Глава 8. Натали
«Иногда достаточно одного утра, чтобы понять, насколько сильно ты устала жить свою жизнь.»
Я резко подскакиваю на кровати, открывая рот в беззвучном крике и обеими руками хватаюсь за бешено колочущееся сердце. Во рту стоит кислый, ядовитый привкус дыма, перед глазами блуждает густой туман. Я пытаюсь выровнять дыхание, будто только что пробежала марафон.
Где я?
Что происходит?
Моргаю несколько раз, и картинка наконец проясняется. Я сижу на широкой кровати, утонув в мягкой простыне, а ноги запутались в теплом одеяле.
Слишком мягкая простыня.
Слишком теплое одеяло.
Совсем не про мою съемную квартиру, где я позволяла себе только самое дешевое постельное белье и тонкий, едва греющий плед — на большее зарплаты не хватало. И сейчас этот комфорт, вместо того чтобы успокаивать, вызывает странное, липкое напряжение.
Я сдавливаю переносицу двумя пальцами, пытаясь привести мысли в порядок. Я точно не дома. Светлая спальня, серо-белые оттенки, аккуратная мебель, кресло у окна, большой шкаф — как с картинки в каталоге, но не из моей жизни.
Еще вчера единственным местом, где я могла хоть как‑то чувствовать себя в безопасности, была моя крохотная комната. И я ушла оттуда. Ушла в никуда, едва увидев, как Кирилл трахает девушку, в чьей квартире я сегодня проснулась.
Звучит почти смешно, правда? Только мне совсем не смешно. И даже сам факт измены вызывает во мне удивительно мало эмоций — будто это случилось не со мной.
А вот то, что Яраслава буквально затащила меня к себе, заставила остаться на ночь и сказала эти нелепые, чужие для меня слова «чувствуй себя как дома»… Это задело сильнее, чем измена Кирилла. Я ведь давно забыла, что такое — дом.
Где он вообще, мой дом?
Я поднялась с кровати и подошла к большому окну с широким подоконником. За стеклом стояла ночь… или, возможно, уже раннее утро. Я поискала взглядом часы и нашла на стене цифровой экран. Четыре двадцать. Всего семь часов сна — непривычно глубокого, слишком удобного — и я чувствую себя на удивление бодрой, а не разбитой, как обычно.
Я снова вгляделась в окно. Город еще спал. Дороги почти пустые, редкие машины скользят по ним, будто тени. В высотках отдельные окна светятся, как маленькие островки чьей‑то бессонницы. До работы больше четырех часов. Я могла бы лечь и попробовать заснуть снова, но мысли, стремительные и колючие, не оставляли мне ни единого шанса.
И тогда вечер вчерашнего дня снова нахлынул — резкими, болезненными вспышками, как флешбеки, которые невозможно остановить.
— Спать будешь здесь. Это гостевая спальня… хоть гостей у меня почти не бывает.
Яра открыла дверь и мягко подтолкнула меня внутрь.
— Яра, послушай, я…
Я хотела отказаться. Я не могла. Не хотела быть обузой.
— Пожалуйста, останься хотя бы на сегодня. Не упрямься. Я знаю, что ты сильная… но я правда хочу помочь, — Яра тепло улыбнулась.
— В спальне есть всё нужное. Постель свежая, в ванной — все принадлежности и полотенце. А я побежала, у меня утром пары. Если тебе нужно будет куда‑то с утра, то я подброшу.
Так я и осталась вчера в этой уютной, тихой спальне — одна, но впервые за долгое время в безопасности. Яра будто чувствовала, что мне сейчас не до разговоров. Она и сама оставалась для меня загадкой… Девятнадцатилетняя красавица с внешностью модели, но с какими‑то своими демонами и тихой болью в глазах.
Я ясно ощущала: с ней что‑то не так. За ослепительным фасадом она скрывала правду, к которой меня не подпускала. Да и кто я такая, чтобы она делилась со мной своими ранами?
Но меня сводило с ума то, что рядом с Ярой я чувствовала себя никчёмной.
Мне двадцать пять, а я… бездомная дворняжка, которую она приютила в своей роскошной квартире. Привезла на своей дорогой машине. Да, у неё богатый отец — это многое объясняет.
Но почему же тогда я… такое ничтожество?
Почему в моей жизни не осталось ничего светлого? Я плыву по течению, словно бесформенная масса, без воли, без цели. Я кричу внутри себя, что устала, что мне больно… но что я сделала, чтобы выкарабкаться из этой тьмы?
Что?
Правильно.
Ничего.
Я сама своими руками превратила свою жизнь в жалкое существование. Когда в последний раз я просыпалась с улыбкой?
Когда в последний раз пила утренний кофе не на автопилоте? Когда радовалась какой‑то мелочи?
Я не помню…
За последние дни жизнь просто высосала из меня все силы и даже малейшее желание стремиться к лучшему.
Пожар.
Похороны.
Родители.
Рита… моя маленькая девочка.
Каждый раз, когда её имя всплывает в мыслях, я вижу перед собой больничную палату и Риту, лежащую на той холодной койке, безжизненную, как будто весь мир выцвел вокруг неё.
По щеке катится слеза. Потом ещё одна. И вот они уже падают на белый подоконник одна за другой, оставляя мокрые следы, а я даже не пытаюсь их остановить. Пусть текут. Пусть хотя бы так выйдет всё, что давит внутри. Я позволяю себе чувствовать, и горькая правда медленно окутывает сознание.
