Глава 11

Фьярви

– А теперь ты совсем легонечко нажимаешь вот сюда, – прадед указал на едва заметную клавишу, Глория послушно дотронулась до нее кончиком пальца, и игрушечный город пришел в движение. Ожил и важно запыхтел паровоз, таща за собой два вагона, по дорогам поехали экипажи с белыми лошадьми, зашуршали витрины магазинов, открывая товары, по тротуару пошли горожане – нарядные, веселые. Глория восторженно ахнула и захлопала в ладоши. У нее, эльфийской принцессы, с детства было все, чего бы она ни пожелала, но гномьи игрушки – совсем другое дело. Это редкость и ценность, и не у всякого эльфа они есть.

Впрочем, дело было не в игрушках. Совсем даже не в них.

– Ой, дедушка! Здорово! – воскликнула Глория, и прадед довольно улыбнулся в усы. Не знаю, как он представлял мою дочь – возможно, думал, что она балованая эльфиечка, которой все не этак, не так и недостаточно роскошно. Но то, что она оказалась непринужденным и воспитанным ребенком, ему очень понравилось.

– Ну вот и славно, – одобрительно произнес прадед. – А вон в том сундуке просто куклы. Подружки и приятели твоей Мамзель, а то что ж она одинокая живет?

Глория кивнула, но не пошла к сундуку – все ее внимание захватил город на столе гостиной. Она сидела на полу, смотрела, как в нем идет игрушечная жизнь, и я понял, чего у нее не было в роскоши Благословенного края – домашнего тепла, уюта, понимания, такого вот деда, который приносит игрушки…

Кажется, она совсем забыла о встрече с Эленвером – вот и хорошо.

– Ты вовремя приехал, – сказал я, когда мы с прадедом прошли в мой кабинет в гостинице, Азора отправилась на кухню, а к Глории подошли мальчишки Дархана, которым было невероятно интересно узнать, что же это за дедушка к ней приехал. Рассказ был долгим: выслушав его, прадед уселся в кресле поудобнее и спросил:

– А что ж мы тогда тут-то с тобой сидим? Не сходить ли нам в участок? Дадим твоему шефу Гемини пару монет, он глаза закроет, а мы с той сволочью поговорим по-свойски?

Гномы никогда не против почесать кулаки о тех, кто этого заслуживает, но я лишь рукой махнул.

– Глория уже ударила его сильнее, чем могли бы мы, – ответил я. – Она меня папой назвала, представляешь?

Прадед понимающе кивнул.

– Конечно, папой, ну а кто ж ты ей теперь есть? Они мне понравились. И жена твоя, сразу видно, чистая душа, а девчушка какая славная! Смотри, живи с ними мирно да дружно, а то обижусь!

Я не сдержал улыбки. За эти годы ничего не изменилось: прадед говорил так же, смотрел так же, и я чувствовал себя нормальным гномом с семьей и предками. С его приездом в Келлеман что-то во мне окончательно встало на место.

– Ты надолго? – спросил я, внутренне сжавшись от возможного ответа: «На неделю, да и будет». Прадед вздохнул.

– Да я бы и навсегда, если ты не против. Городок хороший, мне понравился. Открою мастеровую школу, буду ребят учить, как дома учил. Как тут у народа, руки из нужного места растут?

Я даже рассмеялся, насколько это было здорово. Прадед останется со мной! Теперь это было похоже на настоящий гномий клан – пусть маленький, но сильный и любящий. Теперь мы с Азорой и Глорией были не одни. Друзья это одно, а родственник – совсем другое дело.

– Ты не представляешь, как я рад, – признался я. – Вот, выкупим соседнее здание, там можно будет открыть твою школу. У меня хороший дом, я буду счастлив, если ты поселишься с нами.

Прадед важно кивнул и вдруг спросил:

– Сколько нужно денег на их лица?

Я со вздохом вынул журнал из ящика стола и показал ему артефакт. Прадед понимающе кивнул.

– Переживают?

– Не подают вида, – ответил я. – Глория, кажется, не думает об этом. Дархановы пацаны сказали ей, что это знак доблести, и она теперь орочья принцесса. А Азора ничего не говорит.

