К концу моей исповеди мы сидим в столовой и ждём, пока закипит чайник.

– Почему родителям ничего не рассказала? Зачем одна справлялась?

– Не знаю, – шмыгаю носом. – Страшно было. Стыдно.

– Стыдно? – удивляется она. – Ты чего? Если бы ты знала, что значит расти вообще без близких, то не стала бы скрывать такое.

Виновато опускаю глаза. Знаю, что Арина росла в детском доме.

Наверное, и правда стоило сказать маме с папой, а сейчас-то попробуй объясни… Да и когда теперь?

Снова утираю слёзы.

– Ты думаешь, всё будет хорошо у мамы с Камиллой? – называю имя сестрёнки, которое заранее выбрали родители.

– Конечно. Откуда в твоей голове плохие мысли?

– Рано ведь, – сомневаюсь.

– И что? Я вон… Оливку тоже рано родила. Поэтому не переживай. Не думаю, что маме стало плохо от вашей трансляции. Скорее всего, просто пришло время. Уверена!

Эти рассуждения заставляют меня немного успокоиться. В полном молчании пьём чай. Я пытаюсь прийти в себя, Арина, по всей видимости, переваривает вываленную на неё детективную историю.

Через полчаса на телефон Долинской поступает звонок от дяди Арсения, её мужа. По тому, как она радостно восклицает «да ты что?», понимаю - у меня родилась сестра.

Проверяю телефон.

От папы звонков нет.

Пусто…

Пытаюсь уговорить себя, что липкое, тёмное чувство внутри – это не ревность к только родившейся маленькой девочке, но получается как-то не очень убедительно.

– Два девятьсот, пятьдесят сантиметров, – сообщает мне Арина радостно, обнимает. – Хрупкая у вас принцесса родилась. Кстати, твой папа и мой Арс поехали в университет.

– Зачем? – вскакиваю со стула.

Зачем-то подхожу к окну и глядя на пушистый снег, нервно кусаю губы.

– Не знаю, но уверена, что они во всём разберутся. Мой муж – лучший переговорщик, – судя по голосу, улыбается Арина. – А вот что ты будешь делать с Мироном?

– Ничего, – проговариваю тихо. – Что здесь сделаешь? Я и сама не понимаю, зачем всё это сделала. Так ревновала его к Ладе, что решила назло…

– Уверена, что вы поговорите и всё образуется, – перебивает Арина, подходит сзади и приобнимает меня за плечи. – Если любовь настоящая, то простить можно всё, поверь мне, – проговаривает с лёгкой грустью.

– Может быть, – отвечаю еле слышно.

– Давай лучше приготовим вам с папой еду, – бодро предлагает Долинская. – Что я зря сюда приехала, что ли?

– Не зря, – смеюсь. – Спасибо тебе. Мне правда стало полегче.

Хватаю телефон и пытаюсь набрать маме, но абонент недоступен. Видимо, пока нет возможности его включить.

Довольно быстро готовим с Ариной суп и запекаем картофель с мясом. Кухня наполняется приятными запахами и у меня наконец-то просыпается аппетит. В тот момент, когда я загружаю посудомойку, слышится отчётливый стук входной двери.

Первым перед нами появляется отец. По виду очень уставший. Может, даже… немного состарившийся за эту ночь.

– Поздравляю, Руслан, – искренне произносит Арина и поднимается, чтобы его обнять.

– Спасибо, Ариш, – отвечает папа тихо, сжимает в руке сложенные в трубочку документы.

Поворачивается в мою сторону и… его лицо становится каменным.

Боже.

– В кабинет, – дребезжит голос отца, рассекая воздух.

В душе́ враз леденеет всё. Просто Арктика... Сердце коркой покрывается.

Он никогда со мной так не разговаривал.

Никогда.

Папа вообще при мне ни с кем таким тоном не общался. Перевожу взгляд на дядю Арсения, который уперев руки по бокам, смотрит на меня то ли с сожалением, то ли с подозрением.

Пожимает плечами неопределённо, затем обращается к супруге:

– Поехали домой, малыш. Сами они разберутся.

Арина растерянно смотрит на меня. В её эмоциях не сомневаюсь, она мне сопереживает как может.

– Мы и правду поедем, – тяжело вздыхает, откладывая фартук. – Помни, что Руслан твой отец и плохого тебе не хочет.

Киваю словно в замедленной съёмке и позволяю себя обнять. Окунаюсь в безумно приятный, нежный аромат духов. Ласковые, материнские руки Арины поглаживают мои плечи. Хочется замереть здесь и… оттаять.

Нестерпимо хочется теплоты… и человеческого участия…

– Я долго буду ждать? – слышится лютый отцовский голос из коридора.

– Беги, – кивает Арина, вздыхая тяжело.

Поворачивается к мужу и обнимает за талию, словно теперь ищет поддержки от него.

У неё есть дядя Арсений.

А у меня никого нет! Разве это справедливо?

Выхожу из гостиной и направляюсь в кабинет. Дёргаю на себя дверь, пытаясь вложить в руки всю силу, какая осталась.

– Сядь, – говорит отец, стоя у окна.

Изучаю широкую спину, мерно вздымающуюся от тяжёлого дыхания.

– Пап, – начинаю снова реветь.

– Я сказал, сядь, – цедит он со злостью, резко поворачивается ко мне. Проходится глазами с ног до головы и чуточку смягчается. – Сядь, и мы поговорим, дочь.

Тело не слушается, но я всё же добираюсь до стула в центре кабинета. Усаживаюсь поглубже, подтягиваю ноги к туловищу, обнимая их руками. Подбородок упираю в коленки и за отцом наблюдаю.

Хуже мне ещё никогда не было…

Отец ещё раз оборачивается и, отведя взгляд, проходит к столу. Смотрит на бумагу прямо перед собой.

Сжимает и разжимает кулаки, прячет руки в карманы строгих, чуть помятых брюк.

– Скажи, Мия, я допустил какую-то ошибку в твоём воспитании?

Округляю глаза от смертельной обиды. Бережно собранные Ариной внутренние опоры в моей душе снова рушатся…

Только теперь уже навсегда.

Я думала, самое больное – это когда Мирон от меня отвернулся и притащил сюда Ладу…

Нет…

Самое больное, это когда от тебя отворачивается самый близкий человек. Даже не пытается тебя понять, спросить… а вот так…

Обвиняет.

Холодно. Как чужачку.

Словно меня уже выкинули из стаи…

– Или мы с мамой недостаточно старались? – продолжает отец, захватывая бумагу двумя пальцами и переворачивая её ко мне. – Может, мы тебя совсем не знаем? – продолжает обвинять.

– За что ты так со мной, пап? – глядя ему в глаза, выдыхаю.

Слёзы потоком льются по щекам.

Морщусь от боли, которая возникает от пронзающего, холодного взгляда.

– За что? – переспрашивает отец и кивает на бумагу. – Я просто хочу знать, – его голос срывается. – Как давно ты принимаешь наркотики?

– Чего? – единственное, что могу прохрипеть отцу.

Наркотики?

Он в своём уме? Я даже не знаю, как они называются. И сколько стоят?.. Да где, блин, их берут вообще?.. В моём окружении нет людей, которые бы баловались чем-то подобным.

– По анализу в твоей крови обнаружен амфетамин, – папа внимательно изучает моё лицо, переносит тяжёлый взгляд на дрожащие руки и снова всматривается в широко распахнутые глаза.

– Что это? – хриплю.

В анализах?

Это какая-то ошибка!

– Амфетамин? – приподнимает брови отец. – Это такое сильнодействующее вещество, Мия. А ты не знаешь?

Резко увожу взгляд в сторону.

– Ты меня сейчас сильно обижаешь, пап, – произношу всхлипывая. – Так сильно, что я такое я тебе не прощу никогда.

Постаревший за сутки отец хмурится, усаживается в кожаное кресло и расстёгивает пуговицы на рубашке, словно ему нечем дышать. Затем проводит пятернёй по волосам. Ерошит их, приводя в хаотичный беспорядок.

– Не простишь? – переспрашивает, поднимая на меня вкрадчивые глаза. – Хм… Не простишь…

Откинувшись на спинку кресла, складывает руки на груди и продолжает:

– А я себе не прощу, если сейчас спущу это всё на тормозах. Ты видела когда-нибудь, как люди умирают от передозировки?

Мотаю головой и шмыгаю носом. Упираюсь в коленки горящим лбом.

– А как за две — три недели превращаются в торчков?

Снова мотаю.

– А я видел, Мия.

В кабинете создаётся абсолютная тишина, в которой я различаю лишь стуки моего сердца.

– Где? – спрашиваю.

– У меня был ночной клуб. Помнишь, я тебе рассказывал?

– Помню, – облизываю пересохшие губы. – Но при чём здесь я?

Разве не бывает так, что результаты анализов приходят ошибочными? В детстве мы с мамой несколько раз пересдавали один и тот же, и он всё время получался ложноположительным.

Папа стремительно наклоняется вперёд, упирает локти в стол и бешено трёт лицо ладонями.

– Я не знаю, Мия. Но я знаю, что случается с нормальными людьми от этой хуйни, – он хрипит, а я вздрагиваю.

Папа никогда при мне не матерился.

Сегодня так много случилось с нами… со мной и с ним… впервые, что мне хочется перемотать этот день и прожить его заново.

– Извини, – говорит он. – От этой дряни, – кивает на белоснежный листок, – просто так не избавиться. Привыкание возникает с первого раза и, если ты пробовала, – его рука снова замирает над лицом, так словно ему физически больно. – Скажи мне сейчас… дочь, я прошу тебя.

Обида застилает мой разум. Он что? Теперь решил меня спросить?

– Сказать тебе? – вскрикиваю. – После того, как ты меня обвинил? Я же ещё должна перед тобой оправдываться?

– Я просто не хочу, чтобы ты страдала, потому что знаю, что это такое.

– Я. Не. Наркоманка.

Выплёвываю ему в лицо каждую букву.

– Я очень хочу тебе верить, Мия, – произносит отец. – Но ни один человек, принимающий наркотики никогда не скажет, что он наркоман. Потому что они воздействуют на эмоциональную часть человека, а приносят вред – его физической части. Никто не признает, что он делает что-то плохое, когда чувствует, как ему хорошо… Это факт.

– Я ушам своим не верю. Ты говоришь какой-то бред. Я вообще не верю, что это ты папа.

– Прости, – цедит отец сквозь зубы. – Но анализ придётся пересдать в моей клинике. А до этих пор ты посидишь дома.

– Это что домашний арест? – возмущаюсь.

– Называй как хочешь. Если новый анализ будет чистый, вернёшься к своей жизни. Правда, с университетом нужно будет что-то решить.

Взлетаю со стула.

– Значит вот так, да? – упираюсь ладонями о столешницу и наклоняюсь. – Ты мне не веришь? Совсем-совсем. Я не заслужила даже капли твоего доверия, хотя всегда была примерной дочерью и старалась.

Понимаю, что пытаюсь давить на него. Ровно настолько давить, насколько силёнок хватает…

– Прости, Карамелька, – с сожалением произносит отец. – Но любовь к собственным детям, это не только бесконечные поглаживания по голове. Быть родителем – это значит вовремя подхватить проблему и постараться помочь тебе справиться с ней.

– Нет у меня никакой проблемы, – визжу на весь дом. – Ты не слышишь меня? – сбрасываю папки с края стола. За ними же летит грёбаный анализ и подставка с канцелярией.

Папа сжимает скулы и тяжело вздыхает. Злится.

– Мы с мамой видим обратное, Мия. Ты стала дёрганной, резко похудела, в прошлом месяце пришёл штраф за проезд на запрещающий сигнал светофора, стала хуже учиться, и у тебя испортились отношения со сверстниками. Ну, а про вчерашнее я уже вообще молчу, – заканчивает речь тоже на повышенных тонах.

– И поэтому твоя дочь наркоманка? – взрываюсь.

– Тогда объясни всё это, – тоже поднимается с места, нависает сверху. – Чтобы я понял!

– Ничего я объяснять тебе не буду, – выплёвываю ему в лицо. – Больше никогда… Никогда не подходи ко мне, я знать тебя не хочу.

– Мия, прекрати, – успокаивающе проговаривает отец.

Резко отворачивается и качает головой. В ярости очерчиваю взглядом опущенные плечи. Хочется сделать ему больно. Также, как он мне своим недоверием. Тем, что выбирая между дочерью и бумажкой, выбрал второе.

– Это всё, потому что у вас родилась Камилла, да? – шепчу сквозь слёзы.

Отец разворачивается и поражённо вскидывает брови:

– Откуда этот бред в твоей голове?..

Тянет ко мне руки, но я их со злостью отпихиваю.

– Ниоткуда, – шепчу тихо и бегу в свою комнату.

Там первым делом хватаю телефон со стола и пытаюсь найти контакт Мирона, но тут же вижу, как в комнату входит папа.

– Извини, но телефон мне придётся у тебя изъять.

– Да больно надо, – фыркаю и откидываю мобильный обратно на стол. – Пожалуйста.

– Потом верну. И ключи от машины. Пожалуйста.

– Они на тумбочке в прихожей, – равнодушно отвечаю и укладываюсь на кровать.

– А запасные?

– О. Б.О.Ж.Е. – рычу на весь дом. – Надеюсь, ты получше спрячешь столовое серебро, папочка, а то твоя дочь-наркоманка всё отсюда вынесет.

– Это не смешно, – произносит отец. Подхватывая коробку с запасными ключами и удаляясь из моей комнаты.

Строю ему мордочку и отворачиваюсь к стенке.

Чуть позже хлопает входная дверь. Тут же срабатывает звук сигнализации. По всей видимости, папа ушёл к Громовым, а дом поставил на охрану, чтобы я не сбежала. Ну и пусть.

Слёз практически не осталось, поэтому я равнодушно пялюсь в потолок.

А ведь в чём-то папа прав… За месяц моя жизнь кардинально поменялась.

Кому это надо и главное, зачем?

Тая отпадает. Ива тоже, они вчера так меня успокаивали, что я отчего-то сразу им поверила.

Энж? Да ну… У неё ведь свои заботы. Как бы Костика своего выцарапать, да сумку отхватить покруче. По-моему, Попову больше ничего не интересует. На мои успехи она всегда реагировала полным равнодушием.

Кто ещё?.. Думай!

Пожалуй, круг замкнулся…

Есть ещё Милованова… Но не думаю, что она стала бы опускаться до такого.

Мысли возвращаются к домашним, и я вдруг понимаю, что сильно скучаю по мамочке. Уверена, если бы она была дома, то не позволила бы папе разговаривать со мной в таком тоне.

Чуть позже вспоминаю про Громова… и про то, что он никогда меня не простит. И больше не придёт.

Это осознание добивает меня.

А потом…

За окном слышится жуткий грохот, словно что-то упало, а Рыська начинает шипеть, как сумасшедшая, и кидаться на шторы.

Подскочив на месте, поднимаюсь с кровати и поправляю короткие спальные шорты с майкой. Слабость накатывает от усталости.

Я вообще решила, что объявлю голодовку. В знак несогласия с отцовскими методами.

Грохот повторяется.

Пытаясь унять внутреннюю дрожь, подбираюсь к окну и открываю занавеску.

Тут же вздрагиваю, отпрыгнув в сторону…

Быть не может.

Быстро отворяю створку и, округлив глаза, наблюдаю, как в комнату из окна заваливается Громов.

Собственной персоной.

Чёрная куртка и спортивные штаны в липком снегу, волосы выбились из-под шапки, руки покраснели и обветрились, а пылающее лицо мрачнее тучи.

– Холодно, пиздец, – жалуется Мирон, активно растирая ладони и скача на одном месте.

Смотрю на ковровое покрытие, которое тут же усеивается снегом. Потом снова перевожу взгляд на ночного пришельца.

Глазам не верю.

Смотрим друг на друга в упор.

Я ошарашенно, Громов - хмуро и немного раздражённо. Будто я в чём-то виновата. Прозрачные глаза жадно исследуют мой внешний вид.

– Привет, – шепчу, смущаясь и заправляя за уши взъерошенные подушкой волосы.

Потому что расчёске и ванной я тоже объявила бойкот.

– Привет, соседка, – отвечает Мирон грубовато. – Амфетаминчику не найдётся?..

Глава 36. Мирон и Мия - побег.

Амфетаминчику не найдётся?

Морщусь.

Сердечко при виде Громова дребезжит, как сумасшедшее. Вот-вот выпрыгнет, не поймаешь.

Ещё две минуты назад, казалось, жизнь кончена… насовсем. А сейчас сил нет сколько её во мне, этой самой жизни.

Настоящей, неподдельной.

Моей.

Нашей.

Пришёл… Через окно забрался. Ничего его не остановило. Ни дверь запертая, ни сигнализация, ни Демидов.

Сглатываю истеричный ком в горле. Хочет плакать и одновременно смеяться.

Вот так.

– Дурак, – улыбаюсь, усаживаясь на кровать. – Я даже не знаю, что это такое, – признаюсь тихо.

– Загугли, мой юный торчок! – отвечает Мирон уже сдержаннее.