Верю ли я в чудо, на которое так отчаянно надеюсь? Нет. Слова врачей… Они разорвали мою надежду на куски. Их фразы стали для меня выстрелами, пробившими сердце, и эта боль всё это время расползалась по телу, прошептав своё страшное, безжалостное
«Ей уже не помочь…».
Но я не смогу… Я просто не решусь на это — отключить единственного родного, оставшегося у меня человека от аппарата… от жизни. Как я могу взять на себя такое решение? Разве это вообще должен решать кто‑то из нас? Даже если врачи уверяют, что обратного не будет.
Я всё равно хочу верить в чудо. Пусть разум сопротивляется, пусть твердит, что надежды нет, — сердце всё равно цепляется за каждый крошечный шанс. Ведь бывают же случаи, когда люди спустя десятки лет выходят из комы и продолжают жить. Почему же моя Рита не заслуживает того же? Почему именно с ней всё должно быть иначе?
Я стою у окна уже почти час, скрестив руки на груди, терзая себя мыслями, которые только сильнее давят на грудь. Я понимаю, что этим лишь раню себя, но остановиться не могу. А ведь сейчас я должна направить силы туда, где они действительно нужны, — в деньги.
Врачи пока что мягко намекнули, что ещё несколько недель — и они не смогут поддерживать жизнь Риты «за спасибо». Аппаратура, уход, препараты — всё это требует условий. А условия требуют огромных денег. Таких, каких у меня нет.
Я ясно понимаю, что работая официанткой, я никогда не заработаю нужную сумму. Даже если вычеркну выходные, сон и собственную жизнь. Мне срочно нужна другая работа. Но где? Где мне заплатят столько, сколько нужно для Риты?
И, если честно, мысли, которые приходят мне в голову, совсем не радуют.
Иду в ванну, чтобы смыть с себя всю грязь вчерашнего дня, но останавливаюсь на полпути — телефон вибрирует, приходит СМС.
Кирилл:
«Не пиши мне и не звони. В квартиру не приходи. Видеть тебя не намерен.»
Серьёзно?
У меня даже на секунду возникает желание рассмеяться в голос от его пафосного текста, но сил не хватает даже на это. Пальцы сами набирают короткое:
«Пошёл нахер»
И, не дожидаясь отправки, я швыряю телефон на кровать и иду в ванну.
Я просидела там около получаса, и выбраться оказалось сложнее, чем я думала. Я просто… расслабилась. Позволила себе хоть на минуту отдаться тишине и теплу.
Я давным‑давно не лежала в ванне, не наполняла её горячей водой с пеной, не позволяла себе этот маленький роскошный ритуал — расслабить тело и отпустить мысли.
В своей съёмной квартире я не могла себе такого позволить.
Во‑первых, лишние литры воды больно били бы по моему и так пустому кошельку.
Во‑вторых, там у меня была старая ванна, и как бы я ни терла её всей доступной химией, отмыть въевшийся налёт было невозможно. А здесь… впервые за долгое время я чувствовала хоть какое‑то тепло. Хоть какое‑то «я ещё жива».
После ванны я переоделась в свои единственные чистые джинсы, накинула клетчатую рубашку и, закинув сумку на плечо, тихо вышла из спальни. Я надеялась ускользнуть до того, как Яраслава проснётся. Хотела даже оставить ей короткую записку с благодарностью — хоть что‑то в ответ на её помощь.
Но стоило мне сделать пару шагов, как стало ясно — мой план провален.
— Проснулась?
Я услышала её голос и непроизвольно сжалась.
— Кофе или чай? Извини, больше мне тебя угостить нечем.
Мне ничего не оставалось, как пойти на звук её голоса. Я нашла девушку на просторной светлой кухне. Она стояла у кофемашины в милой белой пижаме в мелкий розовый цветочек. Волосы собраны в небрежный пучок, и всё это придавало ей такое домашнее, тёплое очарование, что мне стало неловко от собственного вида.
Я вдруг поймала себя на мысли, что последний раз носила пижаму… в детстве.
Мама подарила её мне на Новый год — розовую, со звёздочками.
Это была моя последняя пижама.
С тех пор я спала в старой растянутой футболке, а если она была в стирке, то могла и совсем лечь в кровать в одних трусах — просто потому что сил искать что‑то ещё у меня не оставалось.
И, стоя сейчас на этой уютной кухне, я чувствовала себя будто человек из другого, более тёмного мира, случайно ступившего ни туда.
Неприятная мысль настигла меня, как холодная волна…
Я завидую?
Я?
Нет.
Никогда раньше я не ощущала этого липкого, удавочного чувства. Это не зависть… но что‑то неприятно и звонко отдаёт под рёбрами, будто внутри стукнули ложкой по пустой металлической чаше.
— А у тебя в паспорте так и написано — Натали? Или всё-таки Наташа? — голос Ярославы вырвал меня из оцепенения. — Прости, просто интересно.
Она неловко повела плечами, будто извиняясь за собственное любопытство.
