20

— Можно посмотреть? — указываю на тот самый кожаный блокнот с эскизами, который замечаю в бардачке машины, когда Стас просит меня подать ему оттуда солнцезащитные очки.

— Валяй, — пожимает плечами, не отрываясь от дороги.

Я помню те страницы, которые видела. Там другие женщины. Но там было и много пустых, и мне в глубине души очень хочется, чтобы на них не появились новые рисунки.

Я прекрасно понимаю, что влипаю в Грачёва. Проваливаюсь. Боюсь, не хочу, не желаю, но поделать ничего не могу. Он действительно очаровывает. Или зачаровывает. Поди разбери.

Переворачиваю страницы одну за одной. Он правда рисует красиво. Как-то своеобразно, перемежая лёгкие бледные штрихи с чёткими линиями. Стильно получается.

Стараюсь выглядет беспристрастной, когда снова смотрю на изображения других женщин. Я знала, что они там, но в этот раз видеть их более неприятно. Я совершенно точно начинаю ревновать. И злюсь за это на себя.

Пустых страниц меньше, но внутри становится спокойнее, когда на заполненных я вижу себя. Наброски не связаны с эротикой, но почему-то вгоняют в краску. Вот тут только моё лицо крупным планом — я хмурюсь, сдвинув брови. А вот в домашних майке и шортах стою у плиты. Я даже помню этот момент — яичница тогда пригорела слегка.

Но более всего смущает последний эскиз. Я тут сплю. Свернувшись калачиком и укрывшись одеялом до самого носа. Понимание того, что Стас рассматривал меня спящую сеет в груди странное чувство. Я мотаю головой, пытаясь прогнать его. Напоминаю себе, что он точно так же рисовал занимающихся сексом людей на свинг-вечеринке.

Это его творчество. Не показатель каких-то особенных чувств. По крайней мере, не тех, что мне хотелось бы.

А мне бы хотелось. Да.

— Давно рисуешь? — стараюсь отвлечься от собственных мыслей.

— Сколько себя помню.

— Ты так отдыхаешь, релаксируешь типа?

— Наоборот, работаю. Рисунок — это тишина. Когда рисую, я думаю.

Хм.

Как-то не клеится разговор. Я хочу задать ещё вопросы, но почему-то не решаюсь.

— А что бы ты ещё хотел рисовать, кроме людей?

— Я хочу рисовать тебя. Другое мне не интересно.

Иногда его честные и прямые ответы обескураживают. Мне и приятно это слышать, и глаза будто деть некуда.

— Хочу нарисовать тебя и твою скользкую подружку. У вас интересный тандем.

О!

— Фу, Стас! Пошляк!

— Я пошляк?! — он вздергивает брови и даже на секунду отвлекается от дороги. — Это ты непонятно о чём думаешь. А я, вообще-то о твоей Леди.

Боже, какой позор!

Надо же так облажаться.

Он прав, я малолетка. Только тактично не добавляет "тупая".

— Змеи не скользкие, вообще-то, — бормочу, сгорая от стыда.

Захлопываю блокнот и убираю обратно в бардачок. Достаю телефон и ныряю в мир соцсетей, отгораживаясь. Грачёв едет молча, не цепляет меня, и за это спасибо.

У озера действительно ведутся работы. За оградительной лентой два экскаватора чистят пляж, убирая дохлую рыбу, птиц и мусор. В самой воде, метрах в десяти от берега на первом озере на металлическом возвышении установлены большие цилиндрические устройства — фильтры, рядом трубы для перегона воды. Всё это выглядит обнадёживающе, но ведь не устраняет первопричину. Тот, кто допустил попадание кадмия в воду, может сделать это снова.

— Видишь, всё под контролем, так что можешь расслабиться и писать курсак о каких-нибудь ракушках там или озоновом слое, ну или что там вы, экологи, ещё изучаете.

— Станислав Валентинович, тут журналистка уже третий раз приезжает, мы её долго к вам отправляли, — к нам подходит рабочий, а за его спиной в нашу сторону торопится женщина в жёлтом плаще.

Она подходит ближе и улыбается.

— Привет, Стас.

— Привет, Лара.

Они очень по-свойски приобнимаются, и женщина целует его в щёку. Явно знакомы. Может быть они родственники или хорошие друзья. Я ведь много не знаю о своём муже. Да что там, я совсем почти ничего не знаю. Но меня внутри царапает.

Они обмениваются взглядами как-то по-особенному, отчего я чувствую себя лишней.

— Лариса, познакомься, это Ася — моя жена.

— Привет, — она переводит на меня заинтересованный взгляд и улыбается. — Рада познакомиться.

— Я тоже, очень приятно.

Редко когда получается вложить столько лжи в одну фразу.

— Лара, комментариев не будет. И фото тоже запрещено.

— Ты как маленький, Стас, — брюнетка усмехается, вздёрнув брови. — Не дашь комментарий ты, даст кто-нибудь другой. И кто знает, что он скажет.