– Папа забрал телефон. Как-нибудь загуглю.

Украдкой поглядываю на высокую фигуру.

Мир качает головой, одним движением скидывает мокрую куртку на пол и приглушённо стонет, когда встаёт спиной к зеркалу.

Закинув руку назад, задирает чёрную футболку. А затем спускает широкую резинку от спортивных штанов.

– Боже, – вскрикиваю… от ужаса.

Кожа на левом боку красная, местами с синевой. Стараюсь не рассматривать всё остальное. Вздымающуюся мужскую грудь, твёрдый пресс, тонкую полоску волос, уходящую под резинку и то, что ниже.

Эмоций оттого, что он здесь так много… я всё ещё в шоке.

– Жёстко приземлился в первый раз, – объясняет Мирон, глядя на меня через отражение. – Прямо на чёртову каменную клумбу. Какой идиот поставил её под твоим окном?

– Юра, наверное, – сдаю дедулю с потрохами.

– Ю-ра, – передразнивает меня. – Он всегда меня недолюбливал, – вздыхает тяжело.

– По-моему, ты преувеличиваешь, – мотаю головой.

Как?

Как Громова можно недолюбливать?

Все слова великого русского языка, обращённые к нему, в моей голове исключительно с приставкой «пере». Мне хочется перехватить руками узкую талию, чтобы переобнимать и перецеловать его губы… До одури хочется.

– Тебе надо приложить лёд или что-то холодное? – вздыхая предлагаю.

– Спасибо, – мельком задевает взглядом мои ноги, и я тут же прячу их под одеяло. – Холодного мне только что хватило. Лишь бы рёбра не сломал.

– Ох, – зажимаю рот ладонью от ужаса. – Не пугай меня, пожалуйста.

Мирон игнорирует мою реакцию.

Усаживается верхом на стул и складывает локти на высокую спинку. Внимательно смотрит на меня так, что приходится отвести глаза первой.

– Накосячила? – спрашивает, приподнимая брови.

– Если бы…

– Как эта херня оказалась в твоих анализах?

– Не знаю, – пожимаю плечами и натыкаюсь на строгий взгляд.

Вдруг становится неуютно.

Атмосфера в комнате меняется с дружественно-тревожной до пожароопасной.

– А что ты вообще знаешь? – спрашивает Мирон дерзко.

Прозрачные глаза темнеют от злости настолько, что я судорожно тереблю одеяло пальцами.

– Ты что добить меня пришёл?

– Я похож на человека, который пришёл тебя добить?

– Ну… ты, – мажу взглядом по сдавленным скулам, – похож на очень злого человека…

Мирон закатывает глаза раздражённо.

– Может, потому что я зол?

– Не знаю, – огрызаюсь и вскакиваю с места.

И этот злой?

Да сколько можно?

Почему они все меня добивают? В чём я перед ними виновата?

Поступила в университет. Старалась, училась, завоёвывала гранты и побеждала в конкурсах. Ну… по дурости с этим Офицеровым пару раз поцеловалась. Это что преступление?..

Больше нет моей вины. И хватит меня терроризировать. Я тоже умею давать отпор.

– Уходи, – шиплю на Громова и направляю указательный палец на окно.

Он склоняет голову и молча на меня глазеет. Словно под микроскопом проводит исследование каждой клеточки.

Тоже жадно смотрю. Крепкие руки, широкие плечи, длинные ноги. Чёрт...

По позвоночнику взрывная волна прокатывается, а внизу живота, как в печке жарко становится.

– Я. Сказала. Пошёл. Вон.

Дрожу как тряпочка на ветру, но повторяю.

Вместо того чтобы встать и отчалить, оставить меня одной со своими переживаниями, Мирон вдруг опускает напряжённые плечи, а его ноздри перестают раздуваться.

– Сядь, – указывает на кровать. – И успокойся уже. Я тебя ни в чём не обвиняю и злюсь не на тебя, а на ситуацию.

– Не обвиняешь? – растерянно спрашиваю. – Не веришь, что это правда?

– Я перехвалил твои мозги, Карамелина. Иногда ты тупишь страшно.

Сначала усаживаюсь на покрывало, секунд десять молча пытаюсь разобрать по буковкам его слова. А потом не выдержав, падаю на пол и поднимаю голову.

– Забери меня отсюда, Мир.

– Что?

– Забери меня отсюда, пожалуйста. Я быть здесь не хочу.

– Это твой дом, – непонимающе проговаривает он, смотря на меня сверху вниз.

Мотаю головой и поднимаю на него затравленный взгляд, облизываю пересохшие губы:

– По-жа-луй-ста.

Складываю ладошки в умоляющий жест. Лишь бы согласился.

– Папа меня завтра собрался на повторные анализы вести, – шепчу быстро. – А я не знаю. Вдруг и вправду снова покажет? Что тогда? Как в глаза всем смотреть? Они мне ни капельки не верят.

Мирон отводит взгляд в сторону. Принимает решение, потирая подбородок.

– Пожалуйста, Мир, – закусываю губу.

Кусаю её до боли, потому что вот он мой последний шанс. А Мирон – единственный человек на свете, который верит мне безоговорочно. Даже зная о доказательствах.

– Собирайся, – решив, кивает в сторону шкафа Громов.

Взвизгиваю и тут же прикрываю рот испуганно, округляю глаза.

– Твой отец уехал в больницу, – сообщает Мирон.

– Входная дверь и калитка на сигнализации, – предупреждаю.

– Знаю.

– Если мы пойдём там, то она сработает.

– Карамелина, – рычит Мирон. – Не учи учёного. Собирайся, я сказал.

Быстро киваю и отхожу к шкафу. На эмоциях, не подумав, скидываю майку, оставаясь в спортивном лифчике.

– Я в ванной побуду пока, – говорит он, равнодушно отворачиваясь. – Не забудь взять всё, что необходимо.

– Возьму, – отвечаю задумчиво, но тут же начинаю рыскать по полкам.

Быстро закидываю в рюкзак сменное бельё, носки, ночнушку и пару чистых футболок. Затем заглядываю в ящик стола и забираю паспорт, личные сбережения, а вот студенческий билет оставляю.

Натягиваю узкие джинсы и серый свитшот, сверху застёгиваю короткий пуховик.

– Шапка где? – слышится сбоку.

– Здесь, – поднимаю руку.

– Одевай. Я первый спрыгну и тебя подстрахую, – инструктирует Мирон. – Самое главное — вниз не смотри, поняла?

Утвердительно мотаю головой.

Страх под кожу забирается.

Я… не смогу, наверное.

– Веришь, что не дам упасть? – спрашивает он с серьёзным выражением лица. – Это важно, – опускает глаза. Дышит тяжело.

– Верю. Конечно, верю.

Мирон сдержанно кивает и в этот момент выключает в комнате свет. Пройдя к окну, сдвигает штору.

В лицо ударяет февральский ветер.

Молча наблюдаю, как Мир перекидывает ногу и, придерживаясь за край подоконника, выбирается наружу.

– Здесь достаточно просто вылезти, – говорит спокойно. – Встанешь вот на этот выступ.

Прикрываю глаза, когда он спрыгивает.

– Давай, – тихо зовёт.

Фух. Делаю вдох-выдох.

Никогда бы не думала, что до такого дойдёт, но папа сам виноват. Я сбегаю из собственного дома.

Сбрасываю рюкзак. Выполняю всё по инструкции Громова и прикрываю окно. Зачем-то смотрю под ноги.

– Блин, не смотри, – предупреждает Мирон. – Прыгай давай. Я здесь внизу.

– Боюсь, – шепчу, стискивая посильнее металлическую планку на откосе.

– Закрой глаза и прыгай, – рычит он. – Скоро примёрзнешь там.

Давлю нервный смешок и решаюсь... Делаю всё, как говорит.

Бамс.

Конечно, мы оба в сугроб заваливаемся. В полуметре от злосчастной клумбы.

– Слезай, блин, – хрипит Мирон, сталкивая меня с себя в ту же секунду.

Помогает отряхнуться от снега, хватает за руку и ведёт к забору с обратной стороны дома.

Очутившись в машине, на диком адреналине прижимаюсь к нему. Большому и сильному. Тёплому. В нос проникает запах его туалетной воды.

– Спасибо, – шепчу в тишине.

– Пожалуйста.

Мирон быстро отстраняется и заводит двигатель. Включает печку, датчики. На меня не смотрит.

Пожав плечами, отворачиваюсь.

– Телефон, – выкладывает передо мной на панель.

– Зачем? – удивляюсь.

– Ты же без связи. Демидову позвони. Вдруг волнуется.

Глава 37. Мия, Мирон и оргазм.

– Что мы будем делать? – спрашиваю, робко усаживаясь на мягкий диван.

– Спать, – отвечает Мир коротко, скидывая ключи от «БМВ» на барную стойку, разделяющую зону кухни и небольшую гостиную.

– Но надо поскорее всё понять… Узнать откуда…

– Мы будем спать, – повторяет Мирон безапелляционно. – Ты успокоишься, выспишься, завтра будем думать. Поняла?

– Как скажешь, – послушно киваю. – Спасибо.

Ёжусь от холода, натягивая рукава свитшота на ладони.

Мирон, заметив это, подходит к окну, усаживается на корточки и регулирует батарею, но глядя на широкие плечи и узкую талию, у меня внизу живота тоже становится теплее.

– Чья это квартира? – спрашиваю, с любопытством озираясь по сторонам.

Зайдя сюда, Мир сразу указал на дверь, ведущую в спальню, назвав её моей комнатой. Значит, сам он планирует остаться в гостиной.

Здесь красиво. Отделка стен и обстановка в разных оттенках серого явно свежие. Особое внимание привлекают высокие окна и шикарные портьеры, ниспадающие из-под потолка.

– Квартира моя, – отвечает Мирон прямо.

Поглядывает на меня урывками.

Скидывает пуховик на пол. Так, словно он жутко нервничает, вытирает внутреннюю сторону ладоней о спортивные штаны, висящие низко на бёдрах. Открывает створку небольшого шкафа.

– Твоя и Лады? – уточняю. – Ты с ней здесь живёшь? – вдруг пугаюсь.

Вот уж кого-кого, а Ладу я видеть не готова. Никогда.

– Эта квартира только моя.

– А Лада? – упрямо повторяю.

– У неё есть своя... Мы расстались.

– Ясно, – как можно безразличнее произношу, но продолжаю подозрительно озираться и пытаюсь унять трепет от сказанных слов в груди.

Мирон извлекает с верхней полки шкафа стопку с постельным бельём и полотенце. Укладывает всё это на диван рядом со мной.

– В спальне постельное чистое, – сообщает.

– Хорошо.

– Ты голодная? – внимательно изучает моё лицо, нависая сверху.

Мотаю головой отрицательно.

Прозрачные глаза словно сквозь меня смотрят. Это, между прочим, обидно. И неважно, что отчасти я виновата сама.

– А в ванную пойдёшь?

–Пойду, – киваю.

Мирон проходит к двери, которую практически незаметно на фоне ровной стены. Зажигает в ванной свет.

– Полотенце на водонагревателе.

Прижимаю рюкзак к груди и закрываюсь изнутри. Скидываю одежду и аккуратно складываю её на полку, рядом с мужскими принадлежностями для бритья.

Внутренности потрясывает оттого, что за стенкой он, а я здесь абсолютно голая. Желание, чтобы Мирон сейчас пришёл – моё заветное, но по его реакциям сегодня вечером, понимаю, что не придёт. Слишком много всего произошло и сказано...

Принимаю душ, быстро натягиваю чистое бельё и короткую ночнушку пыльно–розового цвета. Чищу зубы и ставлю свою щётку рядом с черной зубной щёткой хозяина квартиры.

Любуюсь этой картинкой.

Боже, о чём я думаю вообще?..

Уже собираюсь выскочить из ванной, как слышу чуть повышенные интонации в голосе Мирона.

– Что значит «быстро», Руслан?.. Я мог вообще тебе не говорить, где она. Надеялся, что ты оценишь, но как вижу напрасно… Блядь… Мне не двенадцать лет, не надо так со мной разговаривать… А мне нужно было оставить её одну в таком состоянии? Не делай меня крайним… Хм, может, стоит порадоваться, что она сбежала со мной, а не одна ночью из посёлка на загородном тракте?

– Всё хорошо? – спрашиваю, когда всё стихает и я покидаю своё убежище.

Осознание, что папа может приехать сюда и силой отвезти обратно под замок, пугает до коликов животе.

– Лучше не бывает, – заверяет Мирон, даже носа не повернув в мою сторону.

Проходит к кухонному гарнитуру и открывает навесной шкафчик, заслоняя дверцей лицо.

Задеваю взглядом косые мышцы на плоском животе и небольшой участок ушиба, который крайне меня беспокоит. Вообще, в мире нет ни единой детали, которая касалась бы жизни Громова, и была бы мне безразличной.

Ни одной. Клянусь.

Я даже слепки его детских ручек и ножек рассматривала как что-то великое. Я – его главный фанат, а он – мой. Я знаю.

– Спокойной ночи, – проговариваю отчётливо.

– Спокойной ночи.

Прохожу в небольшую спальню и незамедлительно откидываю покрывало с кровати. Чувствую себя не вполне уютно, но укладываюсь на спину и утепляюсь с помощью одеяла.

Надо как-то отвлекаться. Резко поворачиваю голову и упираюсь носом в мягкую подушку.

Вдохнув аромат знакомой туалетной воды, во-первых, понимаю, что он здесь спал. Может быть, вчера или до этого…

Во-вторых, до меня доходит, что я окончательно и бесповоротно пропала. Я люблю его… и одной мне с этой любовью, увы, не справиться.

В этом доме столько же этажей, сколько мне лет – девятнадцать. И ровно столько лет я люблю одного-единственного человека на земле. Ничего не могу с собой поделать.

И никто не сможет.

Снова тычусь носом в подушку. Дышу его запахом, как ненормальная… Пока с губ не слетает протяжный стон.

Грудь становится тяжелее и будто бы больше, между ног чувствуется начинающийся зуд, который непременно хочется потрогать и потереть. Тяну руку к трусам, но тут же отдёргиваю…

Чёрт…

Прикрываю глаза. Наркотики, мастурбация… Что дальше, Карамелина?..

Небинарной личностью себя объявишь?..

Резко поднимаюсь и опрокидываю ноги на пол. Прикладываю ладони к горящим щекам, пульс частит. Периодически сверлю взглядом плотно прикрытую дверь.

Злость поднимается во мне волнами…

Снова мне самой к нему идти?.. Своим выпадом с телефоном и предложенным звонком Демидову, Мирон ведь мне многое сказал.

Главное – он принимает любой мой выбор. И всегда готов помочь, даже если я выбираю не его.

Горько усмехаюсь. Разве я могу выбрать кого-то другого?..

Я люблю только его. Я восхищаюсь только им. Я хочу, черт возьми, только его…

Сейчас осознаю, насколько глупой была идея прийти к нему в спальню абсолютно голой. Потому,. как жарко мы целовались в его машине или там, в деревне, теперь понимаю, что секс – это необязательно обнажённость. Количество одежды вообще роли не играет.

Почувствовав смятение, встаю с кровати. И начинаю ходить из угла в угол. В обычные дни это всегда помогало справиться со стрессом.

В голове кавардак. А в сердце боль…

Адская, едкая, жгучая… Смертельная…

Нет...

Я так не могу. Не смогу...

Подлетаю к двери и резко её отворяю, на пороге сталкиваясь с твёрдым телом. Мир вокруг миллионами факелов загорается.

Всхлипываю, когда Мирон меня обнимает, и начинаю шептать, как безумная:

– Я люблю тебя. Я так тебя люблю, Мир.

Крепко-крепко шею обнимаю.

– Я тебя тоже… Люблю, – хрипит он, зарываясь в моих влажных волосах.

– Как себя? – спрашиваю, отчаянно замирая.

– Как не в себя…

– Как не в себя?.. Это что значит?.. – отклоняюсь и заглядываю в его лицо.

От его рук на пояснице мурашки волнами расходятся. Сжимает сильно, словно боится, что растворюсь и исчезну. А я растворяюсь. В нём, в запахе туалетной воды и в том, насколько приятна его кожа на ощупь.

– Это значит пиздец как. Измаялся весь. Думал, сдохну позавчера.

– Прости, – качаю головой и морщусь. – Ты ведь знаешь какая я дурочка, Мир? Всё время хочу как лучше, а получается…

– Нормально всё у тебя получается, – вздыхает успокаиваясь Мирон, но в глазах что-то тухнет.

Живое, настоящее.

Нахмуриваюсь и вспыхиваю от озарения… Он ведь подумал, что я и Лёва…

Боже.

– Мы реально два сапога пара, Громов, – горько смеюсь.

– Почему это?

– Ты что, подумал… что я и Демидов? – округляю глаза. – С ума сошёл?

Плечи под моими пальцами напрягаются.

– А что я должен был подумать? – мрачно выговаривает он.