Прадед задумчиво посмотрел в окно. Мне подумалось, что он покинул клан со скандалом – расплевался со всей родней, когда решил поехать ко мне, и дела его не так хороши, как он хочет показать.

– Я заплатил выкуп, чтобы уехать, – негромко признался он. – Когда в клане узнали, что я поеду к тебе, то был скандал. Ну я и сунул золота в их пасти: жрите, не подавитесь, только заткнитесь, сделайте милость. Но у меня есть сбережения, я отдам их девочкам – пусть на треть этого артефакта, но это уже что-то. Ничего, проживем как-нибудь. Руки-ноги на месте, голова работает, а деньги придут.

Я ничего не сказал – все слова куда-то ушли. Я смог лишь встать и обнять его.

…Глория не сводила взгляда с чудесного города, а прадеду нравилось, что она любуется его подарком. Гномы любят детей, любят их радовать, и я видел, что прадед доволен. Все эти годы в разлуке он волновался обо мне, а теперь убедился, что все хорошо, и это подарило ему некий дополнительный смысл.

В дверь постучали. Служанка открыла, и Нар с Очиром влетели в дом, едва не сбив ее с ног. Глаза ребят горели нетерпением, зеленые рожицы так и расплывались в улыбке. Сурок, который сидел на руках у Нара, по-прежнему выглядел так, словно умолял спасти его из орочьего рабства.

– Глория, а можно мы тоже с твоим дедушкой поиграем?

– Ой, какие дома! А у нас нету дедушки! – Нар с Очиром плюхнулись на ковер и завороженно уставились на игрушечный город, не переставая болтать. Я выразительно посмотрел на прадеда, но тот лишь улыбнулся. Когда в большом доме много детей – это по-гномьи, это правильно.

– Ой, паровоз! А мы искали в какашках Дарбагана золото, но не нашли!

Прадед даже фыркнул.

– Золото? – переспросил он. – Он у вас что, кошелек съел?

– Нет! Не съел! – заголосили пацаны. Мой прадед им ужасно понравился, и то, что их не гнали из гостиной, их обрадовало так, что Нар и Очир даже подпрыгивали. – Это нам дядя Саллеви сказал, что мы с ним носимся, словно он у нас золотом какает! А вы знаете, какой он умный? Он на горшок ходит! И через палочку прыгает! Правда, не всегда, а когда хочет, а когда не хочет, не прыгает!

Прадед расхохотался.

– Ну, пацаны! В Ржавую войну и то тише было. Ну ладно, кончайте голосить, пойдем другие сундуки разбирать.

Азора

– Да, постоянно требует свидания с вами. Говорит, что простил вас за все, считает, что вы должны отозвать заявление.

Ничего другого я не ожидала. Шеф Гемини смотрел на меня с сочувствием – по долгу службы он навидался и домашнего насилия, и таких вот манипуляторов, которые выставляли черное белым и наоборот. Мы стояли возле входа в «Вилку», ужин закончился час назад, и я собиралась пойти домой. Конрад увел Глорию и мальчиков Дархана в парк, Фьярви устраивал очередных гостей, а я хотела еще немного посидеть над тетрадкой домовых с рецептами.

– Я ведь не обязана идти, – сказала я.

– Разумеется, – кивнул шеф Гемини. – По закону он не имеет права на свидание с жертвой. Но у него адвокат, который постоянно ест мне мозг о том, что против его клиента ведется… как он это сказал, психологическое насилие. И я боюсь, что когда это упомянут в суде, то срок ему снизят на пару лет.

Я понимающе качнула головой. Кажется, с идеей поработать над рецептами придется распрощаться.

– И это еще не все, – продолжал шеф. – У меня есть информация, что ваш бывший муж может обладать информацией по убийству Эвентина. На допросах он молчит об этом, как рыба, но когда вы появитесь, может и проговориться…

Я подумала, что это вполне в духе Эленвера. Если эльфам надо было перетащить текучую жилу от Келлемана, то он мог использовать для этого мою первую любовь. Чужими руками, разумеется: наговорил боги весть чего, наобещал и подбросил в карман, допустим, зараженный платок. Я не верила, что Эвентин поехал бы в Келлеман, если бы знал, что болен. Не из таких он был. Не из таких.