— Я слышу этот вопрос, наверное, уже сотый раз за двадцать пять лет, — вздохнула я и подошла к кухонному островку. От чашки в её руках поднимался тёплый, насыщенный запах свежемолотых зёрен. — Так что удивить меня сложно. В паспорте действительно написано «На-та-ли», — спокойно сказала я. — Но в жизни так почти никто не зовёт. Чаще Ната. Мама в детстве называла «Туся», а потом… тварь, шлюха — ну и весь её богатый словарный запас.
Слова сорвались слишком легко, будто я просто открыла кран, и из меня полилась старая грязная вода.
— Извини.
Глаза Яры округлились, и голос стал мягче. — У вас всё… ну… плохо, да? С мамой?
Мне даже стало её немного жалко — от того, как искренне растерянно она выглядела. Без косметики, без этой своей модной, громкой оболочки - Яраслава казалась настоящей. Юной. Слишком доброй и открытой для людей вроде меня.
— Она умерла, — вырвалось у меня, и Яра будто окаменела от шока. — И да, отношения были плохими… но теперь уже нет смысла об этом думать.
— Я понимаю, как это…
Её тёплая ладонь накрыла мою, и у меня внутри всё скрутило. Хотелось отдёрнуть руку — не потому что неприятно, совсем нет. Просто я не выношу чужой жалости. Не хочу казаться слабой. Но и обидеть её не хотелось, поэтому я замерла и просто встретилась с ней взглядом.
— Терять близких тяжело, — голос Яры дрогнул, глаза блеснули от слёз. И вдруг, совершенно неожиданно, мне захотелось обнять её. Странное желание, учитывая, как я сама реагирую на подобное. Может, не все такие эмоционально черствые сухари, как я.
— У нас были сложные отношения. Родители пили и употребляли наркотики.
Лицо Ярославы изменилось — жалость исчезла, сменившись чем‑то вроде неверия или потрясения.
— Мне уже нужно идти.
Я поправила сумку на плече, желая вырваться из этого слишком честного разговора, который случился совершенно не вовремя.
Яра была хорошей, светлой, необыкновенно приятной девушкой, и, возможно, при других обстоятельствах мы бы даже стали подругами. Но это точно не про меня.
Я не умею дружить. Не умею вовремя отвечать, уделять внимание, делить своё время с кем‑то ещё. У меня его просто нет — ни времени, ни сил, ни той части души, которая нужна для дружбы.
— Я тебя подвезу, мне тоже пора выходить.
Яра ставит чашку на стол и направляется в спальню, но я останавливаю её.
— Слушай… — я хватаю её за руку, и она поворачивается ко мне.
— Да?
— Спасибо тебе. Правда. Я очень благодарна, что ты пустила меня переночевать, что вчера не оставила одну на улице. Но так нельзя. Я же для тебя чужой человек. Нельзя вот так просто пускать кого попало к себе домой. А если бы… если бы я тебя обворовала? Или, не дай бог, что‑то хуже? Убила?
— Ты не убийца, Натали. Ты скорее жертва во всей этой ситуации.
Её слова прорезают меня холодом. Будто вокруг ледяная пустыня, минус сорок пять, и ни один огонь не способен меня согреть.
— Жертва… — повторяю почти беззвучно, будто это слово оставляет ожог.
— И не думай, что я всех подряд тащу к себе домой, будто я какая‑то добрая овечка. Вчера я трахалась с твоим парнем, если ты не забыла. И я не привыкла быть чьей‑то любовницей. Я просто… хотела тебе помочь.
— Мне не нужно помогать
Я отпускаю её руку и отступаю на несколько шагов.
— Спасибо ещё раз… но я пойду.
Я разворачиваюсь, дохожу до двери — и только тогда осознаю очевидное.
— А где… мои тапочки?
— В мусорке, прости, — Яра подходит ближе. — Они промокли, были в грязи и жутко воняли сыростью. Как можно было выйти из дома в плюшевых тапках? А?
От её слов мне вдруг захотелось расплакаться. Как ребёнку. В голос.
Прямо завыть.
Но я не могла позволить себе это при чужом человеке. Не могла показать слабость. Только организм, похоже, решил, что с меня хватит, и больше не хотел бороться. Я прислонилась спиной к двери и закрыла глаза.
— Держи.
Я открываю глаза и вижу перед собой белые кроссовки.
— Они стоят как моя почка. Убери.
Я невольно морщусь, узнав бренд.
Я покупала себе вещи на распродажах, в секонд‑хендах… если покупала вообще. Уже и не помнила, когда в последний раз брала что‑то для себя. Но это не значит, что я не знала цену обуви, которую Яра протягивала мне сейчас.
Прокручивая по ночам ленты соцсетей, я не могла понять, как люди тратят сотни, тысячи, миллионы на тряпки. Они вообще осознают ценность денег? Я никогда не смогу понять таких.
— Это мой тебе подарок на прощание. Возьми. Иначе я обижусь, — Яра по‑детски надувает губы, улыбаясь, и снова протягивает мне кроссовки.
— Я не могу их взять, — я упорно отступаю.
— А босиком на улицу ты можешь?
— Слушай, спасительница.
Я выдыхаю.
— Я тебя не понимаю, и, если честно, понимать не хочу. Но я не возьму кроссовки, которые стоят как чья‑то машина. Это раз. Во‑вторых, если у тебя найдётся что‑то попроще, я с удовольствием одолжу это на пару часов. Просто дойти до ближайшего магазина и купить обувь на те деньги, которые у меня есть.