– Ну уж точно не то, что я на такое способна, – закатываю глаза. – Мы поехали в кинотеатр, но сеанс отменили и Лёва, – вижу, как прозрачные зрачки мутнеют, словно два болота. – Вернее, Демидов предложил посмотреть фильм у него. Мне так плохо стало. Температура, кажется, поднялась, может это ещё с того, как я простыла в деревне? В общем, ты ведь знаешь, как я смотрю фильмы? Заснула ещё на титрах, а когда проснулась утром, – краснею и вспыхиваю.

Громов отстраняется, не сводя глаз с меня. От его тела исходят волны негодования.

– Когда ты проснулась утром… – кивает он. – Договаривай, – звереет на глазах.

– Проснулась в одном белье и… Лёва сказал, что ночью у меня был жар. Он просто помог мне раздеться и… всё.

Виновато опускаю голову.

– Нашёлся, блядь, помощник Белоснежки, – цедит Громов, и я неожиданно расслабляюсь и прыскаю от смеха.

Приближается и по-хозяйски обнимает меня. Сердится, но глаза снова горят любовью.

Мой хороший.

Припадаю к бледно-розовым, сухим губам и целую его сама. Дразню языком, увлекая нас в сексуальную игру. Так как давно хотела… Отчаянно… стон не сдерживаю.

Люблю его. Люблю. Люблю. Люблю.

В том, что произошло, сама виновата. Потому что не надо ждать, когда всё решится. Нужно брать своё счастье в собственные руки и не дай бог его отпустить! Ни-ког-да!

Только загляделась и всё. Просыпаешься в нижнем белье не с тем, с кем надо. Я не должна была ждать, пока он бросит Милованову. Не должна была.

Всё в этом мире по отношению к нашей любви вторично. Какая вообще разница, что там было, если Мирон наконец-то осознал свою любовь ко мне?

«Как не в себя». Улыбаюсь как сумасшедшая.

То-то же.

Ноги подгибаются, но Мирон вдруг останавливается.

– Я не понял. Ты ведь анализы сдавала сразу после того, как… – снова дышит тяжело. – После Демидова?

– Да, – нахмуриваюсь. – Ты думаешь… да нет, он здесь ни при чём.

Тут же отклоняюсь.

– Давай я всё-таки позвоню ему, узнаю. Где твой телефон? Ты ведь предлагал мне ему позвонить.

В машине я предложение проигнорировала. Мирон не стал настаивать, просто кивнул и увёз в свою «берлогу».

– Пффф… – снова привлекает меня к себя. – Куда ты намылилась?

Зажимает в ладонях моё лицо и как маленькой девочке чуть ли не по слогам проговаривает:

– Мы сейчас с тобой решаем, что в это дело ты больше не лезешь. Совсем. Не звонишь Демидову, не пишешь подружкам. Вообще, ни с кем это не обсуждаешь? Услышала меня?

Многократно киваю.

Люблю его. Поэтому на всё согласна.

Он продолжает:

– Ты понимаешь, что всё зашло слишком далеко и уже серьёзно? Это уже не анонимки с дразнилками. Больше ты в это не лезешь, поняла? Узнаю, отшлёпаю.

– Попробуй только, – загораюсь. – Я…

Моё лицо тускнеет, потому что обычная для меня с детства фраза «я всё папе расскажу» впервые в жизни потеряла актуальность. Это отдаётся пронзительной болью в груди.

Рядом с Мироном я могу позволить себе чувствовать по-настоящему. Вдруг совершенно не хочется быть стойким оловянным солдатиком. Меня накрывает непреодолимое желание быть… женщиной.

Его женщиной.

Кстати…

Придвигаюсь ближе и Громов сам меня целует. Пылко, страстно, будто сейчас сожрёт.

– Всё сделаю, как скажешь, – шепчу ему в губы.

– Меня пугает, когда ты послушная, – хрипло смеётся Мирон и резво подхватывает меня на руки.

Сердце замирает, он аккуратно укладывает меня на кровать и нависает сверху.

Нежно целует горящие губы и дрожащий от возбуждения подбородок. Запрокидываю голову, когда его рот отправляется в длительное путешествие по моей шее, а тёплые пальцы аккуратно сдвигают тонкие лямки ночной сорочки.

– Пиздец, – цедит он, забирая в рот упругий сосок. Перекатывает его языком и осторожно посасывает.

– Мир, – шепчу, извиваясь под ним.

Между ног пожар настолько сильный, что, кажется, сейчас сгорю.

А Громов… он такой большой, я вдруг оказываюсь рядом с ним совсем малышкой. Неопытной и глупой.

Так получилось, что всему в жизни мы учились одновременно. Плавать в озере, кататься на велосипеде, играть в шахматы… Чуть позже научились друг на друге целоваться и даже в первый раз напились вместе какой-то горькой настойки в доме у Громовых.

Секс – это, пожалуй, первое, чему Громов учился без меня…

Я буду лукавить, если скажу, что меня это не беспокоит или мне всё равно. Именно поэтому я никогда в жизни не осмелюсь спрашивать, был ли у него кто-то, кроме Миловановой. Потому как, мне и её вполне достаточно.

А ещё потому, что именно в этот момент, сегодня, я вдруг осознала одну-единственную мудрость. Не важно с кем ты учился кататься на велосипеде, главное – кто именно будет с тобой крутить педали и путешествовать по нелёгким жизненным дорогам.

В плане Мирона я выбрала второй вариант и не буду его винить.

– Мир-р… – всхлипываю от острого желания, пронзающего соски, которые он продолжает терзать по очереди.

– Карамельные, – поднимает на меня глаза Громов и хищнически облизывает губы. – Как я и думал.

– Ты об этом думал?

– Конечно. С Нового года раз по тридцать в день.

Вспыхиваю от восторга.

– Я тоже хочу тебя попробовать, – признаюсь, безнадёжно краснея и сама тяну руку к резинке тонких спортивных штанов, но Громов бережно убирает мою ладонь.

– Тш-ш-ш, Карамелина. Тормози.

– Почему? – округляю глаза.

– Потому что ты девственница.

– И что?

– Надо как-то к этому подготовиться, – озадаченно произносит Мирон, не спуская взгляда с моей груди.

– Как? Фейерверки заказать?

– Не знаю. Я пока не решил.

В моей душе всё с ног на голову переворачивается. Почему они все меня берегут?

Для кого?

– Так может, – со злостью выплёвываю, – мне к другому обратиться по этому вопросу? К кому-нибудь решительному?

Шиплю, как разъярённая кошка.

– Лежи уже, бессмертная, – Мирон грубовато подминает меня под себя и фиксирует с помощью рук и всего тела.

Он такой твёрдый там… что желание мгновенно расползается по моему телу, заполняя каждую клеточку. Никогда даже чего-то похожего не испытывала.

– Сам такой, – кусаю пухлые губы, пока он смотрит на меня подозрительно.

– Будет больно, – говорит тихо.

– Пофиг.

– А потом приятно, – улыбается Громов пошло, сразу же грустнеет. – Но это не точно. Первый раз…

– Гро-мов, блин, – взвизгиваю, отталкиваю его и сажусь на кровать. – Хватит. Трахни уже меня, – заливаюсь краской оттого, что сказала. – И не дай бог будешь обращаться со мной как с хрустальной вазой? Понятно?..

Веду плечами, и ночнушка опадает к моей талии, полностью обнажая грудь. Лицо Мирона наконец-то перестаёт изображать неуверенность.

– Даже не сомневайся, трахну так, что ноги не соберёшь.

Всхлипываю, когда его руки с силой сжимают мою талию и опрокидывают тело на кровать.

– Ай, – закусываю губу.

Мирон тянет вниз сорочку, подхватывая вместе с ней крохотные трусики и оставляя меня совершенно голой.

Прикрываю глаза, пытаясь справиться со стеснением.

А когда открываю, вижу, что Мирон тянется к креслу и извлекает из кармана джинсов презерватив.

Скулы на идеально красивом лице становятся чёткими, а глаза лихорадочно бегают от моей груди к промежности, которую он тут же накрывает ладонью.

– Знаешь, что такое оргазм, Карамелина?..

– Оргазм? – нахмуриваюсь с иронией. – Это что-то для глаз? Да?

Мирон посмеивается и впервые касается меня там, внутри…

Замираю на полуслове и шокировано округляю глаза от горячего прилива ко всем органам сразу. Ох…

– И для глаз тоже, – кивает Громов, опуская взгляд. – Для моих...

Смотрит за движениями своей руки в полумраке, вызывая во мне чёткое желание соединить ноги или попросить его отвернуться.

Это оказывается намного сложнее, чем я думала – переспать с Миром. Я даже немного начинаю понимать его фразу про «секс с самим собой».

Глаза зажмуриваю. Столько всего нас интересного ждёт. Ведь занятия любовью – это тоже часть отношений, для нас абсолютно новая. Неизведанная.

– Что с тобой? – спрашивает Мирон, проезжаясь взглядом по моему обнажённому телу до самого лица. Смотрит подозрительно. – Такая смелая была только что…

– Да пошёл ты, – вспыхиваю и запрокидываю голову, когда его палец ложится на сокровенную пульсирующую точку. Растирает по ней влагу и кружит, кружит... – Ох… Как хорошо, Мир…

Вторая мужская рука фиксирует моё тело, удерживая талию.

– Так что там с оргазмами? – ещё раз спрашивает Громов.

Не останавливается ни на секунду. Мучает, распаляет.

Мотаю головой и отчаянно краснею.

Твою мать…

– Эй, – он нависает сверху и заглядывает в глаза. – Ты что… меня стесняешься?

– Немного, – признаюсь.

– Не доверяешь?..

– Доверяю, конечно, – поспешно отвечаю.

– Это ведь я, – снова целует в губы, языком касается моего языка и сплетает их, ухватившись за подбородок ладонью. Резко отстраняется. – Всё хорошо будет, слышишь? Я рад, что у вас… до оргазмов дело не дошло.

Киваю и робко обхватываю твёрдую шею руками.

Притягиваю Мирона к себе. Раз и навсегда привлекаю. Вес его тела опускается на меня и ощущается приятной тяжестью, а твёрдый пах прожигает промежность.

Не верится, что всё это с нами сейчас происходит. Безумие в каждом уголке моей души зреет. Мой. Мой. Мой.

Сердце замирает.

Музыка в ушах вдруг появляется. Фанфары с орга́ном и дыховыми инструментами.

Как? Как я могла себя с кем-то представить? Вот так, обнажённой… Со стыда бы сгорела, если даже с ним, со своим единственным, стесняюсь.

Снова зажимаюсь, но вида стараюсь не подавать. Храбрюсь до последнего. Сейчас чувствую себя немного глупо оттого, что сама настаивала.

Дурочка.

– Погоди, – целует Мирон ласково горячую щеку, и оперевшись на локти, поднимается с кровати. – Сейчас приду.

– Ты куда? – испуганно шепчу.

Он что? Передумал?

Дура! Какая я дура!

– Потерпи и не переживай. Я кое-что придумал, – подмигивает Мирон. Поправляет выпирающий в штанах член и выходит из комнаты. Я же растерянно смотрю по сторонам.

– Вот, – возвращается Громов с обычным бокалом. – Вино. Красное. Поможет тебе расслабиться.

Нахмуриваюсь. Прикрываю грудь руками.

– Думаешь, стоит? – закусываю губу.

Мирон по-мальчишески улыбается. И почёсывает плечо свободной рукой.

– Пей давай, Карамелина. Амфетамина у меня нет.

– Очень жаль, конечно, – закатываю глаза и под пристальным взглядом Громова выпиваю половину бокала.

Горячий комок сваливается из горла в желудок, а оттуда сразу же… куда-то вниз. Пристально наблюдаю, как Мирон отставляет бокал и усаживается рядом.

– Так лучше, любимая? – заботливо интересуется.

По телу электрический разряд прокатывает.

Разве счастье может быть таким? А? Хочется запечатлеть этот момент на всех физических носителях – на бумаге, на киноплёнке, снять на телефон и спрятать, чтобы иногда пересматривать. А потом внукам показывать.

– Скажи ещё раз, – умоляю тихонечко.

– Любимая, – легко произносит Громов. Целует ласково мою раскрытую ладонь.

– Ещё.

– Любимая. Моя любимая.

Ноги подкашиваются. Хорошо, что лежу.

– Мне нравится, – шепчу. – Мир. Мне так нравится.

Боже, он такой красивый.

– Ты очень красивая, – вторит моим мыслям Мирон, протягивая руку и убирая с моего лица волосы. – Самая красивая моя девочка. Получше стало?

Пожимаю плечами и прикрываю глаза на секунду. Внутри меня тёплый, уютный кисель, в котором я купаюсь и выплывать совершенно не хочется.

– Обними меня, – прошу шёпотом. – Пожалуйста. И…

– Что?

– Потрогай снова… Там…

Громов ложится рядом, привлекает моё тело к себе, обняв за талию. Его ладонь снижается, оглаживает бедро и подхватывает мою ногу под коленкой, отводит её в сторону, фиксируя своими ногами.

– Ох…

– Попробуем ещё раз.

– Да, конечно, – произношу, закрывая глаза.

Отдаюсь приятным ощущениям, запахам, чувствам. Этого всего так много, что калейдоскоп ослепительно яркий и взрывной выходит.

Мирон опять накрывает пальцами клитор.

– Расслабься, – шепчет и целует за ушком, снижается и окутывает губами сосок.

Перекатывает его во рту, посасывает, не прекращая ласкать промежность.

– Ох, – выгибаюсь, чувствуя, как внизу живота становится тесно.

Удовольствие с желанием волнами накатываются, словно раззадоривая. Развожу шире ноги и на инстинктах начинаю подмахивать бёдрами, навстречу тёплым пальцам.

– Мир… – выдыхаю в потолок. Клитор потрясает первая судорога, трансформирующаяся ещё в одну и распространяющаяся на ноги тоже.

Вспышка в глазах. Словно маленькая смерть. Хватаю жадно воздух и часто дышу.

– Твой первый оргазм, Карамелина, – хрипит Мирон, зверски набрасываясь на мой рот.

Поцелуй становится сумасшедшим. Всё ещё чувствуя мощные приливы внутри, льну к Громову всем телом и опускаю руку на резинку его штанов, отгибаю её и накрываю ладонью каменный член. Дыхание замирает.

– Пфф… – шипит Мирон и тут же толкается мне в руку. –Не могу больше, – тянет на выдохе.

Закусив губу, опускаю взгляд на полуобнажённое мужское тело. Он везде прекрасный. И на ощупь приятный. Жадно осматриваю узкую талию и четкие кубики на прессе, проработанные косые мышцы и внушительный член с темно-розовой крупной головкой.

– Всё нормально? – спрашивает Мирон, наклоняется и задевает губами моё плечо.

В его глазах непрекращающийся пожар, скулы сжимаются. Видно, что замедляться ему всё сложнее. Неужели сейчас всё случится?..

– Да, – выдыхаю несдержанно. – Хочу, чтобы ты сделал это. Сейчас Мир.

Мирон привстаёт и стягивает штаны с трусами, тянется к презервативу. Внимательно наблюдаю, как раскатывает его по всей длине и снова переводит горящий взгляд на меня.

– Если будет больно, говори сразу, – предупреждает. - Не терпи.

– И что ты сделаешь? – задиристо интересуюсь. – Подорожник приложишь.

– Вредина, – усмехается он и бережно разводит мои ноги.

– Ай, – вздрагиваю и замираю, когда проталкивает в меня палец, а позже добавляет ещё один.

– Ты такая малышка, – произносит Мирон ласково. – Балдею с тебя.

После приставляет головку к входу и неспешно пытается войти. В меня словно кол ввинчивают. Содрогаюсь всем телом рефлекторно.

– Больно? – пугается Громов.

– Нормально, - возражаю.

– Обхвати меня ногами.

Послушно выполняю. Воздух между нами трещит и становится концетрированным.

Кусаю губы и сминаю простыни, пока Мирон входит до конца и даёт мне привыкнуть. Оглаживает талию и сдавливает грудь, а затем склоняется для поцелуя, одновременно с этим в первый раз толкаясь.

Ловит губами первый всхлип.

– Вкусная моя, – шепчет, ещё раз впечатывая мои бёдра в кровать. – Самая красивая девочка.

– Боже, Мир, – откидываюсь на подушку, обнимая его за голову, проникаю пальцами в короткие, жёсткие волосы.

Плыву по течению, пока меня снова не подбрасывает волна, и ноги не начинают вибрировать. Мирон, чувствуя это, удерживает ещё крепче и продолжает раскачиваться. Я же ёрзаю под ним, как сумасшедшая.

Всё, чтобы повторить то чувство полного блаженства.

Острая боль постепенно отступает и остаётся только ощущение наполненности. Впиваюсь ногтями во влажную кожу на широкой спине.

– Мир, – стону, когда снова взрывными волнами подступает удовольствие. В этот раз ещё приятнее несмотря на то, что между ног саднит.

Проваливаюсь в пропасть и расправляю крылья. Очень горячо. Упираюсь в его живот.

– Пиздец, – хрипит Громов и врезается в меня последний раз, падает сверху, тяжело дыша. Член внутри меня подёргивается и изливается в презерватив. По телу приятная нега расходится, даже шевелиться не хочется.

