Глава 9. Виктор

«Чужие решения иногда ломают нас сильнее, чем собственные ошибки.»

Достаю беспроводные наушники, телефон. Накрываюсь пледом. Закрываю глаза — хотя прекрасно знаю, что уснуть в этом железном гробу я всё равно не смогу. Ненавижу перелёты с детства.

Сестры всегда прыгали от радости, когда мы собирались на море, а я — как дурак — просил оставить меня дома. Не потому что боялся. Летать я не боюсь. Меня бесит само состояние в воздухе. Будто давит на череп так, что ещё чуть-чуть — и мозги размажет по всему салону.

Стюардесса уже пару раз подходила, предлагала выпить «для расслабления». Знает же, что делает. Но я однажды попробовал. После того полёта провёл всё время в туалете, стоя на коленях перед унитазом, как перед Богом, которого не выбирал.

Мама всю жизнь списывала это на гипертонию. А я просто чувствовал себя пацаном-слабаком, который не может совладать со своей башкой.

Музыка в наушниках заглушает шум двигателя, но не мои мысли. Они крутятся в голове, как испорченная пластинка. Перед отъездом я закрыл все дела с юристом. Диане оставалось лишь поставить подписи там, где стоят галочки. Пять минут. Но жена — теперь уже практически бывшая — отказывается разводиться. Упрямо. До последнего.

Детей у нас нет, квартиру и машину я оставляю ей. Только бы отпустила.

Телефон вибрирует, экран вспыхивает уведомлением. Я даже не смотрю — и так ясно, кто это.

Диана.

И снова, наверняка, будет умолять, просить, вешаться на чувства, которых у меня к ней уже нет. И вот что я никак не могу понять… зачем люди изменяют? Неужели так сложно просто сказать:

«Я больше тебя не люблю…»

Я бы принял.

Смирился.

Отпустил.

Правда. Но Диана выбрала другой путь. Сделать из меня классического рогоносца, который работает, обеспечивает, тянет всё на себе, пока она скачет по чужим членам. И да — « любовник» у неё был не один.

Первый раз… Я не простил. Это было бы слишком громкое слово. Я просто смирился. Проглотил. Она рыдала, умоляла, присягала, что это случайность, что алкоголь всё испортил. А у неё с алкоголем всегда были проблемы.

Диана не умела остановиться. Никогда.

Пара бокалов? Да бросьте. Это всегда превращалось в пьянку «до отключки», до провалов в памяти.

И каждый раз я спрашивал себя:

Зачем я всё это терплю?

Конечно, она обещала бросить всё это. Перестать прожигать свою жизнь. Клялась, что возьмётся за ум.

Но, разумеется, Диана ничего не изменила. Всё продолжилось точно так же, как и раньше. А вот я продолжать уже не мог. Доверие к ней просто исчезло.

Нет, я не стал тем, кто проверяет каждый её шаг, читает переписки, пока она в ванной, или требует пароли от соцсетей. Мне это было не нужно. Я и так знал, что обязательно там найду. Я просто ждал момента, когда она сама поймёт и уйдёт.

Я зарывался в работу днём и ночью. Специально задерживался до позднего вечера, проводил выходные в офисе под предлогом новых проектов. Я хотел, чтобы она ушла сама. Хотел стать для неё «плохим», вечно занятым, ненужным.

Но, как ни странно, Диану это полностью устраивало.

Мой образ жизни давал ей ещё больше свободы — больше вечеринок, больше ночей, о которых она потом «не помнила».

Последние два месяца я отдавал всё время открытию нового филиала компании в Бруклине. Через месяц мне нужно быть в Лондоне. На моих плечах слишком много ответственности — и я больше не могу тащить ещё и эти отношения, которые давно умерли.

Я пытался всё исправить. Я верил ей. Но смысла продолжать больше нет. Мы не смогли сохранить семью. Да и какой семьёй мы были на самом деле?

Если честно — никакой.

Я дал себе две недели перерыва. Вернуться домой. Я не был в России больше года. Отца видел полгода назад. Инесса, старшая сестра, прилетала несколько месяцев назад — но гостеприимством в нашем доме даже не пахло. Она поругалась с Дианой, и мне пришлось увезти Инессу в отель, пока всё не зашло слишком далеко.