— Зачем ты всё усложняешь?
Яра смотрит на меня с искренним непониманием, но всё же уступает.
Через несколько минут она паркует свой «Мерседес» у магазина, адрес которого я вбила в навигатор. Я быстро выскакиваю из машины. Возвращаюсь через пятнадцать минут — на мне новые дешёвые, но удобные кроссовки, а в пакете аккуратно лежит обувь Яры. В машину я не сажусь. Яра сама выходит мне навстречу.
— Держи, — протягиваю ей пакет. — Ещё раз спасибо. За всё. За помощь, за обувь…
— Хватит меня благодарить, — она улыбается и ставит пакет на пассажирское сиденье своей машины.
— На этом всё. Наше маленькое путешествие заканчивается, — я нервно смеюсь. — Я уже опаздываю.
— Может…
— Нет, Яр, — я поднимаю ладонь. — Не надо меня подвозить. Иначе я вообще от тебя не отвяжусь, — снова смеюсь, немного фальшиво. — И обниматься не будем. Я это не люблю. Ну… пока.
Я забрасываю спортивную сумку на плечо, бросаю на неё последний взгляд и ухожу.
Правда… я благодарна судьбе, что вчера она подкинула мне эту искреннюю, добрую душу. Но она слишком хороший человек для такой, как я…
— Натали!
Я снова слышу её голос — она спешит за мной. Я оборачиваюсь.
— Что…
Но она не даёт мне договорить.
— Я всё понимаю. Ты не хочешь общаться, не хочешь друзей…
— Слушай, ты что, в психологи подалась? Не поможет. Мне уже давно что‑то посильнее надо — психиатра, например. Так что не утруждайся…
— Да помолчи ты хоть секунду, — Яра кладёт руку мне на плечо, тяжело дышит. — Хотя ты и права: психолог тебе действительно нужен. Могу посоветовать одну женщину, я год у неё в терапии была. Но сейчас не об этом. Просто возьми.
В её руке — маленькая сложенная бумажка.
— Это мой номер. Если вдруг тебе что‑то понадобится. Любая помощь…
— Нет.
Я машинально отодвигаюсь. Но она мягко вкладывает бумажку мне в ладонь.
— Просто возьми. Мы никогда не знаем, что будет завтра. Так мне будет спокойнее за тебя. Вот теперь — пока.
Она разворачивается и уходит.
Я стою, держу бумажку. Что… это было?
Зачем ей это?
Зачем я — ей?
Я сжимаю бумажку сильнее. Хотела выбросить… но всё‑таки убрала её в задний карман джинсов. Вряд ли она мне когда‑нибудь понадобиться. Но почему‑то выбросить я так и не смогла.
***
«Когда у тебя отнимают всё, ты хватаешься даже за то, что может тебя уничтожить.»
Я вошла в палату — и будто уперлась грудью в невидимую стену. Воздух застыл, не желая проходить дальше горла. Всё внутри сжалось в маленький тугой ком.
С каждым днём смотреть на Риту становилось всё больнее.
Я подошла к её кровати, пододвинула стул и буквально рухнула на него.
— Привет, сестрёнка…
Я осторожно коснулась её холодной руки.
Как же я хотела, чтобы она услышала. Чтобы хоть чуть‑чуть шевельнула пальцами, открыла глаза… чтобы вернулась ко мне. Чтобы снова смеялась своим звонким, родным смехом. Чтобы просто жила.
Позади раздалось тихое «кхм», и я обернулась.
У двери стояла молодая медсестра в сером костюме, светлые волосы собраны в небрежный хвост — она явно стеснялась привлекать моё внимание.
— Да?
Я быстро смахнула выступившие слёзы.
— Лечащий врач вашей сестры хотел бы обсудить с вами некоторые детали. Медсестра кивнула на дверь. Я встала, наклонилась к Рите и быстро поцеловала её ладошку на прощание.
С трясущимися руками и неестественно большой надеждой я заходила в кабинет. Казалось, что если я задержу дыхание, всё изменится. Но спустя час я вышла оттуда и просто сползла по холодной стене, зарывшись лицом в колени, пытаясь не завыть в голос.
Ко мне бросились сотрудники больницы, кто‑то поднёс воду, кто‑то протягивал успокоительное, но я слышала только собственный пульс и тупую боль внутри. Я хотела кричать. Так громко, чтобы тот, кто там, наверху, наконец услышал и перестал издеваться над нашей судьбой.
На дрожащих, ватных ногах я выбралась на улицу. Мир вокруг плыл. Я дошла до ближайшего магазина, купила пачку сигарет и осела на лавочку в сквере. Я никогда не курила. Никогда. Но сейчас хотелось хоть чем‑то заполнить пустоту внутри. Зажгла сигарету, резко затянулась… Господи, какая же это мерзость.
Меня прорвало на кашель — громкий, рваный, будто лёгкие пытаются вырваться наружу, спасаясь от едкого дыма. Дерьмо. Как люди вообще могут это курить? Я швырнула пачку в мусор и просто сидела, хватая воздух, словно после бега. А в голове крутилась одна и та же мысль, снова и снова возвращая меня в кабинет врача.
— У вашей сестры, вследствие черепно‑мозговой травмы, очень тяжёлые повреждения мозга, и они продолжают прогрессировать. Организм Маргариты сейчас крайне слаб. Очень большой процент тела находится в ожогах… — голос врача был до абсурда спокойным, ровным. И от этого спокойствия меня разрывало ещё сильнее.