Окончательно расслабляюсь и где-то на грани между реальностью и сном, слышу тихое:

– Твой второй оргазм, Карамелина…

Глава 38. Послушная Мия.

– Со-ня, просыпайся! – шепчет Мирон и ласково целует меня в висок.

Пробирается под одеяло и поглаживает кожу на животе.

С улыбкой моргаю и тут же подскакиваю, прикрывая грудь. Он полностью одет: джинсы, тонкий серый свитер и накинутый пуховик сверху. На нём так много одежды, что я, прикрытая тонким одеялом, неловко себя чувствую, а ему хоть бы что. Лыбится, как будто в лотерею выиграл.

– Ты куда? – пытаюсь привыкнуть к свету. – Уезжаешь? – обеспокоенно добавляю.

– До родителей скатаюсь. Очень быстро, обещаю.

Не обращая внимания на стеснение, захватывает ладонями моё лицо и требовательно целует в губы.

– Приеду, буду тебя целовать. Везде. Готовься, Карамелина.

Ох. А вот угрожать мне не надо.

– Давай скорее, Громов. Мне не очень комфортно, я здесь ничего не знаю.

Озираюсь опасливо по сторонам. Мирон пожимает плечами по-мальчишески и широко улыбается.

– Привыкай. Всё здесь посмотри пока.

– Даже скелеты в шкафах? – смеюсь.

– Да нет здесь никаких скелетов. Можешь всё проверить, если не доверяешь.

Закатываю глаза и смеюсь.

– Доверяю-доверяю. Приезжай поскорее.

Мирон уходит, а я снова укладываюсь на постель и проваливаюсь в сон.

Ночью мы несколько раз просыпались, ходили вместе в душ и пили чай на кухне. Потом легли спать в обнимку. Я на эмоциях хотела снова заняться сексом, но Громов оказался душнилой, каких поискать – сказал, что мне нужно время, чтобы восстановиться, а когда я обвинила его в отсутствии желания, схватил мою руку и наглядно показал, насколько оно сильное.

Засыпать в его объятиях – это то, о чём я мечтала всю сознательную жизнь.

Утро плавно перетекает в день, когда сквозь сон до меня доносится стандартная мелодия айфона. Распахнув веки, пытаюсь отыскать источник звука, а когда нахожу в кресле телефон, до меня доходит, что это Мирон его оставил. На экране высвечивается «Элина» и я, не задумываясь, жму на зелёную трубку.

– Да, – отвечаю тихо.

– Мия, – мама обеспокоенно зовёт. – Где ты?

– Я… – озираюсь и потираю щёку. Спросонья ничего не понимаю.

– Это что за новости? Что ты устроила? – говорит мама строго. – Быстро собирайся и поезжай домой. Нас сегодня выписывают. Помоги папе всё подготовить.

Прикрываю глаза. Всё. Вспомнила. Лучше бы у меня память отказала. Папа отнёсся ко мне несправедливо, и мне пришлось убежать из дома.

– Нет, мам, – уверенно произношу.

– Что? – мама начинает часто дышать. – Что значит нет?

– Я останусь здесь. С Мироном.

– Быстро домой, – мама действует по обычной схеме, когда не получается попросить, пытается взять строгостью. Это у неё от отца генерала, моего дедушки Юры.

Только вот мне уже не пять лет и данный метод на меня не действует.

– Ты огорчила отца, Мия. Огорчаешь меня. Что с тобой происходит?

От возмущения скидываю с себя одеяло, усаживаюсь на кровати и обнимаю собственные коленки, упираясь в них подбородком.

– А с ним что происходит? – с досадой проговариваю. – Ты знаешь, как вообще всё было и какие вещи папа мне говорил? А как со мной разговаривал, – едва сдерживаю слёзы. – Разве я заслужила?

Мама замолкает. Скорее всего, обдумывает как именно выгородить папу. Она всегда такая. Ни за что не признаёт в открытую, что он не прав.

Да я и сама ещё неделю назад даже не подозревала, что папа может быть в чём-то не прав.

Он для меня эталоном. Кумиром. Точно не простым человеком, папа был для меня всем. Очень горько от мысли, что так больше никогда не будет.

Может, все так взрослеют?.. И это нормально. Не знаю.

– Папа не желает тебе зла, Мия, – немного смягчается мама.

– Он заставляет меня пересдавать анализы, мам. Он даже не спросил меня, как… вообще могло так получиться. Обвинил меня в том, что я принимаю наркотики, представляешь? – жалуюсь. – И ты на самом деле считаешь, что он прав?..

– Ох, Крошик…

Мама вздыхает и тут же отвлекается на детский плач, больше похожий на кряхтение. Буду врать, если скажу, что в этот момент не испытываю острый укол ревности.

Боже, какая ты эгоистка, Мийка! Просто невыносимая. И как Громов тебя вытерпит?..

– Мам, – повторяю. – Ты считаешь, папа прав?

– Я считаю, что тебе надо быстро вернуться домой, – произносит мама нервно. – У меня сейчас другие заботы, пожалей меня, пожалуйста, и сделай так, как отец говорит.

– Ясно, – с обидой выплёвываю. – Пока, мам.

– Мия…

Быстро отбиваю звонок и по привычке, забыв, что это телефон Громова, проверяю мессенджеры. Несколько сообщений от Лады. Призываю всех Богов, чтобы пройти мимо и не читать их. Также нахожу небольшую СМС от Демидова.

«Привет. Громов, срочно нужно поговорить. Свяжись со мной, как сможешь».

Быстро отключаю мобильный, так никому и не ответив и отбрасываю его в кресло. Мирон сказал ни с кем не разговаривать, и я слушаюсь.

Обещала ведь, что уж теперь.

Принимаю душ, переодеваюсь в обычную чёрную футболку своего любимого парня и обхожу каждый квадратный метр его берлоги. При свете дня здесь кажется просторнее и нравится мне ещё больше. Холодильник на кухне оказывается пустым, а мой живот предательски урчит.

Только я собираюсь проверить содержимое шкафов на скелеты, как слышится звук открываемого дверного замка. Вылетаю в коридор и открыто улыбнувшись, запрыгиваю на руки к Громову.

– Ждала? – спрашивает он, жадно целуя.

В нос проникает запах его туалетной воды и морозного воздуха. Уф-ф.

– Ждала, – отвечаю на ласку, поплотнее обнимая его задницу ногами.

– Голодная? – спрашивает Мир интимно.

– О-очень, – развязно тяну.

– Я принёс нам завтрак. Беги расставляй, я пока руки помою.

Достаю приборы из ящика и извлекаю контейнеры с панкейками и сырниками из ресторана, который находится рядом с нашим коттеджным посёлком. Кухня наполняется манящими ароматами.

Потом отворачиваюсь к окну и вспоминаю разговор с мамой. Вдруг становится грустно. Сзади слышатся шаги и я радуюсь тому, что у меня есть он.

– Ты был у нас дома? – спрашиваю не поворачиваясь. – Как там?

– Был. Нормально всё. Руслан ждёт, когда ты вернёшься.

Сжимаю зубы от злости.

– Домой я больше не вернусь, Мир. Никогда.

Вид из окна здесь, конечно, бомбический. Вся эта игрушечная квартира в новом жилом комплексе, словно удачно севший по фигуре наряд – моя до последнего миллиметра. Я так чувствую.

Каждый уголок здесь нравится. Каждая розетка.

Или это всё потому, что он рядом... Мы только вдвоём!

И всё случилось…

Предвкушение, что так будет всегда заставляет внутренности мурлыкать. А страх неудачи – тревожит и страшит.

Полнейший раздрай. Безмятежно спящие гормоны проснулись этой ночью и теперь не дают покоя.

Мирон подступает неслышно и обнимает сзади. Кошу взгляд, чтобы рассмотреть длинные чёрные ресницы.

– Так нельзя, – вздыхает он тягостно. – Руслан с Элиной как лучше хотели.

– Мне не зашло их «как лучше», – морщу носик.

Со звоном чмокаю холодную с улицы, колючую щёку, прижимаюсь к ней лбом успокаиваясь. Или, наоборот, приходя в смятение.

– И в универ я больше ни ногой, – задиристо проговариваю. - Ясно тебе?

Громов неодобрительно качает головой.

– Вот что с тобой делать, а, вредная Карамелина?

Тихо смеюсь.

– Ты ведь говорил, что на противоположной стороне стыда всегда свобода. Так вот, Мир. Мне больше не стыдно… Ни за что. Всё, что случилось к лучшему.

Поворачиваюсь и обвиваю торс, сцепляя руки в замок на пояснице. Наблюдаю, как заботливо он на меня смотрит.

Мой.

Счастье кружит голову так, что от эмоций не выдерживаю взгляда.

– Чувствую себя свободной, – тихо шепчу.

– Свободной, – ворчит Мирон мне в макушку. – Ну а паспорт-то у тебя с собой?..

– Зачем? – удивлённо спрашиваю.

– Потому что мы с тобой женимся, – заявляет он.

Глава 39. Мия расширяет кругозор.

– Всё ещё дуешься? – ласково спрашивает Мия, обнимая сзади.

В спальне полумрак, если не считать тонкую полоску света, проникающую сюда из гостиной. Внутри всё дребезжит и громыхает, когда чувствую на спине её губы и горячее дыхание.

Молча тяжело вздыхаю и незаметно улыбаюсь.

Дурочка моя.

Строго-настрого запретила мне даже заикаться о свадьбе. Сказала, не так всё себе представляла и рано нам жениться. Хочет встречаться, ходить за ручку, принимать цветы и получить всё то, что я якобы ей задолжал. А уже потом этой заразе надо помолвочное кольцо и шикарную свадьбу с двумя сотнями гостей.

Пиздец.

– Мир, – шепчет мне в спину. – Громов мой. Ну, пожалуйста. Не обижайся. Пожениться всегда успеем.

– Надо было сказать тебе, что секс только после свадьбы, – ворчливо проговариваю и ещё раз умиротворённо вздыхаю.

– Надо было, Мир. Поздно.

Сзади слышится озорной смешок, а моё правое плечо настойчиво разворачивают. Следом за этим Алиева забирается на меня верхом и укладывает голову на грудь, обдавая ароматом моего же шампуня.

Оккупировала мою территорию, распределила стринги на сушилке в ванной комнате, прокралась в душу, залезла сверху и ножки свесила. Ещё и замуж не хочет.

Вредная зараза, сил моих нет. Дал же Боженька любимую.

Всё равно моя будет.

Никуда не денется, Карамелина.

– О чем вы разговаривали с папой? – спрашивает она, пытаясь быть безразличной.

– А тебе всё расскажи.

– Конечно. Ну расскажи-и, – тянет.

Обнимаю её покрепче за плечи и думаю, что из того, о чем мы общались с Русланом можно рассказать ей.

Ночью Мия буквально по часам разложила мне с кем она встречалась, чем занималась и что ела и пила после того, как покинула салон моего «БМВ» и усвистала под ручку с Демидовым. Этой же информацией я поделился с её отцом, который в общих чертах был уже в курсе всей ситуации.

Я так понимаю, что Карамелина поделилась переживаниями с Долинской, а Арина переложила эту ответственность на адвокатские плечи мужа, который уже, в свою очередь, донёс всё до Алиева, который оказывается ни о чем и не подозревал.

Московский спец дяди Глеба молчит, беспокоить его самому мне сразу было не велено, поэтому я решил объединить усилия с Русланом, чтобы поскорее найти того, кто нам гадит.

– Ты ему не рассказал? – поднимает голову и подозрительно смотрит на меня.

– Что?

– Ну… – смущается. – Про то… что мы…

– Трахались? – спрашиваю задиристо.

– Громов, – рычит вредная Карамелина. – Обязательно быть таким пошляком?

Размещаю ладони на упругих ягодицах и как следует вминаю её промежность в свой пах.

– Ох, – выскальзывает изо рта.

– Ох? – улыбаюсь.

– Хочу тебя, – шепчет она, вжимаясь в мои губы своими влажными губами.

– Так, так, так, – отстраняюсь. – Это кто ещё пошляк?..

Мия поднимается и устраивается поудобнее на моих бёдрах. Член нестерпимо ноет, борюсь с желанием резко перевернуть её на спину и реально… трахнуть. По-другому и не скажешь. Это то, что мне хочется делать ближайшие лет сто.

Правда, искренне опасаюсь, что сейчас её будет больно. Как вчера.

– Так сказал или нет? – спрашивает Мия ещё раз.

Закусывает губу, ожидая ответа.

Качаю головой.

– Зачем мне рассказывать твоему отцу, что мы переспали, Карамелина? Я что похож на идиота?

– Нет, – выдыхает она с облегчением. – Ты похож на грязного пошляка, – улыбается и тянется к резинке на моих штанах. Сдвинувшись, отгибает ей и извлекает напряжённый член.

– Такой красивый, – замечает тихо. С видом знатока.

Усмехаюсь.

– С кем-то сравниваешь? – спрашиваю не агрессивно, но получается именно так.

Мия смеется звонким смехом и отбрасывает длинные волосы назад. Нравится, когда я её ревную, давно заметил, но само по себе ревность – чувство неприятное.

– Если только с фотографиями, – отвечает честно.

– Пффф, – выдыхаю, когда теплая ладонь обхватывает ствол у основания и отчетливо сжимает. – Что ты творишь?

Её глаза ярко сверкают в темноте, а ладонь продолжает мне дрочить.

– Хочу посмотреть, как ты кончаешь? – пожимает она плечами так, будто говорит совершенно обыденные вещи.

– Бля-ядь, – тяну, откидываясь от подушки и напрягая мышцы. – Я забыл твою любовь ко всему новому, – осматриваю Карамелину и одним движением скидываю тонкие лямки с плеч, оголяя идеальную грудь, которая нервно вздымается.

Когда сознание практически улетает, слышу, как в гостиной орёт мой телефон.

Твою мать.

А вдруг москвич?.. Такой звонок пропускать нельзя, я и так с утра оставил телефон дома. Мозги набекрень.

– Надо ответить, – укладываю ладони на узкую талию и снимаю с себя мягкое тело.

Под легкое карамельное ворчание, поднимаюсь, заправляю член в трусы и выхожу из комнаты. Хватаю телефон с журнального столика.

– Да, Руслан, – подношу телефон к уху.

– Не занят? – спрашивает он иронично, словно снова даёт понять, что считаться со мной – это как-то несерьёзно.

– Был бы занят – не ответил, – отвечаю деловым тоном. Ему придётся со мной считаться.

– Ну-ну, – усмехается Алиев и внимательно спрашивает. – Что ты знаешь об Иве Задорожной?..

Глава 40.Мия и возвращение домой.

Мирон возвращается через пять минут, но я сразу чувствую перемену в его настроении.

Моментально.

Он… злой. И по тому, как он резко переворачивает моё тело на спину, ложится сверху и жадно целует, понимаю – Громов сердится не на меня.

Обнимаю широкие плечи и веду ладонями ровно до пояса низко посаженных джинсов. Мурашки по коже. Смесь нежности, желания и дикого-предикого счастья.

– Кто звонил? – спрашиваю, когда в мою щеку утыкается тёплый нос.

Сердце Громова тоже немного успокаивается и уже не бьётся, как сумасшедшее.

Молчание затягивается, я вот-вот готова повторить свой вопрос и быть настойчивой… но Мирон вдруг звонко целует меня в ухо и с усмешкой выдаёт:

– Это была Полиция нравов, Комитет по лишению девственности вне брака.

Обняв мощную шею, закатываюсь от смеха и подвергаюсь обстрелу из коротких поцелуев и укусов.

– Громов… Мир… Мир, блин, – извиваюсь под ним, как уж на сковородке. – И что сказали-то?..

– Сообщили, что в следующий раз меня казнят самым страшным для мужчины способом.

– Если у тебя будет следующий раз, Громов, и ты лишишь кого-то ещё девственности, то я сама тебя казню этим способом, – заявляю мрачно.

– Ладно-ладно.

– Не смешно.

– Согласен, Карамелина, – соглашается Мирон, снижаясь и захватывая в рот твёрдый сосок.

Облизывает его, глядя мне в глаза.

Боже.

Это так порочно, что у меня между ног случается мокрый взрыв.

– Я искуплю свою вину, – шепчет он и спускается, зацеловывая живот в районе пупка. – Раздвинь ножки.

– Может… не надо? – облизываю вмиг пересохшие губы, пытаюсь унять внутреннюю дрожь.

Мирон вместо ответа подхватывает пальцами моё бельё и тянет вниз.

– Хочу тебя попробовать, – признаётся он и, подцепив мои ноги под коленками, сам разводит их в стороны. Сверкает горящими в темноте глазами, склоняясь.

У меня внутри жизнь останавливается.

Чёрт.

Главное, не забывать дышать. От предвкушения и зарождающегося внизу живота удовольствия это получается через раз.

В тот момент, когда горячий язык касается моего клитора и начинает сладко кружить по часовой стрелке, всхлипываю и не сдерживаю стон.

– Приятно? – спрашивает Мир.