По этой же причине я не позволил приехать Яре. Я бы придушил Диану голыми руками, если бы она хоть раз косо посмотрела в сторону Яси. Младшей сестре было девятнадцать. После смерти мамы… это было тяжело.

Если мне, взрослому мужику, её уход дался так болезненно, то что говорить о Ясе — семнадцатилетней девчонке. Это оставило в ней глубокий след. Терапия помогла, но такие вещи остаются с человеком навсегда.

Можно сказать, именно Яраслава и настояла на моём приезде. Я обещал, что перед Лондоном обязательно прилечу, тем более у отца скоро выборы.

Старик решил податься в депутаты на старости лет. Ну а что — в бандитских разборках его возраста уже ничего интересного, видимо, стало скучно. Строительный и ресторанный бизнес растут, у него всё цветёт, пока у меня — дни и ночи в работе. А он вдруг решил стать примером законопослушного гражданина.

Да, мой отец совсем не святой. Очень далеко от святого.

Во втором классе надо мной смеялись: мой отец сидел в тюрьме, пока папы других ребят ездили на работу, забирали их из школы, водили на футбол.

Но в пятом классе он вернулся.

И тогда всё изменилось.

Смеяться перестали. Сторонились — да. Боялись — тоже.

И я впервые понял, что уважение и страх иногда идут в одном пакете.

«Это сын того самого Орлова» — эту фразу я слышал на каждом шагу.

Учителя в школе меня к доске лишний раз не дёргали — боялись. Хотя учился я, честно говоря, паршиво. И всё‑таки им приходилось ставить мне двойки, глотая страх. Родителей вызывали редко — слишком уж громкой была фамилия Орлов.

Константин Орлов — отец троих детей, верный муж… и глава криминального мира нашего города.

Осуждал ли я его? Сначала — да. А потом просто принял. У отца в голове всегда водились тараканы, но плохим отцом он не был. Он приходил на все выступления Инессы и Яры, на мои соревнования. Однажды явился даже с пулей в плече — потому что знал, насколько для меня важен его взгляд, его присутствие. Правда, после этого ему пришлось сразу уйти: он, блядь, кровью залил пол зала.

Он любил мать. Любил так, что это было видно каждому слепому. После её смерти он будто сломался. Почти все дела в бизнесе передал мне. А теперь вот решил в депутаты податься. Выборы через пару недель, но всем давно ясно, кто там победит. У отца есть власть в каждой дыре этого города — он и кресло себе оставит, и порядок наведёт по‑своему. Но он хотел, чтобы в этот момент вся семья была рядом.

Поэтому меня ждало почти двадцать часов перелёта с двумя пересадками. Если после этого дерьма я не сдохну от головной боли — уже успех.

***

Спустя почти сутки я валяюсь в номере отеля, глотаю уже пятую таблетку обезболивающего. Ни хрена не помогает.

Тянусь к телефону, набираю отца. Нужно сообщить, что я долетел. Если я сейчас вырублюсь на сутки и не выйду на связь — он поднимет всех своих псов и начнёт искать меня по всему континенту. Старик тот ещё параноик. Но ему можно. Возраст, да и жизнь нашей семьи всегда была на грани.

Криминал — это только в фильмах красиво. В жизни — сплошное дерьмо.

Отец отвечает после второго гудка.

— Да, Виктор.

Голос у него спокойный, как всегда. На часах давно за полночь, но он, конечно, не спит. Сидит у камина, наверняка уже хорошо под градусом.

— Отец, я в России.

Потираю переносицу, надеясь хоть так приглушить головную боль.

— Это хорошо, сынок. Ты вовремя. Скоро выборы, я хотел, чтобы ты был рядом.

— Поэтому и прилетел.

— Есть ещё новости.

Слышу как отец делает глоток. Я слышу, как звенит стекло. Точно тянется к своему коллекционному виски.

Новости? Да их за последние месяцы хватит на три жизни. Разобраться бы с тем, что уже есть. Но тут он выдает то, что я не думал услышать от него вообще никогда.