— Лариса, не лезь в это, — мне тон Грачёва не нравится.

— Почему же, я думаю, комментарии дать очень даже стоит, — вставляю свои пять копеек. — Вы же журналист? — обращаюсь к этой Ларисе и продолжаю, получив утвердительный ответ. — Пусть городская общественность знает о проблеме. К подобным вещам необходимо привлекать внимание.

Стасу, кажется, моя активная позиция по этому поводу не нравится. Ну ещё бы, попрали его мужское слово.

Он хотел бартер: душ на "утки". Своё получил, теперь я хочу своё.

Взглянув бегло на Грачёва, Лариса достаёт небольшой блокнот и ручку и концентрирует внимание на мне. Я коротко рассказываю ей, что произошло, но свои догадки о вине сажевого завода оставляю при себе. Доказательств у меня нет, оболгать кого-то мне не хочется. Женщина слушает внимательно, делает пометки, пару раз задаёт вопросы, рассказывает мне о сайте, главным редактором которого она является.

Стас прерывает нас, уведомив о том, что ему пора в офис. Отправляет меня в машину, но сам задерживается. Через стекло я вижу, что он что-то говорит Ларисе, а та хмурится. Что ж, посмотрим, есть у неё журналистская этика и расскажет ли она о происшествии на своём сайте, который, кстати, я нахожу и сохраняю в закладки, чтобы потом изучить.

— Вы друзья? — не удерживаюсь от вопроса, когда Грачёв возвращается за руль и мы выезжаем на трассу.

— Сейчас да, раньше были любовниками.

— А.

Чувство, что скреблось внутри, пока мы общались с этой Ларисой, оказалось не ложным. Он ответил честно, мне на это сказать нечего, но привкус горечи во рту никуда не деть.

— Не ревнуй, Змеевна. Лариса — хороший человек. Я её очень любил, но был слишком молодым и дурным, а ей нужен был мужчина, а не пацан.

— Понятно.

— Было больно, но потом перегорело. Совсем. Сейчас мы друзья, но близко не общаемся.

— Понятно.

— Ну чего ты заладила, Ася? Я говорю как есть.

— С Никитой мы тоже только друзья, но ты мне поставил ультиматум.

— Потому что этот твой Никита-только-друг смотрел на тебя как голодный бульдог на кость.

Я фыркаю и отворачиваюсь к окну. Хотела спросить, почему Стас сначала так категорично не хотел говорить о ситуации на Орловских, но потом передумываю. Слишком внутри горячо, кипит будто. Надо успокоиться, тогда и спрошу.

Потом приходит сообщение от Инны, что они с Олегом будут в городе спустя час, предлагают встретиться. Я прошу Стаса подкинуть меня к тому кафе, где мы уже виделись. Ему эта идея нравится не особо, но он соглашается.

Когда останавливается у кафе, и я уже намереваюсь выйти, ловит за локоть, тормозя. А потом тянет на себя и целует. Без слов и привычных шпилек. И меня немного отпускает, я даже улыбаюсь, убегая.

* * *

— Это нельзя так оставлять! — Инка возмущённо взмахивает рукой, едва не зацепив свой стакан с апельсиновым соком.

— Совершенно с тобой согласна, — поддакиваю, а у самой внутри аж дрожь от возмущения.

— Пусть подавятся другой темой — напишем! Но и с этой я расстаться не готова. Столько времени и сил вложено, мы же, считай, расследование провели.

Но ведь и правда обидно. И ясно, что что-то тут не так.

— Присоединяйтесь к нам, — вклинивается в наш эмоциональный разговор Олег. — Тем более, вы настолько в теме. В городе давно природу гробит кучка богатеев, и мы хотим громко выступить.

— Конкретнее, — поворачиваюсь к парню подруги. — Выступить как?

— С протестом. Есть информация, что выброс был сделан уже при новом хозяине сажевого. Он экономит на оборудовании, даже фильтра ночью выключают иногда. Обратите внимание на трубы завода часа в четыре утра, если будете в городе, а зимой так вообще, какого только цвета снег не выпадает. А на "старом" рынке, что у метзавода, по утрам воняет тухлыми яйцами.

— Сероводород, — констатирует Инка.

— Об этом ещё не объявляли общественности, но мы выяснили, что хозяин метзавода и выкупил сажевый.

Я выдыхаю. Если честно, хоть Стас и сказал, что не имеет отношения к сажевому, в глубине души я сомневалась. И сейчас обрадовалась, что это правда не он.

— Олег, расскажи подробнее о протесте, — прошу я. — Вы хотите выйти под стены завода?

— Да, плакаты, лозунги, карикатуры — мирно, ничего криминального. Хорошо, если пресса увидит.

Можно было бы связаться с этой Ларисой. Но я пока не предлагаю, вдруг не получится.

Уезжаю я из кафе в приподнятом настроении. Возможность хоть как-то повлиять на охрану природы вдохновляет. Это моё призвание, будущая профессия. Нужно двигаться вперёд, что-то делать, а не только конспекты изучать.