– Да-а, – хриплю. – Не останавливайся, пожалуйста.

Громов тихо смеётся и добавляет к языку сначала один палец, а затем второй. Голова кружится от этих его движений, по телу то тут, то там электрические разряды прокатываются, перед глазами яркие вспышки возникают, превращаются в общую агонию. Я горю заживо.

Ощущение такое: всё, что происходит должно вот-вот сложиться в одну общую картину и разукрасить жизнь яркими красками. Разбрызгать радугу там… внизу.

Наше дыхание периодически сбивается. Прикрываю глаза, но вспышки не проходят, только ярче становятся. Не выдержав, выгибаюсь и отчаянно сжимаю простыни. Мирон, словно предугадав это, фиксирует моё тело свободной рукой и продолжает увеличивать напор языка и пальцев.

– Ох-х, – тяну медленно, и в промежность бьёт первая судорога, взрывной волной распространяющаяся до кончиков волос.

За ней ощущаю ещё несколько. Одну за одной. Это… ошеломляет. Сбивает с толку. Словно рождаешься заново.

Боже, как приятно.

Почему я раньше этого не узнала?..

Смотрю, как Мирон быстро поднимается, сдирает с себя джинсы и проводит ладонью по подрагивающему члену.

Как заворожённая слежу за ускоряющимися движениями его руки и охаю, когда он изливается на мой живот тёплой, вязкой жидкостью.

Тут же падает рядом и собственнически привлекает меня к себе, не обращая внимания на то, что мы оба в его семени.

– Теперь ты обязана выйти за меня замуж, – хрипит мне в ухо, разворачивает к себе и целует в губы. Вкус сладкий, необычный.

– Почему? - удивляюсь.

– Лишила меня девственности, – тянет Мирон со смешком.

– О боже, – в этот момент я чувствую второй оргазм.

Вот так... без прикосновений. Чисто на эмоциях.

Он… что делал "это" в первый раз?..

Около пятнадцати минут лежим молча и расслабленные оба вздыхает.

– Мия, – обращается Мирон ко мне серьёзно.

– Что? – настораживаюсь.

Почему-то кажется, что такой настрой связан со звонком, после которого Мирон так изменился.

– Ты можешь не выходить за меня замуж… во всяком случае пока…

– Спасибо, – поднимаю голову, чтобы чмокнуть его в щеку.

Но Мирон на этом не останавливается:

– Ты можешь вести себя своенравно. Я ещё тысячу раз пожалею об этом, но всё-таки признаюсь тебе, что мне это даже нравится…

Счастливо улыбаюсь и снова целую колючую щёку.

Ну какой он милый, этот Громов.

– Но у нас перед глазами есть отличный пример – наши родители.

Улыбка, как по волшебству, сходит с моего лица.

Голос Мирона становится излишне серьёзным и осторожным, словно он выверяет каждое слово.

– Скажи мне, пожалуйста, что главное в отношениях Руслана и Элины?

– Любовь, – отвечаю шёпотом.

– Всё верно, – теперь он меня целует в висок, наклонив подбородок. – Что ещё?

– Уважение?..

– И это так. В жизни у нас обязательно будут такие моменты, в которые я буду… вынужден просить тебя поступить так, как я говорю. Без объяснений и лишних обсуждений. Иначе… нам будет сложно.

– А Лада тебя слушалась? – вдруг выпаливаю и мысленно бью себя по лбу. – Прости, – тут же извиняюсь.

Дура… Надо же самой всё вечно портить и вспоминать рыжую.

Рациональное зерно в его рассуждениях всё же есть, потому что у корабля не может быть два капитана. Мама при любых обстоятельствах поддерживает отца. Я много раз слышала, как она некоторые вещи пыталась обсудить наедине и скорректировать решение папы, но в целом она всегда играет на его стороне поля.

С позиции дочери подобное поведение иногда обидно. Но по-женски, наверное, я начинаю понимать маму, поэтому соглашаюсь:

– Ладно. Я согласна.

Тело подо мной с облегчением расслабляется, и я только понимаю, как для него был важен этот разговор.

– Спасибо, любимая, – Громов с помощью слов щедро орошает мою душу сладким сиропом, становится спокойно буквально на пару секунд до того, как мой мужчина продолжает: – Тогда мы сейчас поужинаем, соберёмся и поедем к твоим родителям, где ты спокойно сядешь, чтобы выслушать своего отца…

В родительском доме пахнет как-то по-другому.

Словно за сутки всё кардинально изменилось и это навсегда. Пытаюсь уловить свои эмоции, но там совершенно нет чёрных мрачных красок. С тех пор как Мирон Громов признался мне в любви и назвал своей любимой, их вообще быть не может.

Вселенная озарилась ярким свечением.

И даже рождение сестры я сейчас воспринимаю как новый, интересный этап для себя.

– Чего стоишь? Проходи, – тихо произносит Мирон сзади, и я решительно киваю.

Скидываю верхнюю одежду с обувью. Снимаю шапку и поправляю волосы, которые всё ещё пахнут его шампунем.

На лестнице слышится топот.

– Мийка, ты где была-то? Папа сказал, в гости уехала? – кричит Эмиль. – Ты бы видела какая она мелкая, капец. Камилла даже меньше, чем твоя Рыська. И такая страшная, просто жесть…

Посмеиваюсь, осматривая сморщенное лицо младшего брата.

– Вы тоже с Дамом не были сильно симпатичными, – замечает Мирон с иронией, размещая ладонь на моей талии. Брат даже внимания не обращает, мне кажется, для всех мы давно – пара, просто нам на осознание этого факта нужно было немного больше времени. – Ещё и вечно слюнявые, – морщится.

– Я сразу был красавчиком, – заявляет сам Дамир, перепрыгивая через лесенки.

Пропускает сквозь пальцы длинную тяжёлую чёлку и ослепительно улыбается.

– О да, – закатываю глаза. – Вы были тощие, красные и вечно орущие. Я думала, сойду с ума. Даже не верится, что вам пятнадцать…

– И вы всё такие же вечно орущие, – тянет Мирон с улыбкой.

Мальчики тихо ворчат под нос опровержения нашим воспоминаниям, а я вздыхаю и поворачиваюсь к Громову, когда братья уходят на кухню. Упираюсь лбом в твёрдое плечо в поисках поддержки.

– Пойти с тобой? – спрашивает он, обнимая меня за талию.

– Нет, – мотаю головой. – Но спасибо, что предложил. Люблю тебя.

– Я тебя тоже, что бы ни случилось. Помни об этом.

Поднимаюсь на носочки, чтобы поцеловать обветренные мужские губы, чувствуя, как внутри распространяется приятное тепло.

Всё-таки любовь – великая вещь. В любой непонятной ситуации, словно крылья за спиной чувствуешь и ничего не страшно.

– Я тогда с парнями на кухне побуду, – предлагает Мирон.

Киваю и схватившись за перила, поднимаюсь на второй этаж. Замираю перед светлой дверью, ведущей в новую детскую, а потом захожу без стука. Озираюсь, понимая, что ни разу не заглядывала сюда всё это время. Нежно-розовые пастельные оттенки радуют глаз, а белая мебель отлично дополняет созданную в этом комнате светлую атмосферу.

– Дочка, – улыбается мама и тянет ко мне руку.

Она сидит в мягком кресле рядом с детской кроваткой.

– Привет, – немного неуклюже улыбаюсь и подхожу ближе.

Уставляюсь на маленький свёрток в её руках.

– Иди знакомиться, – подмигивает мама.

Боже.

Она и правда малютка.

Нежные крохотные щёчки, носик-кнопка и розовые милипусечные губки бантиком. Сердце мгновенно топит нежность, погружая его в воздушную сахарную вату. На глаза наворачиваются слёзы, а в душе появляется необычайная радость.

Улыбаюсь как дурочка и тяну руку к будто бы игрушечной ладошке, выглядывающей из тонкого плюшевого одеялка.

– На тебя очень походит, – делится мама, стирая сентиментальную слезинку из уголка глаза. – Такая же черноволосая, смуглая и спокойная. Но это только пока…

– Красивая, – проговариваю восторженно.

Боже. Ну как ты всё так устроил, что вот раз… и появился новый человек?.. Самое главное чудо во вселенной, пожалуй.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю обеспокоенно.

Тут же замечаю у мамы круги под глазами, бледный цвет лица, и тут же чувствую себя законченной эгоисткой. Что бы ни случилось, есть в жизни семьи такие моменты, когда стоит зарыть топор войны и нажать на «стоп-кран».

– Нормально, – пожимает она плечами. – Устала немного.

– Помочь?..

– Пока не надо. Ольга Викторовна всё приготовила к нашему приезду, вовремя вернулась из отпуска, хоть и не планировала так рано. Камилла у нас торопыжка.

– Торопыжка?

– Ну да, родилась раньше. Врачи сказали, что для третьих родов это нормально.

– Я думала… тебе стало плохо, потому что ты увидела…

Краснею виновато.

– А, видео? – хмурится мама. – Расстроилась, конечно, но думаю, что это просто совпадение. В конец концов, кто в твои годы вёл себя идеально? – вспыхивает её лицо. – Кто этот мальчик? Вы встречались?

– Не-ет, – округляю глаза. – Я просто… попала в неприятную ситуацию…

– Ох, – мама качает головой. – Хорошо, что всё закончилось. Папа хотел поговорить с тобой по этому поводу.

Закусываю нижнюю губу и чувствую внутри безудержное волнение.

– Он опять будет ругаться, – делюсь с мамой переживаниями.

– Не будет, он уже успокоился. Беги в свою комнату, я попрошу Ольгу Викторовну его позвать.

Ещё раз пожимаю крохотную ладошку сестрёнки и склоняюсь, чтобы поцеловать тёмные завитушки на затылке. В нос ударяет безумно сладкий аромат.

– Пахнет вкусно, – вздыхаю.

– Я тоже никак не надышусь, – делится мама, тянется, чтобы поцеловать меня в щёку. – Вы так быстро растёте, что только новые дети спасают меня от депрессии.

Посмеиваюсь, выходя из комнаты и отправляясь к себе.

Кажется, что за сутки и здесь абсолютно всё стало… другим. Или я другая...

Не знаю.

В изумлении рассматриваю свои рисунки на стенах, мягкие плюшевые игрушки, выстроившиеся рядком на кровати, и лакированный розовый сервант с коллекционными Барби, с которым мне так жаль было расставаться.

Усаживаюсь на покрывало.

– Отдыхаешь? – спрашивает папа, отворяя дверь.

– Нет, – мотаю головой, внимательно изучая его сосредоточенное лицо. – Тебя ждала…

– Я тебя тоже ждал…

Открываю рот, чтобы съязвить, но тут же его захлопываю и закусываю губу от греха подальше. Хватит быть подростком, если Мирон сказал, что папе есть что мне сообщить, надо откинуть все обиды и… выслушать.

– Ты знаешь, – папа подтягивает стул ко мне поближе и усаживается напротив. – Наверное, в жизни порой необходимы такие ситуации.

– Интересно, зачем?

Отец пожимает плечами и внимательно изучает выражение моего лица. Словно ищет обиду или злость, а когда не находит, удовлетворённо вздыхает и продолжает:

– До неё я и не подозревал, что ты можешь просто о чём-то не договаривать. Я думал у нас более доверительные отношения.

– Я тоже очень на это рассчитывала.

Закатываю глаза и мысленно вспоминаю образ Мирона. Идеальные черты лица, резко очерченные скулы и губы, чуть-чуть вьющиеся тёмные волосы и мужской аромат. Мир незримо выступает в качестве моей поддержки даже сейчас, пусть его и нет в комнате – в моём девичьем сердце он поселился навсегда.

– Мир… Мирон говорил, тебе есть что мне рассказать. Если это так, я хотела бы всё услышать сейчас.

– Дуешься на меня? – спрашивает папа, приподнимая брови.

– Нет, – мотаю головой. – Просто не хочу повторяться. Я, может, и не права в том, что сразу не рассказала о сообщениях и угрозах… – усмехаюсь горько. – Но всё равно я не заслужила такого отношения.

Есть ощущение, что нам никогда друг друга не понять.

– Я прошу у тебя прощения, если перегнул, – папа, пожалуй, впервые за несколько дней вдруг смягчается. – Если бы я владел всей информацией, этого бы не случилось. Ты ведь даже со Львом не поделилась?..

Морщусь об упоминании о Демидове.

– А они, между прочим, ночью, после того, как видео было отправлено на проектор в клубе, многое выяснили, – замечает он.

– Они? – удивляюсь.

– Да, с нашей Юлькой.

– С Юлькой?.. Громовой?..

Отец кивает.

Ого.

– И что же?

– Видео отправил один местный хакер. Но самое интересное – его адрес.

– И какой он? – настороженно проговариваю.

Сердце замирает. Понимаю, что папа всё знает, иначе не завел бы со мной этот разговор.

– Строителей, двенадцать, – умные глаза следят за моей реакцией.

– Ого, – вскидываю брови и пытаюсь уловить мыслительный процесс, который подобно двигателю запускается в моей голове. Это ведь дом, который хорошо мне знаком...

– Кроме того… тот ресторан, где ты обедала с подругой, перед тем, как сдать анализы.

– Ага, с Анжелой, – киваю.

– Думаю, не нужно называть тебе имя девушки, которая уже несколько месяцев трудится там официанткой?

Мои плечи словно после взмаха волшебной палочки опускаются. Сомнения колются острыми шипами.

– Я не верю, – прикладываю ладошки к горящим щекам.

Только не Ивка.

Как? Почему? За что?..

Из-за Мира? – думаю про себя. – Всё возможно, он ведь ей давно нравился. Только я всё время не могла уловить... как друг или как нечто большее.

– Есть ещё видеозаписи с камер в клубе, но они на данный момент в разработке спецслужб. Здесь спасибо Громовым. Глебу и его племяннику, твоему другу.

– Я не верю, – повторяю, даже не уловив сарказма отца по отношению к Мирону.

Папа поднимается с места и усаживается со мной рядом, сгребая мои плечи в охапку правой рукой.

– Я… поговорю с Ивой. Мне кажется, произошла какая-то ошибка, - обещаю.

– Разговаривать не имеет смысла, дочь. Дело связано с запрещёнными веществами, поэтому мой товарищ из полиции пообещал помочь разобраться. Возможно, выяснятся новые подробности.

– Я уверена, – мотаю головой. – Отказываюсь верить в то, что Ива на такое способна. А Тая… она всё знала? Или…

– Мы во всём разберёмся. Я хочу, чтобы ты знала – ты ни одна и никогда не была одна. Мне очень жаль, что тебе пришлось всё это пережить.. Это точно не то, о чём я когда-то думал... Но анализы в частной клинике всё же придётся сдать, Карамелька, – обращается папа ко мне детским прозвищем. – Нужно понять, действительно ли это был амфетамин.

– Хорошо, - послушно соглашаюсь.

До сих пор не верится.

Мне Ива всю жизнь казалась человеком, неспособным на подлость.

Папа поднимается с места.

– Я очень рад, что ты вернулась домой и нашла в себе силы меня выслушать.

– Если бы не Мирон… я бы не приехала, - заявляю решительно.

– Мирон, – морщится папа. – Это…

– Пап, – немного добавляю звука в голосе. – Мы с Мироном вместе.

– В смысле вместе? – серые глаза опасно сужаются.

– Пожалуйста, пап, – вскакиваю и беру в руки жёсткие ладони. – Прошу тебя. Я очень счастлива сейчас, – моё лицо озаряется смущённой улыбкой. – Пап… давай без твоих советов, иронии и вообще, без шуток. Пожалуйста. Я его очень люблю

– А как же Лев? – поджимает губы папа.

– Думаю, Лёва и так всё понимает.

– А я думаю, нет, – возражает. – По крайней мере, для "понимающего" слишком много времени уделяет твоему детективу.

Пожимаю плечами. Возможно, я должна поговорить с Лёвой сама, но уже решила, что передам это ответственность своему любимому человеку. Уверена, что так Мирону будет проще.

Папа ещё раз внимательно изучает моё сверкающий взгляд и с выдохом произносит:

– Ладно. Встречайтесь. Только…

– Я помню… – восклицаю.

Здесь отец обычно шутливой форме просит «не забывать про защиту», а я всегда безбожно краснею.

Молча наблюдаю за широкой спиной, отправляющейся к двери.

Да, возможно, это не самый наш с папой эмоциональный разговор в жизни. Но… надо ведь с чего-то начинать? А делать вид, что мне всё равно – я не могу.

Быстро окидываю свою розовую комнату взглядом и громко окликаю отца.

– Па, – вздрагиваю от своего же голоса.

– Да, – поворачивается он.

– А можно я сделаю ремонт здесь? – развожу руками по сторонам. – Хочу всё поменять, начиная с цветовой гаммы. И мебели.

В голове вдруг проплывают воспоминания о моём детстве. Счастливом и полном открытий. Эта комната будто его безусловная хранительница, но в жизни каждого человека наступают моменты, когда надо взрослеть и идти дальше. В нашей семье появилась девочка, которая, я уверена, когда-нибудь придёт в восторг от моей коллекции Барби и оценит её по достоинству.