— Я женюсь.

— Что?!

Я не понял, как подскочил на кровати. Голос сорвался.

— Что ты сказал?

— Ты всё правильно услышал, Виктор.

— Ты там, блядь, перепил, да? Хватит, старик. Тебе нельзя столько в себя лить, ты уже несёшь херню, — выдавливаю сквозь зубы.

У него вечное давление. Он должен беречь себя, а он опять нахрюкался до состояния, когда слова у него изо рта вываливаются без фильтра.

— Я трезв, Виктор. И я говорю серьёзно. Я женюсь.

***

Я проспал всего шесть часов. Больше — никак. Головная боль отпустила, но злость… злость жгла сильнее, чем ночью. После разговора с отцом я был готов сорваться, поехать к нему и впервые в жизни врезать так, чтобы он наконец спустился с небес и включил голову. Но я удержался. Остался в отеле.

А сейчас? Сейчас я снова ничего не могу сделать с этим бешенством. Оно будто прёт изнутри, ломает грудную клетку. Мне нужно было стравить пар. Я натянул спортивный костюм, схватил наушники и вышел в ближайший парк.

Но даже бег не помог. Ноги забивали ритм, дыхание сбивалось, воздух жёг лёгкие — а мысли всё равно неслись, не давая остановиться ни на секунду.

Женится? Он серьёзно?

Мамы нет всего два года, а он уже…

Он пытался объяснить, говорить о какой‑то «сложной ситуации», оправдываться, что так нужно. Но я не мог это принять. Не мог и не могу.

Потому что место мамы — святое.

И ни одна женщина, тем более чужая и фальшивая, не имеет права туда лезть.

У отца всю жизнь есть один человек, который идет за ним тенью. Тот, кто при любой возможности подставит, испортит, ударит в спину — и порой ему это действительно удавалось. Холодная война между ними длится уже тридцать лет.

Вадим Тихонов — бывший лучший друг детства. Они вместе начинали бизнес, вместе влезли в дела, вместе же и сели за финансовые махинации. Но Тихонову удалось перевалить большую часть вины на отца и выйти на свободу уже через год. А когда отец наконец освободился — Тихонов даже не протянул руку, наоборот, ещё и пнул его вниз, чтобы занять место повыше.

Но отец это так не оставил. Он вернул себе власть, деньги, своё имя. И всегда был на шаг впереди Тихонова.

Однако тот не отстал. Стоило отцу войти в политику — Тихонов сразу же объявился следом. И играл роль идеального семьянина так умело, что народ верил каждому его слову о процветании и светлом будущем.

Молодая жена.

Двое детей.

Картинка идеальная.

И единственное, в чём отец не мог с ним тягаться — это то, что мамы больше нет.

Но есть же мы — Яра, Инесса, я… Чёрт. Неужели без фальшивой невесты никак? Отец и так бы выиграл эти выборы. Но он считает иначе. Он хочет перетянуть на себя максимум внимания нужных людей. И свадьба — идеальный инструмент.

Перед выборами целую неделю будут идти званые ужины в их кругу. Наша задача — сделать так, чтобы все важные люди этого города оказались на стороне отца, а не Тихонова.

Блядь, ненавижу этот мир и то, как тут всё устроено. Я до последнего надеялся, что отец выберется из этого дерьма и на старости лет наконец поживёт спокойно — где-нибудь у океана, играя с внуками.

Но после смерти мамы он будто тянет на себе её смерть, хотя ведь он не виноват…

Мысли резко обрываются — дыхание сбивается, когда я плечом влетаю во что-то рыжее… и, черт, красивое. Не заметив девушку на беговой дорожке, я врезаюсь в её плечо. Телефон вылетает из её рук, падает мне под ноги. Поднимаю и вижу — экран в хлам.

— Извините.

Я протягиваю ей телефон, но она только открывает рот — и начинается.

— Оху… охереть. Ты вообще видишь, куда прёшь? Разуй глаза, тут люди ходят! Твою мать…

Ну вот, черт возьми, дом, милый дом. Давненько девушки так со мной не разговаривали.

— А ты показалась мне красивой, пока не открыла свою помойку, — спокойно обрываю её словесный поток.