Если протест хотя бы локально, в пределах города, привлечёт внимание — уже хорошо.

Домой возвращаюсь в возбуждённая, готовая к свершениям. Надо отпечатать слоган и узнать у Стаса, как связаться с Ларисой. Последнее не особо приятно, но ради дела потерплю.

Грачёв ещё не вернулся. Я печатаю листы с лозунгом "Чистые озера!", склеиваю в ленту и складываю. Желание действовать бьёт ключом. На месте сидеть не получается, мне надо чем-то заниматься.

Решаю испечь блины. Хочется и сладких, и с мясом. Дело нехитрое, особенно на такой благоустроенной кухне.

В морозильной камере нахожу фарш, в холодильнике творог. За час успеваю и напечь и накрутить рулетиков с начинкой. Но не ем. Жду.

Сама от себя глаза закатываю. Да, Ася, вот ты и втрескалась. Стряпаешь, сама не ешь — ждёшь.

Ну, до эсэмэсок опускаться не буду.

Да и не приходится. Едва успеваю принять душ и переодеться, как возвращается Стас.

Морщит лоб, когда ловит аромат еды.

— Вау, — улыбается, а у меня аж пальцы показывает от удовлетворения.

Хочется дать себе затрещину. Напомнить, кто он, кто я, и как мы оказались вместе. И вместе ли?

— Блинчики? Те самые, о которых бабушка твоя хвалилась?

— Типа того, — тоже улыбаюсь, стараясь быть скромнее. — Давно не ела, захотелось.

— Но меня решила подождать.

Ну вот зачем он это озвучивает?

— Может, мне даже поцелуй положен? — снимает пиджак, откладывает его на спинку стула и медленно идёт ко мне.

— Обойдёшься, — фыркаю и отворачиваюсь, но Стас обхватывает меня сзади, заключая в объятия.

Дёргаюсь разок, пытаясь сбросить его руки, но потом затихаю. Он не сжимает сильно, но держит крепко. Просто стоит, давая мне время выдохнуть и расслабиться.

Он так хорошо пахнет. Голова кружится. И в животе волнение просыпается.

— Змеевна, хватит отрицать очевидное. Ты меня хочешь.

— Вот это самомнение!

— И я тебя тоже, — прикасается легонько губами сзади к шее к выпирающему позвонку. — Помню, обещал не торопиться, но у меня мозг не работает, понимаешь? Весь день на работе вспоминал, какая ты вкусная.

— Стас!

Меня начинает колотить. Он говорит таким голосом, что я чувствую себя раздетой.

— Какая узкая и пугливая, — напрягаюсь в его руках, и объятия тоже каменеют, давая понять, что вырваться он мне не даст. — Я безумно тебя хочу, Ася. Твои блинчики тоже, но тебя сильнее. Давай расширим наши горизонты прямо тут, на кухне? Не полностью, но хоть немного.

Я и ответить ничего не успеваю, как он подталкивает меня к столешнице, давит на спину, наклоняя и прижимая грудью к поверхности стола.

Что за дикость такая, не успел привет сказать, уже раскатал на столе. Прижался сзади сильными бёдрами. Задницей чувствую его эрекцию, вспоминаю, как касалась рукой и внутренне вся сжимаюсь. И сладко, и страшно.

Кажется, я совсем пропала. Как ещё объяснить то, что едва Грачёв меня касается, я забываю обо всём? Мозг топит в гормонах.

Чисто для успокоения собственной совести пытаюсь его оттолкнуть, но мои старания тут же обрывают.

— Тихо, Змеевна, не дёргайся. Давай пропустим этап, когда ты делаешь вид, что защищаешь свою честь.

Вот сволочь. Обязательно было произносить это вслух?

Снова пытаюсь его оттолкнуть, на этот раз уже серьёзно настроившись, но результат тот же.

Стас стоит, прижавшись ко мне бёдрами сзади и положив одну ладонь между лопаток. Слегка придавливает. Второй ведёт по бедру, ягодице, оглаживает между ног.

Всё это медленно и будто лениво. Потом ведёт ею выше по спине, добирается до шеи и зарывается пятернёй в волосы. Мне приятно. Очень. Я просто дышу, прикрыв глаза, позволяя вот в такой извратной позе ему меня ощупывать. Внутренне вся трепещу, боясь представить его дальнейшие действия, но жду их.

Но Грачёв вдруг поднимает меня, рывком разворачивает и прижимает к себе, смотрит сверху вниз мне в глаза, а потом целует. Так нежно, будто с опаской. Едва касается своими губами моих, и я про себя отмечаю, какие они у него мягкие и приятные.

Голова кругом.

Дура, Аська, дура.

— Не хочу расширять горизонты. Всё хочу. Всю, — шепчет в губы, и его слова заставляют сердце замереть, а потом оглушительно пуститься вскачь. — Но не на кухонном столе. В спальне хочу, на кровати.