– Если можно, конечно, – бормочу под нос.

– Хорошо, – соглашается папа немного грустно. – Если ты этого хочешь, то давай всё поменяем...

Глава 41. Размеренная жизнь Мии

Спустя три месяца

– Вот ты где? – Мирон заглядывает в детскую комнату Камиллы и с интересом рассматривает стену, над которой я работаю третий день.

Малышка растёт милой девочкой. Практически не капризничает и настолько классно вписалась в нашу семью, что даже не представляю уже жизнь без этой кудряшки.

Равнодушно отворачиваюсь от Громова и гордо веду плечом.

– А ты прямо обыскался? – замечаю иронично.

– Конечно, – отвечает он со смешком.

Опускаю голову, чтобы отставить баночку с краской и делаю шаг назад.

На стене, ещё недавно раздражающей меня своей пустотой, за несколько дней вырос яркий цветочный город, состоящий из милых фей и волшебных пташек.

– Красиво, – тянет Мир, вглядываясь в каждый элемент. – Особенно вот эта феечка. На тебя походит.

Отпускаю смешок.

Украдкой изучаю бледно-голубые джинсы, отлично сидящие на подтянутой заднице, и белую футболку, облепившую его руки, словно вторая кожа. Какой он у меня красивый, – проговариваю про себя и тут же закусываю губу.

– Спасибо.

– Пожалуйста, – отбивает он, переводя взгляд со стены на меня.

Медленно осматривает мой джинсовый свободный комбинезон и ярко-розовый топ под ним, а затем поднимает глаза к горящему лицу.

– Что-то случилось? – приподнимает брови. – Ты будто не рада, что я приехал.

Пожимаю плечами и делаю вид, что занимаюсь чисткой кистей.

Не рада?..

Да я минутки считаю каждый раз. Каждая секунда без него в тягость.

С апреля Мирон проходит архитекторскую практику в одном крутом московском бюро. Домой возвращается только на выходные, но их для меня безумно мало.

Сгораю от тоски.

Я скучаю по нему так, что дышать не могу. Тысячу раз прокляла себя за то, что не согласилась выйти за него замуж, а этот мужлан больше и не предлагает. Словно его-то всё более чем устраивает.

Отказываясь, я представляла себе всё иначе. Усмехаюсь горько.

А как ты думала, Алиева?

Что Громов будет верным псом сидеть под твоей дверью и скулить нараспев предложение руки и сердца дважды в день?..

Я же знаю его как свои пять пальцев. Не будет он этого делать. Выслушал, принял мою точку зрения… Я ведь видела, что его собственнической, эгоистичной натуре было непросто, но он справился и больше не напоминает об этом.

К моему сожалению…

С раздражением отбрасываю тряпку.

– Эй, – хватает Мирон меня за руку и привлекает к себе.

Делаю глубокий вдох и пытаюсь отодвинуться.

– Я грязная.

– Я уже тоже, – кивает на свою перемазанную синей краской футболку, и я расслабляюсь. – Я тебя грязной люблю ещё больше, – многозначительно смотрит на то, как вздымается моя грудь.

Закидываю руки на его плечи и уставляюсь в прозрачные глаза, словно желая разобраться в том, что там, за ними творится. О чём он думает? Зачем так делает?

– Ну, что с тобой, девочка моя?

Мирон доверчиво упирается мне в щеку лбом и тяжело вздыхает, обнимает ещё крепче.

– Я так ждал этих выходных. А ты будто бы не рада.

Морщусь от хлынувших в сердце чувств и не выдерживаю…

Отклоняюсь, чтобы дотронуться до его губ своими губами и вложить в поцелуй всю безграничную тоску. Каждая ночь без него – адская боль. Душа словно наизнанку выворачивается.

Пока у Мирона не началась эпопея с Москвой, мы часто ночевали у него в студии… Дурачились, вместе готовили завтраки и ужины, бесились, целовались и занимались сумасшедшим сексом, там где придётся.

Он… показал мне, что секс – это что-то про любовь… Нежное, иногда дикое и необузданное, но всегда личное… Понятное только нам двоим.

Мирон подхватывает меня под ягодицами и помогает обвить его талию ногами.

– Куда? – возмущённо вскрикиваю, когда его рука забирается под комбинезон и поглаживает кожу через тонкие трусы.

– Я закрыл дверь, – смеётся он и усаживает меня на комод, сбивая с него крышки от красок.

Быстро скидывает лямки с плеч и сдвинув топ, сжимает заострённые соски.

– Мир… – шепчу, кусая губы. – Хочу тебя. Давай скорее.

– Сейчас всё будет, любимая.

На секунду отстраняется, извлекает из кармана джинсов презерватив, и я раздражённо закатываю глаза. Он так следит за защитой, что есть ощущение – просто не хочет детей. Сейчас или вообще от меня?..

Ужасно интересно, а спросить я не решаюсь, потому что боюсь ответа.

Возбуждение захватывает все мои мысли, поэтому нетерпеливо наблюдаю, как Мирон справляется с ширинкой и растягивает латекс по всей длине члена, а затем снова обращает внимание на меня. Облизывается как кот на сметану.

– Иди сюда, – притягивает меня к себе и целует, проникая в рот языком и наполняя своим вкусом. Одновременно с этим зацепляет пояс на талии. – Приподнимись, давай снимем это.

Послушно выполняю все требования и стону ему в рот, когда он входит в меня. Влажные стенки растягиваются, принимая член до упора.

– Как я скучал, – хрипи Мирон, совершая первый удар бёдрами.

Сжимаю его ягодицы ногами и забываю обо всех сомнениях.

Твою мать.

Мы занимаемся сексом в комнате моей трёхмесячной сестры. В кого он меня превратил, этот грязный Громов?..

– Мир, – устремляюсь к нему навстречу всем телом и замечаю, как темнеет его взгляд. Становится сияющим, бешеным, кипящим. Как всегда, когда он делает это со мной. На его щеках лёгкий румянец, черные волосы в беспорядке, а влажные губы приоткрыты.

Смотрю вниз. Туда, где наши тела сходятся.

Его член словно поршень накачивает меня своей энергией. Расставляю ноги пошире, чтобы почувствовать его ещё ближе, быть для него ещё доступнее.

Эти мысли совместно с ощущениями рождают внизу живота заметное напряжение, которое я всячески пытаюсь зафиксировать, ухватиться за него, но через две минуты не выдерживаю и содрогаюсь. Душа в другое измерение отлетает. До кончиков пальцев на ногах всё чувствую.

– Умничка, – хвалит Мирон.

Подхватывает моё дрожащее тело на руки и разворачивает, чтобы упереть в стену напротив той, над которой я трудилась. Увеличивает темп и через пару фрикций замирает, громко дыша. Кончает, вминая меня в прохладную поверхность.

– Боже, – стону, утыкаясь в крепкую шею.

Я будто воздушное облако проглотила. Такая лёгкость внутри, что хочется не дышать. Но вместе с эйфорией от оргазма возвращаются и мысли, которые тревожат со вчерашнего дня.

– Люблю тебя, – проговаривает Мир на выдохе.

Нежно целует моё плечо и гладит влажную кожу на спине.

– Это хорошо, – проговариваю немного отчаянно и сглатываю скопившийся ком в горле. – А как там, кстати, Милованова?..

Тело подо мной напрягается, а Мирон вдруг сжимает мою талию до хруста и медленно тянет:

– Блядь…

– Что-то не так? – уточняю. – Ты не думал, что я узнаю?..

Получается немного ядовито, но Мирон, как обычно, не обращает на это внимания. Он вообще никогда на меня не обижается и не кричит. Максимум поворчит под нос ругательства, как сейчас. В этом он похож на своего отца. Они с Юлькой вообще странно разделились. Мирон особенно с тем, как взрослеет, становится похожим на дядю Андрея – такой же сдержанный и спокойный, а Юлька – копия тетя Настя – взрывная и, к сожалению, часто попадает в неприятные ситуации.

– Не стал тебе рассказывать, чтобы не расстраивать, – произносит Мирон без малейшего чувства вины, и я усмехаюсь.

– Даже оправдываться не будешь?

Любимый мужчина заглядывает в мои глаза. Сначала на его лице мелькает досада, а затем оно на долю секунды становится другим: злым и чужим.

Словно я виновата, что только ленивый на этой неделе не скинул мне его фото, красующееся в аккаунте Миловановой.

– А тебе нужен мужик, который будет оправдываться? – спрашивает грубовато.

Закатываю раздражённо глаза.

– Ммм, – тяну, покрепче вжимаясь в сильное тело. Он всё ещё во мне и это… противоестественно – препираться в таком состоянии.

Мы что, ругаться собрались? Из-за его бывшей девушки?

Верю ли я, что он мне изменяет? Конечно, нет. Иначе зачем всё это? Если бы Громов хотел быть с Ладой, он бы не сорвался зимой в Москву, чтобы расстаться. Но оставить эту «встречу века» без внимания, я тоже не могу

– И как посидели? – спрашиваю излишне спокойно.

– Блядь, я ни с кем не сидел. Это вышло случайно.

– Ясно, – произношу тихо. – Поставь меня на пол. Пожалуйста.

Прозрачные глаза темнеют. Жаль, что на этот раз не от страсти и мне вдруг становится холодно, когда я действительно оказываюсь на полу.

– Спасибо.

Натягиваю трусы и комбинезон, поправляю топ. Украдкой наблюдаю, как Мирон приводит себя в порядок и уходит в ванную, из которой доносится шум воды.

– Есть хочу, я с аэропорта сразу сюда, – говорит он отстранённо, когда заходит в комнату обратно.

– Хорошо, – пожимаю плечами.

Мою быстро руки от краски, и мы спускаемся в столовую.

– Добрый день, – здоровается Мир с мамой и папой.

Я неловко улыбаюсь. Надеюсь, мы вели себя тихо.

– Добрый, – отвечает папа, осматривая наш внешний вид, и обращается ко мне: – Ты уверена, что разукрашиваешь только стену?

– Стену, пап, – смеюсь и отправляюсь на примыкающую к столовой кухню, чтобы раздобыть еды для человека, который встретился в московском ресторане со своей бывшей девушкой и забыл предупредить об этом меня.

– Я просто под горячую руку попал, – серьёзно произносит Мирон и я чувствую на себе короткий внимательный взгляд.

– Ну-ну, – проговаривает папа.

– А как дела у Юли? – вступает в разговор мама, которая покачивает детскую люльку, размещенную на специальной подставке.

– Уже лучше.

– Из комнаты выходит? – поворачиваюсь к родным. – Я забегала на неделе, она отказалась со мной разговаривать.

Снова испытываю волнение за эту девчонку–«оторви и выбрось». Ух и понервничали мы все на прошлой неделе.

– Нет пока, – отвечает Мирон мне, но упорно смотрит на мою маму.

Опускаю глаза.

Обиделся.

Из-за того, что не доверяю? Или на самом деле есть что скрывать?

– Бедная наша девочка, – проговаривает мама. – Если бы не Лев…

– Какой чудесный человек, – иронично отпускает Громов и наконец-то смотрит на меня.

Неловко улыбаюсь и выставляю на поднос тарелку с супом и блюдо с бутербродами и салатом.

– Смотрится красиво, – произносит Мирон примирительно, когда накрываю перед ним стол.

– Приятного аппетита.

Усаживаюсь напротив, стараюсь не обращать внимания на то, что родители пристально и с интересом за нами наблюдают.

– Вы что? Поругались? – хмурится мама.

– Не-ет, – отвечаем с Мироном в голос и внимание всех, слава богу, переключается на звук телефонного звонка.

Мир извлекает телефон из кармана, глядя на экран хмурится.

– Кто там? – спрашиваю нетерпеливо и тут же замолкаю.

Чёрт.

Он всё понял. Закусываю губу.

Мне теперь везде и всегда видится Милованова. Ничего не могу с собой поделать.

– Да, – отвечает Мирон на звонок. – Да… Хорошо. Когда?.. Туда же?.. Договорились. До вторника.

Убрав телефон, он берётся за ложку, пододвигает к себе тарелку и обращается к отцу.

– Звонил человек дяди Глеба. Наконец-то восстановили запись из клуба, – мажет взглядом по моему лицу. – Во вторник заберу. Три месяца. Я уже не надеялся, если честно.

– Не думаю, что мы увидим там что-то новое, – произносит отец и многозначительно смотрит на меня. – Мы ведь знаем, кто именно за этим стоит, но упорно не хотим верить фактам.

Пожимаю плечами.

– Если это камень в мой огород, то я ни о чём не жалею, пап.

– Давайте не начинать этот разговор, – обеспокоенно произносит мама. – Вы опять будете ругаться, а мне нельзя нервничать. Молоко пропадёт.

– Мы не ругаемся, – тепло улыбаюсь, заглядываю в люльку к Камилле. – Правда ведь, пап? Всё давно решили и все успокоились. Я не буду мстить Иве Задорожной, потому что не верю, что она на такое способна.

Папа усмехается и начинает повторять то же самое, что твердит каждый раз, когда об этом возникает разговор:

– Тебе отправляли сообщения с номера телефона, оформленного на её имя. Видео оказалось у соседа твоей подружки, который утверждает, что принесла его именно она, а наркотики…

– А наркотиков не было. То, что мы с Энж обедали в ресторане, в котором работает официанткой Ива – просто совпадение. На повторном анализе ничего не подтвердилось, – усмехаюсь. – Тебе лично сказал это врач. Я заболела после… – кошусь на Мирона, –… нашего путешествия в деревню, выпила противовирусное лекарство из аптечки Ольги Викторовны, оно же и оказалось виновником ложноположительного результата.

Такое, кстати, часто случается.

– Я всё это слышал много раз, – произносит отец, тяжело вздыхая. – Но всё равно не понимаю, ты бросила университет, потеряв при этом целый год…

– Поступлю в следующем году в другой, – легко отвечаю. – Куда мне торопиться, пап?.. Замуж меня всё равно никто пока не берёт, – отпускаю смешок.

Громов поднимает на меня изумлённый взгляд.

– Почему ты хочешь оставить безнаказанным то, как с тобой поступили? – намеренно пропускает отец шутку.

Мама в очередной раз закатывает глаза и прячет улыбку за кружкой с чаем.

Мирон молча ест суп, только иногда поглядывает на меня и хмурится. Его мнение на этот счёт я тоже знаю.

«Зло должно быть наказано».

Но что делать в случае, когда всё указывает на то, что «зло» – это человек, который просто не мог так поступить?..

Не верю.

Ну какая из Задорожной злодейка?.. И главное, зачем ей это? Энж утверждает, что всё из зависти и великой любви к Громову. Припоминает случай, когда Ива поставила последние деньги на то, что Мир выиграет в бое с Демидовым.

Не знаю.

Со Львом, кстати, мы остались в хороших отношениях, спокойно обо всём поговорили и всё выяснили. Они с Юлькой такое расследование устроили той ночью, когда маму увезли в больницу, что закачаешься. Просто Бонни и Клайд на минималках. И как только спелись? Такие разные...

С Ивой и Таей за последние три месяца я разговаривала только однажды и максимально отстранённо. Номер телефона намеренно поменяла. Нет больше четвёрки… Тоскливо потираю лоб.

В подробности своего ухода с курса никого не посвящала. Если честно, стараюсь не показывать вида даже Громову, но первое время... было больно вспоминать об университете. Это ведь была моя мечта… Конечно, не такая, как сам Громов и наши отношения. Но… всё равно немного обидно, хотя забрать документы было полностью моим решением.

Взвешенным и взрослым.

– Ты сам говорил, пап, – продолжаю отстаивать свою точку зрения. – Что угрозы в анонимном сообщении – это не уголовная статья, а раскопки твоих детективов с номером телефона к делу не пришьёшь.

– Мне было бы достаточно того, что твою подружку отчислили, – продолжает настаивать папа. – Ваш ректор после предоставления доказательств пошёл бы мне навстречу, не сомневайся.

Мотаю головой.

– Я уже всё решила. Мстить никому не буду, – упрямо повторяю и поднимаюсь с места. – И вы не будете, – смотрю на Громова и отца по очереди.

– Ладно, – отодвигает Мирон пустую тарелку. – Спасибо. Но запись из клуба я заберу, может когда ты увидишь всё своими глазами, изменишь мнение…

Глава 42. Мия и возмездие

Немного нервничаю, когда захожу в кафе. Энж активно машет мне рукой. Отвечаю, стараясь не подавать вида, и скидывая джинсовку, иду по проходу.

– Привет, – улыбается ослепительно подруга.

– Привет, – отвечаю, усаживаясь напротив.

За последние пару месяцев мы довольно часто встречались. Анжела вообще, по сути, осталась единственным человеком из университета, с которым я сохранила общение, если не считать Мирона.

– Классные брючки, – кивает она на мои ноги. – Клёш обалденный. И где ты всегда такую красоту находишь? У меня вроде и деньги есть, но как ни зайду в магазин – всё не то.

Пожимаю плечами и потираю шею.