— Что ты сказал? Помойку?! Да ты совсем… — она орёт, не сбавляя оборотов.

— Слушай, Гарфилд, ты сама не смотришь, где идёшь. Это дорожка для бега, а ты…

Я встречаюсь с ней взглядом, и что‑то внутри будто щёлкает. Она выглядит потерянной. Злится, но будто бы не от злости.

— Для бега? — вдруг спокойно спрашивает она.

— Да, и ты… — начинаю, но она, конечно же, не даёт договорить.

— Ну так блядь, беги! Чего встал? — снова сыплет на меня ругательствами. — И сам ты кот бродячий! Понял, идиот?!

Разворачивается и уходит.

Что? Бродячий? Серьёзно? Она что, мультики в детстве не смотрела?

— Гарфилд вообще-то был домашний! — кричу ей вслед, но она уже не слушает.

У девушки с самого утра явно всё пошло наперекосяк. Хотя, если честно, у меня настроение тоже хер... плохое. Но, в отличие от неё, я не кидаюсь на людей, как злая псина, только потому, что жизнь решила вытереть об меня ноги.

И вообще, она сама виновата — шла где попало. Но оправдываться я не собираюсь. Телефон она разбила из‑за меня — факт.

Разворачиваюсь и бегу за ней.

— Подожди!

Я кричу, увидев её рыжую копну, болтающуюся при каждом шаге.

Она наконец-то останавливается, когда я догоняю её.

— Слушай… да, ты шла там, где не надо. Да, сама спровоцировала…

— Это я виновата? — как выдаст свой ультразвук — у меня уши в трубочку.

Блядь. Как с этими русскими девушками вообще разговаривать, чтобы они не орали так, будто готовятся к убийству?

— Бог ты мой, какая же ты упрямая!

— Что тебе нужно? — складывает руки на груди, щурит глаза… тёмно‑зелёные, как лес в сумерках.

А с какого хрена я вообще замечаю цвет глаз у прохожих? Или это свежий воздух по мозгам долбанул?

— Я хотел ещё раз извиниться. И твой телефон… — удерживаю голос ровным, хотя она бесит так, что ладони чешутся. А я, между прочим, очень терпеливый. Ну иногда бываю.

— Блядь, ты разбил мой телефон. Что-то ещё? — даже не даёт договорить.

— Я хотел предложить оплатить ремонт. Или купить тебе новый. — сжимаю челюсть, но не срываюсь.

— Новый? Ты всем прохожим телефоны покупаешь?

— Только рыжим. И тем, кто не умеет держать язык за зубами.

— Не всё можно решить деньгами!

Ха. Отлично шутит. В наше-то время.

— А что теперь — за ремонт телефонов платят натурой? — ухмыляюсь её нелепой морали.

— Пошёл нахер!

Рыжая катастрофа выплёвывает слова мне в лицо и снова уходит.

Я больше не иду за ней. Просто смотрю ей в спину, и улыбка на моём лице становится ещё шире. И вот что это, по-вашему, было?

Я бежал по беговой дорожке, никому не мешал, правил не нарушал — раз.

Да, из‑за меня телефон этой не самой приятной особы оказался разбит. Но я был готов полностью оплатить ремонт или вообще купить новый — два.

Но вместо того чтобы спокойно разобраться, меня просто окатили грязью из десяти литрового ведра, послали к чёрту…

А я стою и улыбаюсь.

Нормально у меня всё вообще? Мужик, ты в порядке?

Или отец был прав, когда говорил обходить рыжих стороной.

Он, конечно, шутил. Но я до сих пор помню эти моменты из детства:

— Видишь, сынок, твоя мама просто меня околдовала, — смеялся отец, пока мама ходила по кухне и ворчала. — Люблю её даже, когда она вот так бубнит себе под нос. Надеюсь, не порчу ты на меня наводишь, Лара?

— Тебя никакая порча не возьмёт, Орлов! — кричала мама из кухни.

— Как не возьмёт? Твоя уже давно взяла, — снова смеялся он. — Вот видишь, Виктор, запомни: рыжих лучше обходить стороной. Дамы они опасные.