— Что нужно сделать? Скажите. Лечение, препараты — я достану деньги. Я всё сделаю…
Врач тяжело выдохнул.
— Натали, послушайте.
— Нет… это вы меня послушайте. Она — ребёнок. Она не заслуживает всего этого. Она должна жить! Понимаете? Жить! Это я должна была оказаться на её месте. Я — бесполезное существо в этом мире, а не она. Она должна жить! — я почти кричала, не контролируя дрожь в голосе, слёзы, дыхание. Всё внутри меня рвалось наружу. Мне больно. Не вынести его слов.
— Натали, прошу вас, успокойтесь. Я понимаю ваше эмоциональное состояние, понимаю, что вам трудно контролировать свои эмоции.
И снова этот тон. Спокойный. Ровный. Словно речь не о моей сестре.
— Да нихрена вы не понимаете! — я резко подалась вперёд. — Говорите прямо. Зачем вы меня позвали?!
— Ваша сестра находится в крайне тяжёлом состоянии. Большая часть структур мозга повреждена, мозговая активность минимальная, кровообращение…
— Вы можете сказать по‑русски?!
Небольшая пауза. И затем он произнес то, что сломало меня изнутри.
— Маргарита почти мертва, — он смотрел прямо мне в глаза и ни один мускул на его лице не дрогнул.
— Что…
Не слово — хрип. Колени подкашиваются, плечи опускаются. Мир темнеет по краям.
— Сейчас Маргарита находится в коме. Но всё идёт к необратимому прекращению функций головного мозга. При констатации смерти мозга, что юридически является смертью человека…
— Смертью? — голос будто прорывался сквозь оцепенение. Я вскочила с кресла. — Рита жива! Она дышит! Её сердце бьётся! Она…
— Всё это происходит только благодаря работе аппарата.
— И что это значит? — слова вихрем срывались с губ. — Вы ведь не можете отключить её… вы не имеете права… нет! Это же убийство!
— Сейчас мы не можем отключить вашу сестру, — врач говорил ровно, почти тихо. — И никто не собирается этого делать. Но я обязан подготовить вас к тому, что вас ждёт…
— Почему вы рассматриваете только такой вариант?! — я не узнавала свой голос. — Почему вы не боретесь за неё? Почему?!
— Моя медицинская практика насчитывает более тридцати лет, — он сделал короткий вдох. — И я могу уверенно сказать: в случае с Маргаритой только чудо может изменить ситуацию. Но я человек науки. Я не верю в чудеса. Я смотрю на факты.
— Ах, вы смотрите на факты?! — я сжимала кулаки, ногти впивались в ладони. — А это — моя сестра! Мой единственный родной человек! И она будет жить. Она обязана жить!
Пелена воспоминаний накрывает меня, и вдруг — я снова на той самой лавочке в пустом сквере.
Сказать, что мне больно, — ничего не сказать. Но моя боль ничто по сравнению с тем, что переживает сейчас моя Рита.
Она ведь даже не может рассказать об этом.
Её тело — ожоги, травмы, переломы… Боже, как она всё это выдерживает?
И одна только мысль о том, что она, возможно, уже ничего не чувствует…
Нет.
Она чувствует.
Она жива.
Она с нами.
И она обязательно придёт в себя.
Врачи ошибаются, чудеса случаются. Дети безгрешны — они не заслуживают такого.
Но стоит эмоциям отойти хоть на шаг, как включается холодный расчёт, и слова доктора снова пронзают меня. А что если я действительно должна поступить так, как советует медицинский персонал? Что если мне правда нужно готовиться к худшему?
Если наступит та самая «смерть мозга», меня никто даже не спросит. Риту просто отключат от аппарата, а её органы… Господи, он ещё осмелился упомянуть донорство. Сказал, что много детей Ритиного возраста ждут свою очередь. Он в своём уме? Мысленно расчленить мою сестру, пока она еще жива.
Я снова заставляю себя подавить эмоции. От них нет толку, они делают меня чужой, странной, неадекватной — словно я мешаю, а не пытаюсь спасти свою сестру. И всё, что им от меня нужно, — деньги.
Врач озвучил сумму, необходимую для ежедневного поддержания жизни Риты на аппарате, стоимость препаратов, шансы от которых — жалкий один процент… но я обязана использовать даже этот процент. Сумма такая, что у меня перехватило дыхание. Мне захотелось продать одну почку… а лучше две — лишь бы хватило.
У меня нет недвижимости, которую можно продать ради спасения Риты.
Квартира родителей даже не была застрахована, и после пожара там остались только пепел и запах гари. Восстанавливать всё придётся мне, но смысла нет — денег на это тоже нет.
У меня нет родственников, у которых можно занять и потом полжизни расплачиваться. У меня нет никого.
Только Рита.
И я.
Точно… я же могу взять кредит в банке.
Стоп. Нет, не могу. У меня нет официальной работы, зарплата — в конверте. По документам я безработная, и никто не даст мне такую сумму.
Блять… что мне делать?
В голову полезли самые тёмные, неприятные мысли. Одна девочка из ресторана… Чёрт. Нет. Я не смогу.