– Как у вас с Громовым? – переводит голос в интимный шёпот. – Секс отпадный?

– Анжела, – морщусь и неловко улыбаюсь.

Всегда поражали люди, которые вот так в лоб разговаривают о самом сокровенном.

– Ну у тебя сейчас времени полно – ни в чём себе не отказываешь, – машет Энж рукой и тут же осекается. – Ничего, что я так говорю? Надеюсь, ты не обижаешься на меня? Всё-таки и премию мне дали, хотя тебе изначально планировали.

– Нет, Анжела. Не обижаюсь, – сжимаю губы.

Попова радостно кивает.

– Есть будешь? – спрашивает весело. – Я что-то мидии решила заказать. В соусе том-ям вполне неплохие. Я угощаю. Сегодня был первый день практики в мэрии. Мэрша Яна Андреевна просто пушка! Отметим?

– Нет, – мотаю головой. – Спасибо.

– Опять на диете, что ли?

Внимательно разглядываю ясные как небо глаза и симпатичное лицо, загорелую грудь, выглядывающую из соблазнительного разреза. Дорогую сумку, которая размещена на спинке стула, и перевожу взгляд на стол, где лежат ключи от дорогого автомобиля и новенький айфон.

– Нет, не на диете, – отвечаю, облизывая пересохшие губы.

– А я вот теперь человек семейный, Миечка, – улыбается Анжела и тянет ко мне руку с обручальным кольцом.

Затем подносит ладонь к лицу и трясёт пальчиками, радостно мотая головой.

– Ого, – приподнимаю брови. – Это Костя?

– Костя-Костя, – улыбается Анжела. – Ну конечно, кто ж ещё. Я его почти год высиживала.

– Он бросил свою девушку?

– Ха! Бросил, – закатывает она глаза. – Пришлось помочь. Эти мужики сами ни на что не способны.

Внутри всё холодеет от ужаса.

– Помочь? – спрашиваю подозрительно. – Что ты сделала?..

– Без меня Костик никак не справлялся…

– Что ты сделала? – округляю глаза, повторяя.

– Чего так нервничаешь? – пожимает плечами Попова и отодвигает пустую тарелку. – Убивать я эту мымру не планировала. Так… скинула пару занятных горячих видео… С Костенькой в главной роли.

Анжела смеётся, а меня передёргивает. Увидеть своего любимого человека в объятьях другой. Что может быть хуже?

Врагу такого не пожелаешь.

Мы с Мироном даже не встречались зимой, а видеть его с Ладой было невыносимо больно. Да и сейчас не очень приятно, хоть и понимаю, что это она меня так провоцирует специально. Они встретились случайно в кафе перед вылетом в Москву, и Милованова сделала фото украдкой.

– И как отреагировала эта девушка?

– А что она? Сама его выгнала, дурочка, – усмехается Анжела. – Только и делов-то. Что ты так за неё вступаешься. Кто тебе подруга, я или она?..

Пропускаю этот вопрос.

– А если бы она с собой что-нибудь сделала? – продолжаю настаивать.

– Ой, – машет Анжела рукой. – Да силёнок бы не хватило.

– Ну… у Риты Поцелуйко, твоей одноклассницы же хватило, – произношу я хрипящим голосом.

Лицо Анжелы становится пурпурным. В сочетании с холодным оттенком блонда на голове это смотрится нелепо.

Как и наша дружба…

– Откуда ты знаешь? – спрашивает она серьёзным голосом, в котором наконец-то нет дурацкости.

Меня всё время смущала эта её манера общаться словно она «дурочка с переулочка», хотя сейчас понимаю – это всего лишь роль, из которой комфортно следить за происходящим и не привлекать лишнего внимания.

– Это ведь ты меня шантажировала?

Ответ на этот вопрос я знаю сама…

В моей голове фейерверки от ярости взрываются. Разве можно быть такой жестокой? Она ведь даже не понимает, что делает с нами. Я… просто в шоке. Как можно быть таким озлобленным человеком, при этом имея в жизни всё – семью, богатства, возможность отдыхать за границей и учиться в лучшем университете города?

Как?..

Попова медленно озирается по сторонам и смотрит прямо мне в глаза. Нагло и без малейшего чувства вины.

– Как ты узнала? Этот идиот-хакер сказал?

– Нет, не он. Но с ним я тоже встречусь обязательно. Зачем ты это сделала? – пытаюсь расслабиться, но внутри всё горит ярким пламенем.

– Я не буду перед тобой оправдываться, – говорит она и вскакивает с места, роняя стакан.

Мы тут же привлекаем внимание, с другой стороны зала бежит официант, а я спокойно улыбаюсь охраннику и хватаю Анжелу за руку.

– Сядь, – киваю на стул. – Иначе я соберу всех. Риту, Иву, которую ты подставила, оформив на её документы сим-карту, Таю, которую ты подбивала отомстить Ладе, и бывшую девушку твоего Кости. Не поленюсь и соберу всех.

– И что вы сделаете?

Усмехаюсь. Кажется, за два дня я нащупала её слабое место.

– Мы пойдём к твоему отцу и расскажем ему, как именно ты добиваешься успехов, которыми он так гордится.

Анжела трудно сглатывает слюну и садится. Дрожащими руками берёт стакан с соком. Отпивает маленький глоток.

– Ты этого не сделаешь. Слишком жестоко.

– Жестоко? – усмехаюсь. – Жестоко было бы, если бы Иву обвинили в том, что она подсыпала мне наркотики.

– Я с таким бы никогда не связалась, это криминал, – произносит она надменно.

– Ты больная, – закатываю глаза. – Из-за тебя человек хотел покончить с собой, а ты считаешь, что не связана с криминалом?

– Ритка просто слабенькой оказалась. Подумаешь, ЕГЭ завалила?.. Вот ты умничка, Алиева. Отчислилась по собственному желанию и освободила мне дорогу.

– Неужели тебе даже не стыдно? – мотаю головой и тут же добавляю. – Конечно, нет. Ты бессовестная.

– Очень увлекательно, но я поеду, меня Костик ждёт, – показывает кольцо. – Жаль, конечно, что обо всём узнала. В целом, ты прикольная девчонка. И главное, добрая.

– Добрая, – улыбаюсь зловеще. – Но не для тебя… Ты заберёшь документы из университета.

– Вот ещё, – нервно выдаёт Попова.

– Заберёшь, – поднимаюсь с места. – Сама. По собственному желанию. Завтра же. Ваня Соболев поговорит с мамой – твоя практика подошла к концу. Отцу объяснишь как хочешь, но в Архе ты больше учиться не будешь, – улыбаюсь хладнокровно. – Как и я. Бросим его вместе.

Я ничего не заказывала, поэтому не расплачиваюсь, а просто задвигаю стул.

– Ах да, – вспоминаю. – Костику своему тоже всё расскажешь. Мирон проверит.

– Сука, – шипит Попова и кидает на стол стакан, который тут же разбивается вдребезги.

Сжимает кулаки, но не поднимается. Смотрим друг на друга в упор.

– С волками жить – по-волчьи выть, – улыбаюсь. – Слышала?..

Пытаясь успокоиться, забираю свою сумку, джинсовку и, поправив короткий топ, не оглядываясь выхожу на улицу.

После двух дней дичайшего напряжения, по всему телу усталость растекается.

В начале недели Мирон, встретившись с человеком дяди Глеба, взял небольшой отпуск и приехал в город на два дня раньше. Когда я увидела на записи, кто именно заходил в випку, не поверила...

Раз за разом пересматривала и только головой мотала.

Хотя сейчас уже кажется, что было проще простого догадаться.

За два дня мы с Мироном нашли Риту Поцелуйко, про которую Анжела мне сама и рассказала. Девчонка так же, как я сейчас, нигде не учится, потому что благодаря стараниям Поповой прошлой весной не пришла на ЕГЭ по русскому языку – та тоже её шантажировала, а чуть позже из-за того, что Рита наглоталась таблеток, пропустила и остальные экзамены.

Шантаж – это обычная схема Анжелы, чтобы добиться желаемого. Будь то награды, возможность быть лучшей или любовь понравившегося мужчины.

Поэтому вполне справедливо, что она будет наказана своим же оружием. Это отличное решение!

Усевшись в «БМВ», в первый раз за последний час выдыхаю и пытаюсь унять дрожь, сквозящую в груди.

– Как ты? – спрашивает Мирон настороженно, забирает у меня сумку и откладывает её на заднее сидение.

– Нормально, – закрываю лицо ладонями и растираю его активно.

Поверить не могу, что всё кончено.

– Блядь, – восклицает Громов, и резко привлекает меня к себе. – Я ж говорил, надо с тобой идти. Намучалась, моя маленькая, – нежно целует в щеку.

– Нет, я одна должна была, – шепчу и обвиваю крепкую шею руками. – Сама, понимаешь?

– Самостоятельная моя, – целует Мирон меня в щеку и его лицо снова становится жёстким. – Что она сказала? Офицеров у меня тоже отхватит! Блядь, свалил в Европу. Но я его достану.

– Ничего нового… Мы всё знаем.

– Она заберёт документы?

– Конечно. Куда ей деваться? Если она этого не сделает – папа лишит её денег, а это для неё важнее, чем Арх.

Замираю в сильных руках, пытаясь прийти в себя. Смотрю в окно и понимаю, что наконец-то мир вокруг стал ярким. Если честно, я так была увлечена своими неудачами, что ничего не замечала, будто в вакууме жила. Как Юлька последние недели.

Смотрю на Громова. Целую бледно-розовые, тёплые губы и счастливо улыбаюсь. Он же продолжает:

– Хорошо, что всё выяснили. Может, вернёшься в университет?

– Нет, – смеюсь, откидывая голову назад. – Ну, ты чего, Мир? Я поняла, что это ведь была мечта, связанная с тобой. Сам всегда говорил, что будешь строить дома, а я их ремонтировать. Помнишь?

– Помню, конечно.

– Ну вот, и мне казалось, что если стать дизайнером, ты тогда точно будешь мой… На всю жизнь, – обнимаю его ещё крепче, чувствуя тепло сильного тела. – А сейчас ты и так мой. И даже если я не буду ремонтировать дома, ведь всё равно будешь мой?..

– Буду, – кивает Мирон и крепче сжимает меня в объятиях. – Всегда буду.

Снова целуемся. На этот раз долго и с языками. Внизу живота становится теплее, а в моё бедро упирается напряжённый пах. Предвкушение будоражит кровь.

– Я ещё не решила, чем хочу заниматься, – отклоняюсь от него. – Это точно связано с рисованием, но… я хочу остановиться и подумать.

– Ладно, – вздыхает Мирон примирительно. – Остановись и думай сколько угодно. Я не буду больше тебя уговаривать.

– Спасибо, – ослепительно ему улыбаюсь, а потом перемещаюсь на своё сидение, а он щипает меня за задницу.

– Ай, – взвизгиваю и хохочу, показывая ему язык.

– Вредная ты, Карамелина, – смеётся Мирон и заводит двигатель.

Смотрю в окно. Из дверей ресторана выходит Анжела. Поверженная и сникшая. На покрасневшем лице нет больше ехидной улыбки, но мне совсем не жаль…

У меня всё будет хорошо. Надеюсь, у Риты, Ивы, Таи и девушки Кости тоже. Пусть для всех эта ситуация станет жизненным уроком. Иногда за улыбкой скрывается злоба, а если вовремя её не заметить, то можно многое потерять.

Откидываю голову на спинку сиденья и молча наблюдаю, как Мирон уверенно управляется с рулём, задумчиво потирает подбородок и… улыбается.

– Мы к тебе? – спрашиваю умиротворённо.

– Нет… – подмигивает Громов. – Едем закрывать гештальты...

Глава 43. Наконец-то счастливая Мия.

– Виню себя всё время, – признаюсь шёпотом.

Никому бы не призналась, а ему – запросто!

Закрывать гештальты Мир почему-то привёз меня на дачу к своему дяде. Мы оставили вещи в двухэтажном доме и спустились по тропинке к пристани, где у самого старшего Громова пришвартована небольшая лодка.

Белая, просторная красавица.

Мирон закутывает меня в плед поплотнее и тяжело вздыхает сзади.

– Бесполезное занятие, Карамелина. Ну как ты могла сама догадаться, что это именно Анжела всё подстраивала? Ты ведь не детектив?..

– Не знаю… Ну вот взять, допустим, ситуацию после вашего боя с Демидовым. Ведь в радиорубке со мной были только Тая и Энж. Ивы там вообще не было. А Энж ко всему прочему своими вопросами словно выводила меня на эмоции. Специально, понимаешь?.. Как я могла этого не понять?..

Досадно потираю лоб.

Мы сидим прямо на полу. Мирон нашёл какой-то небольшую походную «пенку». На ней и разместились.

На душе наконец-то штиль. Словно кровавые бои закончились и наступило мирное время.

– Потому что ты другая, – отвечает Мирон после раздумий.

– В смысле, глупая? – усмехаюсь и оборачиваюсь, чтобы поцеловать его.

Ловлю жёсткие губы ртом и смягчаю их, как умею. Лаской и любовью.

– Глупенькая, если только чуть-чуть, – шутит Громов мне в рот, обдавая горячим дыханием, и я прикусываю ему нижнюю губу в отместку. – Ай, зубастая блин.

Он откидывает голову назад и смеётся. Прозрачные глаза принимают на себя красивый цвет закатного солнца, а кожа становится будто ещё загорелее.

– Я шучу. Ты у меня умница-разумница, просто слишком добрая. Это ведь неплохо. Я сам прослежу, чтобы тебя больше не окружали такие, как Попова.

Умиротворённо вздыхаю и осматриваю ровную водную гладь, которая заканчивается безупречным оранжевым небом.

«Счастья полные штаны» – сказал бы мой дед-генерал.

Знаю… многие девушки считают, что обязательно необходимо быть самостоятельной. Выучиться, обрести профессию и суметь самой всего добиться. Я, безусловно, найду себя в этом мире. У нас ведь вся жизнь впереди. Но как же вдохновляют и успокаивают такие слова от любимого человека…

Они дают возможность выдохнуть и почувствовать себя девочкой.

За это качество мама когда-то полюбила папу. А я – в Мирона втрескалась ещё больше. Хотя, казалось бы, куда уж…

То, как моё любимый решает различные ситуации и остаётся при этом абсолютно спокойным – возбуждает меня не меньше, чем член, упирающийся мне в спину.

Уверенность и создание вокруг себя ауры безопасности – вот что самое сексуальное в мужчинах.

Мирон тянет меня за руку.

– Поднимайся.

– Зачем? – удивляюсь и сбрасываю с плеч тёплый плед. – Мне холодно и с реки дует ветер, пойдём уже в дом, а?..

– Погоди, блин. Не мешай.

Закатное солнце практически не греет.

Ёжусь от дрожи, пробегающей по телу, и покачиваясь вместе с лодкой, мрачно наблюдаю за тем, как Громов сёрфит в телефоне. Он выглядит напряжённым и это странно. Нервно потирает бровь.

Все неприятные ощущения проходят, когда в тишине прохладного июньского вечера, раздаётся известная песня Селин Дион из «Титаника».

– Боже, – выдыхаю и, не сдерживая смех, шутливо закатываю глаза. – Какая пошлость, Громов.

Прозрачные зрачки предупреждающе сверкают.

– Ты хотела романтики, – напоминает он занудно.

– Ты превзошёл все мои ожидания.

– Помнишь поцелуй Кейт и Лео? Повторим?..

Обвиваю его шею руками и привстаю на носочки, боясь свалиться. Лодка покачивается, но не сильно. Надеюсь, за бортом не окажемся.

– Как в четырнадцать? – усмехаюсь.

– Круче, чем тогда, – отвечает Мирон склоняясь. – Сейчас ты моя, и мы можем продолжить и потрахаться. Жаль, здесь нигде повозки нет, – озирается по сторонам.

– Блин, ну ты и пошляк.

Тёплые ладони обхватывают мои щеки и Громов нависает надо мной, горячо целуя. По венам удовольствие распространяется. Его губы настойчивые и порочные. С ума по нему схожу. Действительно, сейчас у нас получается лучше, чем когда мы были подростками.

– Погоди, – шепчет Мирон и лезет в карман лёгкой ветровки.

У меня сердце трепещет, ноги подгибаются и дело не в качке. Прикрываю рот рукой, боясь разреветься.

Он… предложение мне сделать хочет?..

Я… сразу соглашусь.

В следующие секунды хлопаю глазами и пытаюсь сгладить разочарование удивлённой улыбкой. Ну и чего это я расстроилась?.. Сама ведь носом воротила, когда он в ЗАГС звал.

Морщусь, пытаясь прогнать дурацкие мысли.

В руках у Мирона коробка, на бархатной подкладке которой аккуратно расправлена цепочка с хрупкой бабочкой. Та самая, что он оставил в новогоднюю ночь на моей кровати, в бывшей розовой комнате. А ещё в его руках серьги невероятной красоты.

– Отжал у Юльки, – подмигивает Мир. – Пусть тебе и не нравится мой подарок, но я выбирал его с душой. И он твой. Хочу, чтобы у тебя был. Юльке другое куплю.