И она правда напомнила мне её.

У мамы от природы был медово‑рыжий цвет волос. Она всегда собирала элегантную причёску наверх, а отец обожал, когда она распускала свои длинные волнистые кудри.

У этой же девушки волосы были ярче, собранные в растрёпанный пучок. Она выглядела потерянной, и у неё явно было что‑то не в порядке. И я сейчас не о том, что творится у неё в голове — это отдельная история. Но в жизни у неё точно происходило что‑то такое, с чем она не справлялась.

Виктор, а у нас с головой всё нормально, а?

Почему так много мыслей о незнакомой девушке?

Тебе своих проблем мало? Ты решил ещё и чужими заняться?

Я прямо слышу этот внутренний голос, будто он стоит рядом. А вот ответов у меня нет. Поэтому просто засовываю наушники в уши и бегу в сторону отеля.

Вечером я пообещал младшей сестре заехать в гости. Я думал, что и Инесса присоединится, но в разговоре по телефону узнал, что она отдыхает в Испании и вернётся только через неделю.

Конечно, я не удержался и рассказал ей о новости, которой меня огорошил отец. Но и она меня умудрилась удивить.

Во‑первых, она была его правой рукой здесь, в России, а я — такой же рукой за границей.

Инесса — первоклассный юрист. Она провернула для отца столько чёрных схем, что иной бы давно сел, но она умудрялась выводить всё в белую, насколько это вообще возможно.

Почему она выбрала такую жизнь? Почему не сбежала от этого кроваво‑денежного ада, как это сделал я?

А потому что — и вот оно, самое главное — Ина всегда была любимицей отца. Всегда на его стороне. Скажет он, что солнце зелёное — она кивнёт и согласится. И будет стоять за него до конца.

Родители всегда мечтали о большой семье, о куче детей. Но после моего рождения у мамы не получалось снова забеременеть. Семь лет попыток — и всё впустую. Отец мечтал о дочери. Но бог почему‑то услышал их молитвы совсем иначе.

У отца был телохранитель — самый верный человек в его окружении.

На отца совершили покушение. Стрельба среди белого дня, почти в центре города. И его спасло только одно: этот мужчина закрыл отца собой. Был ли это героический поступок или просто самоубийство — отец так и не понял. Но перед смертью телохранитель успел прошептать, задыхаясь собственной кровью:

— Мы хотели… с женой… чтобы её звали… Инесса…

За полчаса до перестрелки он узнал, что его жена умерла при родах. Девочку удалось спасти.

Мои родители удочерили её.

Так в нашей жизни появилась Инесса.

Мать и отец будто помолодели на несколько лет: они любили её, заботились о ней, жили ею.

Сначала я ревновал. Но когда Ина подросла и начала называть меня «Ви», всё. Меня пробило. Я сдался.

Мама всегда говорила, что у отца с Инессой своя, особенная связь.

А для меня она всю жизнь была занозой в заднице — но это не значит, что я её не любил.

И поэтому я даже не удивился, когда Инесса высказалась, как всегда, в своём фирменном стиле.

— Отец прав. Брак поможет ему на выборах. Сейчас внимание людей — самый важный фактор.

У неё всегда был этот холодный, чёткий голос. По манерам она копия мамы: гордая осанка, завышенная самооценка и характер, от которого хочется сбежать.

— Инесс, но мама…

— Виктор, ты же понимаешь, что это будет договорной брак. Отец не сумасшедший. Я составлю брачный контракт, всё будет корректно. А после выборов, когда всё утихнет, решим, что делать дальше. Ты думаешь, отец мог бы поступить иначе по отношению к маме? Никогда. Она была для него всем. Ты не представляешь, как он изменился. Ты не видишь его так часто, как я. А если он проиграет выборы… никто не хочет знать, что будет, если… — она сделала паузу. — Поэтому я на его стороне.

— А когда ты вообще была не на его стороне, Инесс? — усмехнулся я в трубку.

— Я и не буду. Никогда.

Господи, семейка у нас ещё та. Я периодически забываю об этом, живя за тысячи километров от всех них. Но стоит только ступить на русскую землю — и сразу вспоминаю, в каком мире я родился.