Она уволилась месяц назад, потому что там за пару часов зарабатывала столько же, сколько я за несколько дней, разнося еду. Но смогу ли я, как она?..
Когда она уходила, она сказала:
— Натали, если что, звони. Мой агент…
Она прекрасно знала, в каком безденежном болоте я тону.
— У тебя даже агент есть? — сказала я тогда, с пренебрежением.
— Конечно. Очень хороший парень, он даёт мне самых лучших клиентов.
— Нет, пожалуйста, без подробностей… Не хочу это слышать.
Мне тогда стало так мерзко, что желудок скрутило, а она лишь усмехнулась.
— Я тоже сначала плевалась, а потом поняла — отсосать за пару сотен тысяч куда приятнее, чем выслушивать местных козлов и горбатиться по шестнадцать часов.
Её номер всё ещё в моих контактах.
А значит… я могу.
Блядь.
Нет.
Не могу.
«Ты должна! Ради сестры! Ты обязана попробовать, даже если будешь ненавидеть себя!»
Внутренний голос орёт так громко, что я едва дышу. Я достаю телефон. Долго смотрю на экран, будто он сейчас сам всё решит за меня. Нахожу её номер. Палец зависает над кнопкой. И в этот момент резкий удар в плечо вышибает телефон из руки — он падает на асфальт.
Чёрт! Твою мать! Что ещё…
— Извините, — незнакомец поднимает мой телефон и протягивает мне.
— Оху… охереть.
Я смотрю на треснувший экран и не сдерживаюсь.
— Ты вообще видишь, куда прёшь? Разуй глаза! Тут люди ходят! Твою мать…
— А ты показалась мне красивой, пока не открыла свою помойку, — спокойно говорит незнакомец и его низкий голос будто царапает по коже.
— Что ты сказал? Помойку?! Да ты совсем…
— Слушай, Гарфилд, ты сама не смотришь, куда идёшь. Это дорожка для бега, а ты…
Я поднимаю на него глаза — и он осекается.
Этот красивый урод назвал меня Гарфилдом. А мой рот — помойкой. Он смотрит на меня, и всё словно замедляется.
Хотя… какая там красота. Очки, капюшон на голове — сними он всё это, и передо мной окажется обычный кривоглазый мужик за тридцать.
— Для бега? — спрашиваю я.
— Да, и ты…
— Ну так, блядь, беги! Чего встал? — я почти кричу, выплёвывая слова ему в лицо. — И сам ты кот бродячий! Понял, идиот?!
Я резко разворачиваюсь и ухожу, сжимая телефон так, будто могу раздавить его пальцами.
— Гарфилд вообще-то был домашний, — слышу за спиной.
— Иди. Не оборачивайся. Просто блядь иди…
Шепчу сама себе, но спустя пару шагов всё‑таки оборачиваюсь и показываю ему средний палец.
Он улыбается кривой, раздражающе самодовольной улыбкой. Идиот. И улыбка у него идиотская. Разбил мой телефон, нёс какой‑то бред — и ещё смеётся.
А мне, блядь, совсем не смешно.
Что ещё может сегодня случиться?
Метеорит на голову?
Провалюсь под землю?
Меня собьёт машина?
А нет, это уже было вчера.
Сегодня, значит, новые приключения. Например, двухметровый идиот, разбивший мне телефон. Телефон… точно.
Я останавливаюсь и смотрю на потрескавшийся экран. Провожу по нему пальцем. Работает. Отлично. У меня нет ни времени, ни денег на ремонт.
— Подожди!
Я слышу тот же голос за спиной и останавливаюсь. Ну что ещё ему, блядь, нужно?
— Слушай… пусть ты ходишь там, где нельзя, и сама виновата в том, что произошло…
— Это я виновата?
— Бог ты мой, да какая же ты упрямая!
— Что тебе нужно?
— Я хотел ещё раз извиниться. И насчёт твоего телефона…
— Да, ты разбил мой телефон. Что-то ещё?
— Хотел предложить оплатить ремонт. Или… давай я куплю тебе новый.
— Новый? А ты всем прохожим телефоны покупаешь?
— Только рыжим. И тем, кто не умеет держать язык за зубами.
— Не всё можно решить деньгами!
— А что, теперь за ремонт телефона платят натурой? — на его губах появляется дерзкая ухмылка.
— Пошёл нахер!
Я не справляюсь ни с эмоциями, ни со своим чертовым языком. Разворачиваюсь и ухожу. Я не обязана всё это выслушивать.
Пусть засунет свою помощь куда подальше и поглубже.
Телефон вибрирует в руке. Сергей — управляющий. Чёрт. Который час?
— Алло, — говорю, и голос дрожит, потому что я понимаю… я облажалась.
— Почему ты всё ещё не на рабочем месте? Ты оштрафована!
Его гнев почти режет по ушам. Я молчу и просто стараюсь дышать ровно. Иначе пошлю его туда же, куда уже отправила сегодняшнего бегуна.
***
Ужасный день. Откуда, мать его, столько посетителей?
Все резко перестали готовить дома и решили в самый обычный будний день свалить именно в наш ресторан. Деньги девать некуда?
Я не привыкла к такому наплыву с самого утра. Все столики забиты. Пришлось вызвать подмогу — ещё двух официантов.
Карина припёрлась с крайне недовольной рожей… то есть лицом, и весь день сверлила меня осуждающими взглядами, будто я лично испортила ей жизнь.