В сердце словно иглы врезаются. Вспоминаю, как физически больно было носить на себе эту бабочку и знать… что ему не нужна.

– Сам выбирал? – аккуратно спрашиваю.

– Конечно, – удивляется Мирон и загадочно на меня смотрит. – А кто ж ещё?

– А это что? – касаюсь кончиками пальцев прозрачных, завораживающих своей красотой камней.

– Серьги тоже тебе, но Юлька ими попользовалась.

– Вот ведь егоза мелкая, – усмехаюсь и тут же осекаюсь.

Сестра Мирона с прошлых выходных отдыхает в каком-то санатории с тётей Настей. В последний раз, когда я её видела, выглядела она неважно.

Дую на тонкую венку на виске Мирона, пока он застёгивает на шее украшение. И пытаюсь разложить в голове пазл.

– Почему ты сказал, что мне… не понравился твой подарок?

Мирон смотрит на меня в упор, его взгляд темнеет.

– Лада рассказала о вашем разговоре в клубе, – произносит неохотно.

Округляю глаза.

– И-и-и? – протягиваю тихо.

– Ты сказала, что тебе не понравилось, но ты носишь… из жалости. А ещё, что я таскаюсь за тобой со своей дружбой, раздражаю тебя этим. Лада разозлилась, наговорила тебе гадостей, и вы поругались.

Его широкие плечи напрягаются, и я просовываю ладони под ветровку, чтобы немного расслабить их лёгким поглаживанием. У самой внутри такая злость зреет, что ещё чуть-чуть и взорвусь.

– Ого. Ты из-за этого разозлился?

– Скорее захотел расставить точки над «и». Но было и так понятно. А потом ты в универе сама сказала, чтобы я отвалил. Ну… я и отвалил.

Мотаю головой непонимающе и покрепче его обнимаю. Пытаюсь успокоиться, чтобы не наговорить ему про эту суку лишнего.

Я тоже буду биться за этого мужчину до последнего, поэтому немного, в глубине души даже понимаю Милованову. Но врать… вот так. Втоптать в грязь нашу дружбу с младенчества… Этого ей простить никогда не смогу.

Просто представить не могу, насколько ему было неприятно услышать такое, ну и я, конечно, потом добавила.

– Я так никогда не говорила, Мирон, – произношу твёрдо. – Я всегда дорожила нашей с тобой дружбой и дорожу сейчас. Я тебя очень люблю. И мне понравится любой твой подарок, – робко заглядываю в глаза. – Потому что он твой, понимаешь?.. А Юльке я отдала бабочку по другим причинам. Просто было невыносимо на неё смотреть… и знать, что ты…

Мой голос срывается.

– Ладно-ладно, всё, – успокаивает меня Мирон и целует. – Я тебя тоже люблю. Разобрались, слава богу. Носи и не снимай.

Умиротворённо вздыхаю. Хочется прижаться к нему ещё ближе, проникнуть под одежду и слиться воедино. Навсегда.

– Пойдём, – поспешно шепчу ему и склоняюсь, чтобы забрать плед с пола.

– Погоди, – хрипит Мирон и… опускается на одно колено.

В ужасе откидываю плед.

Наблюдаю, как теперь уже из другого кармана Громов извлекает ещё один футляр и в его глазах… неуверенность, помноженная на любовь.

Любовь ко мне. Неужели я дождалась?

Запрокидываю голову и пытаюсь затормозить хлынувшие непонятно откуда слёзы. Небо такое красивое. Боже, как же я его люблю. Сдержаться – совершенно невозможно и приходится закрыть рот руками.

– Ты нас утопишь, – ворчит Громов и вытягивает передо мной кольцо с крупным прозрачным камнем, таким же как на серёжках.

– Не порти мне самый лучший момент в жизни, – всхлипываю, глядя на него сверху вниз.

– Хочу, чтобы ты стала Громовой. Ты сказала, что желаешь подождать. Повстречаться. Но мне плохо без тебя. Хочу вместе засыпать и просыпаться, не знаю, что там ещё делают…

– Тебе лишь бы засыпать и просыпаться, – смеюсь, стирая набегающие слезинки.

Под грудью словно фонтаны бьют. Столько эмоций, что стоять спокойно тяжко.

– Ты… станешь Громовой? – становится он вдруг серьёзным и окаменевает.

Стремительно озираюсь по сторонам...

Голос Селин Дион проникает прямо в душу, и я всё вспоминаю. Весь тернистый путь, в котором было видимо-невидимо всего. И разрушающая боль и всепрощающая любовь. Мы любили, ссорились, не понимали друг друга, пытались быть с другими...

В жизни вообще разное бывает…

Порой случается так, что кто-то лучше тебя. Вот так бывает, представляете? Вроде бы по всем параметрам ты идеальный и всё всё всё делаешь правильно. А кто-то и любовь забирает, и «Дебют года». Выходит, этот кто-то ещё идеальнее?.. Лучше тебя, получается?..

Принять эту правду под силу только сильному человеку. Увидеть в собственной неудаче потенциал – удел настоящей личности и судьба её обязательно вознаградит. А вот пытаться сделать ни себя лучше, а очернить эту личность, расправиться с ней – это слабость и признание бессилия.

Слабость, которую в итоге жизнь не прощает.

Виноваты ли Анжела и Лада в том, что они такие?

Честно, не знаю… Я ведь не судья или Бог, чтобы назначать виноватых.

Сейчас, стоя перед главной любовью своей жизни и, по совместительству моим лучшим другом с пелёнок, Мироном Громовым, я торжественно клянусь себе, что больше никогда не буду о них думать…Я просто пойду дальше и буду... счастлива!

«Мы будем любить друг друга вечно» – разносится чудесный голос Селин из телефона, и я, радостно вздохнув и прикрыв от торжественности момента глаза, склоняюсь, чтобы поцеловать своего будущего мужа и с дрожью в голосе сказать ему главные в жизни слова:

– Я согласна…

Эпилог. Тридцатилетний Мирон

Десять лет спустя.

– Хмм… Инесса Сергеевна, вы уверены, что для чтобы подписать разрешение на прививки, я должен был приехать в школу лично?

Иронично приподнимаю брови и принимаюсь заполнять бумаги. Время деньги, но девица напротив вообще не отупляет.

– Конечно, Мирон Андреевич.

Конечно, блядь.

Моя дочь во втором классе и подобная необходимость появилась только с выходом на пенсию первого учителя.

– Вы такой молодой отец, – восхищённо проговаривает учительница лет двадцати. – Сколько вам? Двадцать пять?

– Тридцать.

– Ох. Выглядите гораздо моложе…

Ага.

Усмехаюсь про себя.

Я пью кровь одной уже не юной девственницы десять лет. Вернее, с удовольствием выпиваю её оргазмы. Каждую ночь преимущественно.

– Так, это я подписал. Давайте сразу на берегу – если надо будет поставить подпись в дневнике или лично привезти сто пятьдесят рублей на туалетную бумагу – вы звоните моей жене или, в крайнем случае если она не берёт трубку…

А она никогда, блядь, её не берёт… Это факт!

– Тогда что? – округляет глаза девчонка.

– Тогда звоните моему секретарю. Номер есть на визитке, которую я вам давал в сентябре. Личный телефон на обороте – для экстренных случаев, – нахмуриваюсь. – Скажите, Инесса Сергеевна, является ли профилактическая прививка экстренным случаем? Может быть, скорая помощь выезжает, чтобы наградить вакциной второклассницу?

– Нет, – мотает она головой беспомощно.

– Отлично. С этим закончили, надеюсь.

Поднимаюсь из-за парты, застёгиваю пуговицу на пиджаке и прихватываю пальто.

– До свидания, Мирон Андреевич, – пропевает Инесса Сергеевна и я раздражённо закатываю глаза.

После школы заезжаю на объект и пытаюсь утрясти текущие вопросы с бригадой отделочников. Прораб тупит страшно, но за годы работы нашей с Иваном Соболевым строительной фирмы, я перевидал таких умельцев сотни, поэтому терпеливо вдалбливаю, что проект помещения под салон красоты останется прежним, а ему придётся потрудиться.

Затем еду в офис, где мы с партнёром обсуждаем бюджет на следующий год.

Только в юности кажется, что взрослая жизнь – это возможность бухать и трахаться сколько хочешь. Когда достигаешь тридцати, понимаешь, что ни-хе-ра всё не так и «бухать и трахаться» надо тоже подстраивать под рабочий график. А это уже не так весело, ей-богу!

Вечером наконец-то попадаю домой. Мой островок спокойствия и адекватности в этом бренном мире. Место, где я всегда счастлив. Даже когда мои ногти красят розовым смывающимся лаком.

– Папа, – бежит ко мне Тая, пока я снимаю пальто и пиджак.

Нетерпеливо ждёт и запрыгивает на протянутые к ней руки, целует щеку.

– Колючий, пап, – хихикает.

– Ага.

Потом дочь замирает и смотрит на меня внимательно.

Блядь. Один в один Карамелина. Чудо природы.

– Что сказала Инесса Сергеевна, папочка?

В дверном проёме замечаю свою любимую. Мия прислоняется плечом к косяку, складывает руки на груди, соблазнительно выгибается.

– Да-да, что сказала Инесса Сергеевна. Громов? Нам очень интересно.

Закатываю глаза.

– В следующий раз пойдёшь к ней сама, – не выпуская из рук дочь, снимаю обувь и иду в ванную комнату.

Мой прокурор с обвинением следует за мной.

– Если я пойду к ней сама, то наша дочь останется без аттестата о начальном школьном образовании.

– Почему, мам? – округляет глаза Тая.

– Потому что твоя мама – опасная женщина, – отвечаю, усаживая ребёнка на тумбу и переключая кран.

– А Инесса Сергеевна неопасная?

– Нет, милая. Она… обычная.

Подмигиваю жене в зеркало. Мою руки и расстёгиваю пуговицы на рубашке.

– Пап, – спрашивает наша восьмилетняя дочь. – Ну, правда. На меня не жаловались? Я ведь лучшая?

Перевожу взгляд на тёмные глазки в обрамлении пушистых чёрных ресниц и милое детское личико, застывшее в ожидании похвалы.

– Ты наша любимая, Тая, – отвечаю, отправляя рубашку в стирку. – И поэтому для нас с мамой всегда лучшая. Что бы ни случилось, помни об этом. Мнение всех остальных для меня неважно, никто мне не может рассказать о тебе больше, чем я сам знаю.

Детское личико озаряется счастливой улыбкой.

– Я тогда пойду в комнату мультики смотреть, пап.

– Беги, мелочь, – снимаю дочь с тумбы и перебираю пальцами кудряшки.

Наконец-то переключаю внимание на жену. Окидываю взглядом стройные ноги, целомудренно прикрытые облегающим платьем. Поднимаюсь до округлой груди – моя любимая часть её тела, если не считать интеллекта.

– Откуда эта херня в ней? – киваю в сторону двери, за которой только что скрылась наша сомневающаяся в себе дочь.

Карамелина пожимает плечами. Прислоняется к серому кафелю, спрятав руки за спиной. Загадочно смотрит, облизывая розовые губы.

Упираю ладонь в стену, в двух сантиметрах от её головы и склоняюсь, чтобы тоже их облизать. Как всегда вкусная…

– Голодный?..

– Пиздец какой, – отвечаю отстраняясь.

– М-м-м… Ужинать будешь?..

– Не-а, – смеюсь, целуя изящную шею и поглаживая тонкую талию. – Я с Иваном поел в офисе.

– Довольно практично. Ты идеальный муж.

– Ага.

Дыхание между нами утяжеляется. В брюках становится невыносимо тесно.

Жена отстраняется и с хитрой улыбкой щёлкает замком на двери.

– А что на ужин, кстати? – хриплю наблюдая, как она снимает платье, откидывает его в сторону и медленно усаживается на колени.

– Готовка – не мой конёк, любимый.

Поднимаю голову к потолку и прикрываю глаза.

Блядь. Это правда. Слава службам доставки и полуфабрикатам.

– Приходится брать другим, – продолжает Мия и тянет на себя металлическую пряжку и расстёгивает молнию. – Чтобы ты не заглядывался на молодых училок.

– Пошли они к херам…

Её кулак крепко обнимает напряжённый член, и я в эту же секунду обо всё забываю. Вообще. Всё моё внимание в движениях её руки и в том, как она обхватывает головку тёплыми губами. Посасывает её нежно, а затем проталкивает дальше.

Сердце словно высокоскоростная комета на воздух взлетает и кружит вокруг Земли. Пощипываю карамельные соски по очереди, проверяю каждую грудь на тяжесть и аккуратно убираю роскошные волосы за плечи.

Она такая красивая, моя любимая…

Всегда.

Что бы ни случилось.

Когда злится, нервничает или смеётся. Когда радуется виду из окна в долгожданном отпуске или когда плачет от счастья на свадьбах своих школьных подруг и утирает слёзы салфетками… Даже когда рожает… она самая красивая. Для меня лучшая. Во всём.

Я любил Мию всегда. С детства. Просто по-разному. Наш союз – это крепко-выстроенная десятилетиями конструкция, в которой есть всё. Мне хочется её защищать и оберегать с трёхлетнего возраста, потом она стала мне интересна как друг, затем мне было невыносимо видеть её с другим и знать, что она не моя и никогда моей не будет… И я захотел её трахнуть до зубного скрежета… тогда, в деревне. А ещё она родила мою дочь - самую красивую девочку на свете.

Важны ли в нашей семейной конструкции все эти моменты по отдельности?

Да, конечно.

Но если хоть одно случилось бы не в нужное время, наша семья бы не была такой крепкой. Вот и всё.

Напрягаюсь, пытаясь не слить раньше положенного.

Секс с действительно любимой женщиной – это когда ты на взлётной полосе уже во время прелюдии. Если не сдерживаться, я могу кончать только от одного её взгляда, когда мы смотрим друг на друга и она снизу…

Член подрагивает, у неё во рту влажно и горячо. Охуенно горячо.

Скриплю зубами и позволяю ей самой настроить темп и ритмичность. Получаю эстетическое наслаждение оттого, как покачивается её грудь и какие звуки вываливаются из её рта, наполненного мной.

Чувствуя приближение оргазма, подаюсь бёдрами вперёд и упираюсь руками о тумбу позади. Кончаю, как люблю – на её дрожащую грудь. А затем тянусь, чтобы поцеловать сладкие губы.

Скидываю брюки с трусами и прохожу в душ.

Мия вытирается салфетками и подхватывает с пола платье.

– Как тебе ужин? – спрашивает невинно.

– Спасибо, любимая, было вкусно. Как всегда.

– Угу.

– В принципе можешь не готовить, – смеюсь, настраивая воду.

*

– Пора подумать о втором ребёнке? – спрашиваю её, когда мы лежим в тишине нашей спальни перед сном.

– Может и пора…

Подобный разговор заводится у нас регулярно, но дальше дело не идёт.

Первая беременность была незапланированной и достаточно трудной морально. Я работал как не в себя, чтобы купить квартиру побольше. Молодой был, хотелось самому, чтобы без посторонней помощи. Доказать отцу и тестю, что чего-то стою.

Доказал.

Вроде как уважают. По крайней мере, в свой мужской неофициальный клуб выпить виски или поиграть в биллиард зовут регулярно.

Когда наша Таисия родилась, мы были в шоке от свалившейся на нас ответственности. Сами ещё дети. А тут – лялька. Скрывать не буду, и ругались от недосыпа и бухтели друг на друга, но о разводе речь никогда не заходила.

Даже мысли такой не было.

Где-то к трём годам стало полегче. Мия закончила заочное обучение в педагогическом университете и открыла небольшую арт-студию для детей и взрослых, у нас с Соболевым тоже дела пошли в гору.

Как-то постепенно всё выправилось и наладилось.

Возможно, со вторым ребёнком будет проще. Мы стали старше, можем себе позволить помощницу по хозяйству, няню, кучу гаджетов, облегчающих родительскую участь. К следующему году достроим свой дом недалеко от коттеджного посёлка, где живут наши родители.

Вроде как – вопрос о пополнении логичен и закономерен. Но мы почему-то медлим и просто наслаждаемся жизнью втроём. Нашим счастьем.

– Что с отпуском на новогодние праздники? Тур выбрали?..

– Я созвонилась с Таей, они не против Мальдив. Ива тоже двумя руками за. Юлька только трубку не берёт.

– В перерыве между десятыми и одиннадцатыми родами ответит, – ворчу сонно, вспоминая, что сто лет не разговаривал с младшей сестрой. Она сейчас на постоянной основе живёт с семьей в Москве, где её уважаемый супруг занимает немаленькую должность в одной структуре, о которой лучше не упоминать.

Засыпая, сквозь пелену слышу тот же самый вопрос, который моя жена задаёт мне каждый божий день и всегда слышит одно и то же в ответ:

– Ты счастлив, Мир? Скажи…

– Каждую секунду, моя Мия, – бормочу, притягивая её ближе. Это правда. – А ты?..

– Конечно… Я самая счастливая. Не сомневайся…

Конец.