До обеда время пролетело так быстро, что я и моргнуть не успела. За окном начинало темнеть, а семейные гости с детьми уже сменялись шумными компаниями молодых людей.
И тут за один из моих столиков садится мужчина — один, спокойно, уверенно.
На вид лет пятьдесят, может и больше. Определить возраст сложно. Дорогущий брендовый костюм чёрного цвета в тонкую белую полоску. Идеально завязанный галстук. На руке часы, которые стоят как трёхкомнатная квартира в центре города.
Осанка — будто он всю жизнь отдает приказы. Широкие плечи. И взгляд… слишком прямой, пристальный, цепкий.
Он смотрит только на меня, даже не притрагиваясь к меню.
— Определились? — спрашиваю уже второй раз с идеально тренированной, но абсолютно фальшивой улыбкой.
Он продолжает сверлить меня глазами, и это начинает реально бесить.
— Может, помочь вам с выбором? Вы впервые у нас? У нас большой выбо…
Он не даёт мне договорить.
— Мне нужно с вами поговорить, Натали, — его голос звучит как холодная сталь. В нём что‑то опасное, неприятное. — Могу ли я дождаться вас после…
— Что вам нужно? Кто вы? — перебиваю я, чувствуя, как внутри поднимается тревога.
— Мы не знакомы. Меня зовут Константин.
Он медленно поправляет галстук и кладёт ладонь на стол, будто ставит точку.
— Очень приятно, Константин, — цежу я сквозь зубы, пытаясь удержать злость. — Говорите сейчас. У меня работы выше крыши, мне некогда…
— Моя охрана будет ждать вас, когда смена закончится. Обратитесь к ним.
Он переводит взгляд на соседний столик. Я поворачиваюсь туда — и холод пробегает по спине. За столом сидят двое мужчин и я узнаю одного.
Он чуть не сбил меня. Этот парень. Один из охранников Константина.
Сначала едва не отправил меня на тот свет, а потом ещё и накинулся, как бешеное животное, обозвав дурой.
— Так это вы…
Я встречаюсь взглядом с Константином, и внутри всё закипает. Хочется послать его куда подальше.
— Прежде чем раздавать указания незнакомым людям, научите свою охрану вести себя как люди, а не как дворовая шпана.
— Я приношу извинения. За то, как вчера Сергей не справился со своими эмоциями… — его голос звучит ровно и без эмоционально.
— Мне не нужны ваши извинения, — отрезаю, чувствуя, как голос сам поднимается. — И разговаривать с вами я не собираюсь.
Охране это явно не нравится и два парня очень быстро появляются по обе стороны от меня.
— Ребят, спокойно, всё в порядке.
Константин поднимает ладонь, жестом показывая, что контролирует ситуацию.
— Натали, вы дождётесь до вечера…
— Я уже сказала вам… но раз у вас плохо со слухом, понимаю, возраст, всё такое… повторю ещё раз — разговаривать я с вами не собираюсь. Это раз. А во‑вторых…
— Слушай, куколка, обороты сбавь!
Вчерашний придурок резко хватает меня за локоть и грубо тянет к себе. От него несёт сигаретами и приторным, удушающим парфюмом.
— Сергей, не трогай её, — голос Константина становится куда жёстче.
— Понял? Слушайся своего хозяина, дворняжка! — я пытаюсь оттолкнуть его, но он лишь сильнее сжимает мою руку. Боль пронзает до костей.
— Да ты совсем охренела… я тебя, блядь… — его лицо искажается яростью, он уже не человек — зверь, который вот‑вот сорвётся.
— Сергей, твою мать!
Голос Константина теперь совсем не похож на тот спокойный тон, с которого всё началось. Охранник резко отпускает меня, отшвыривая руку так, что я почти падаю, но Константин успевает подхватить меня, удерживая от удара о пол.
— Виталий, уведи его в машину. Сейчас же! — рявкает он на второго охранника, и тот поспешно выполняет приказ.
— Я уже понял, что язык у тебя острый, девочка, — Константин снова берёт меня за руку. Теперь она в его железной хватке, будто в ловушке. — Но в твоём положении так себя не ведут. Прикрой рот и слушай, — шепчет он так, будто мы мило беседуем. Только вот от его голоса холод бежит по спине.И кто он, чёрт возьми, такой, чтобы разговаривать со мной так, будто я вещь? Толстый кошелёк не даёт права удушать людей своим присутствием.
— Да пошли вы!
Я дёргаю руку и отступаю на шаг. Готовлюсь отвесить этому напыщенному индюку пощёчину, но меня останавливают, резко перехватывая мою руку.
— Константин Викторович, примите мои извинения, — Сергей, управляющий ресторана крепко держит мою ло, и голос дрожит. — Она новенькая, была на испытательном сроке, — зачем‑то врёт он, бледнея на глазах. — Девушка будет уволена. Мы приглашаем вас пересесть в более уединённое место. Ужин за счёт заведения. И бутылка коллекционного вина в подарок. Вас проводит Карина… лучший официант.
Он жестом подзывает Карину, та подходит и уводит Константина прочь. Тот бросает на меня последний взгляд — тяжёлый, ледяной, такой, от которого грудь стягивает страхом, а ноги будто подкашиваются.
Мне страшно. По‑настоящему.
— А ну пошла! — управляющий пинает меня в спину и затягивает на кухню. Как только дверь закрывается, он начинает орать. В его крике сплошной хаос, я улавливаю только половину слов. Он трясётся — от паники, ярости, унижения.
— Ты идиотка, Натали! Конченная дура, которая не умеет держать свой ядовитый язык за зубами! Ты вообще знаешь, кто это был? Ты что, блядь, Орлова не знаешь?!
— Не ори на меня, это во‑первых. А во‑вторых — мне глубоко наплевать на твоего Орлова, — я складываю руки на груди и сверлю управляющего злым взглядом.
— Ха! Очень смешно, девочка. Насрать ей, ага. Смелая какая, посмотрите. Давно ты так про криминальных дядь стала говорить? — его голос срывается на истеричный смешок. — Бойся теперь выйти из этого ресторана. Может, до дома живой и не дойдёшь. Чего он от тебя хотел, дура? Трахнуть? Так лучше бы согласилась, теперь будешь своей жопой червей кормить. А главное… — он глотает воздух, будто ему не хватает дыхания, — если это всё дойдёт до хозяина, Орлов его сожрёт с потрохами, а потом возьмётся за тебя.
— Кто он? — у меня в животе неприятно холодеет.
— Кто‑кто… главный криминальный авторитет. Под ним весь город ходит.
— Стоп‑стоп, — я нервно смеюсь, хотя смех выходит рваным, почти хриплым. — Ты «Бригаду» пересмотрел? Ну богатый дядя, кошелёк толстый, но…
— Но не смешно тебе будет, Натали, — он перебивает. — Я серьёзно. Этот «богатый дядя» сотрёт тебя в порошок и глазом не моргнёт. Поэтому собирай свои шмотки и проваливай. Ты здесь больше не работаешь.
Мне уже действительно не смешно. Всё, что происходит, словно какой‑то чертов цирк, и я — главный клоун, который не знает, что его ждёт за кулисами.
После его слов я ухожу в раздевалку, чтобы собрать вещи. Я долго пытаюсь уговорить его оставить меня хотя бы на пару смен, но управляющий только мотает головой и отмахивается, будто я назойливая муха.
Ещё утром я ломала голову, где взять деньги на лечение сестры. А теперь я даже не понимаю, где взять пару сотен на еду. Я переодеваюсь в свою одежду, оставляя форму в шкафчике. Доста́ю спортивную сумку — и осознаю, что мне… просто некуда идти.
План был прост. После смены остаться здесь на ночь. Смастерить из кресла и стула что‑то вроде кровати. Пережить пару ночей, пока не придумаю, что дальше. Никто бы и не заметил.
Но теперь — всё.
Я остаюсь на улице.
— Ну и дура ты, Натали. Мужик оказался — огонь. Ты бы видела, какие чаевые он мне оставил! Я бы даже…
В раздевалку влетает Карина с самодовольной рожей, размахивая оранжевой купюрой.
— Ну так что же ты, прыгнула бы ему на колено прямо там, — фыркаю я, едва сдерживая смех от её глупости.
— Захочу — и прыгну! Ты знаешь, сколько у него денег? Ты вообще знаешь…
— А тебя не смущает, что он тебе в дедушки годится? — я приподнимаю бровь.
— Да хоть в бабушки! — Карина вспыхивает.
Мы никогда с ней не ладили. Карина красивая, но легкомысленная, глуповатая, с вечной мечтой о богатом муже, который вот‑вот где‑то должен появиться и забрать её в сказку.
— Ну ладно, а ты‑то ему зачем, Карин? — я едва не смеюсь от её рассерженного взгляда.
— Я молодая, красивая! Они все такого хотят!
— Ну… ещё хотя бы умную. А вот тут — проблемка, — я делаю максимально растерянное лицо. — Ты под этот критерий, малыш, не подходишь. Но ничего… у тебя обязательно всё получится, — хлопаю её по плечу и разворачиваюсь к заднему выходу.
Продолжать этот бессмысленный трёп у меня просто нет сил.
Я выхожу на улицу и глубоко вдыхаю вечерний воздух. Небо хмурится, тучи сгущаются. Чёрт… опять дождь. А я вообще не планировала сегодня промокать. Хотя, кажется, мои планы в последнее время меняются со скоростью падающего лифта.
Как вдруг чьи‑то сильные, железные руки хватает меня со спины — и земля резко уходит из‑под ног.
Я пытаюсь закричать, но рот мгновенно накрывает горячая, влажная ладонь. Сердце стучит так яростно, будто вот‑вот прорвёт грудь. Я извиваюсь, бьюсь локтями, коленями, всеми силами пытаюсь вырваться, но это не даёт абсолютно ничего. Меня грубо заталкивают в большой чёрный тонированный внедорожник и буквально швыряют на заднее сиденье. Дверь с глухим ударом захлопывается.
Я не понимаю.
Что?
Меня похитили?
Это розыгрыш?
Или что, блядь, происходит?!
Ледяной страх растекается по венам. В голове вспыхивают слова управляющего, сказанные всего несколько минут назад.
«Сотрёт в порошок…»
«Тебе будет не смешно, Натали…»
И он оказался чертовски прав.
Мне совсем не до смеха, когда я откидываю волосы с лица и вижу в метре от себя, в тёмном салоне автомобиля…
Орлова.