– Что ж, идемте. Но я настаиваю, шеф, чтобы вы и кто-то из полицейских были рядом. И пусть записывают каждое его слово.

– Конечно, – произнес шеф. – Иначе и быть не может.

Келлеман был маленьким городком – в здешней тюрьме, которая примыкала к полицейскому участку, было всего три камеры, и две сейчас пустовали. По дороге шеф пожаловался мне на то, что скоро в Келлеман съедется толпа народу, и это прибавит полиции работы. Где люди и еда, всегда будут какие-то проблемы: ссоры, драки, подрезанные кошельки.

– Вы справитесь, шеф, – ободряюще сказала я. – Вы ведь сумели начать дело против эльфийского принца, уверена, слава о вас уже идет по всему королевству.

Шеф только рукой махнул.

– А, что мне той славы? Лучше бы жалование прибавили.

В тюрьму мы вошли целой компанией: шеф возглавлял шествие, затем шли двое полицейских, потом я и молоденький стажер с тетрадью, который должен был записывать все, что будет сказано. Эленвер сидел на койке, небрежно застеленной одеялом, смотрел куда-то в сторону зарешеченного окошка под потолком, и весь его вид говорил о непереносимых страданиях. Когда мы подошли, он даже не обернулся.

Я невольно отметила, что мой бывший муж утратил свой владыческий лоск. Сейчас это был похудевший и осунувшийся мужчина, который столкнулся с неприятностями. На его лице были видны старые следы побоев – новый тесть не церемонился с ним, ему надо было посадить дочь на трон Благословенного края, а для этого все средства хороши. Сейчас Эленвер был похож не на принца, пусть и в изгнании, а на уголовника или бродягу.

«И этого мужчину я любила без памяти, – с какой-то усталой опустошенностью подумала я. – И я таяла от счастья, когда он прикасался ко мне…»

Все ушло. Все унесло осенней листвой по ветру.

– Я знал, что ты придешь, – негромко произнес Эленвер, и я удивленно поняла, что ничего не чувствую. Ни страха, ни растерянности, ни боли – только пустоту. – Я простил тебя за побег, Азора. Ты разрушила нашу семью, ты отняла у меня дочь, но я тебя простил.

– Прекрасно, – кивнула я. – А вот мы тебя за шкатулку с проклятием не простили. И за эти шрамы тоже.

Эленвер наконец-то посмотрел на меня. Шеф Гемини негромко вздохнул и потянулся к табельному: взгляд моего бывшего мужа был полон такой ненависти, что я подумала, что сейчас он бросится на решетку.

– Это полностью твоя вина, Азора, – прошипел он. Кажется, Эленвер ожидал чего-то другого. Кажется, он хотел видеть птичку, которая будет трепетать перед ним от ужаса и счастья, что вот он, вернулся, простил ее. – Если бы ты не была такой дурой, если бы ты не стала выносить сор из избы, мы бы до сих пор жили счастливо!

– Счастливо это как? – уточнила я. – С переломами? С побоями? С постоянным страхом: каким ты придешь домой, в чем я снова буду виновата?

Эленвер вскочил, вцепился в решетку: один из полицейских тотчас же ударил дубинкой по прутьям, а шеф Гемини рыкнул:

– А ну сидеть! Выстрелю!

– Это твой долг как жены: ждать мужа и трепетать перед ним! – прорычал Эленвер. Маска спокойствия слетела с него, и я снова увидела того хищника, от которого сбежала, в чем была. – А ты никогда и ничего не могла сделать, как следует! Я снизошел до тебя, и чем ты меня отблагодарила? Отправила за решетку! Поучить бы тебя, как надо вести себя с мужем!

– Шеф Гемини, – я обернулась к шефу и сказала: – Вижу, что вы хорошо кормите заключенных, у них много сил и энергии. Давайте добавим в дело еще угрозы в присутствии полиции?

Шеф довольно кивнул. Было видно, что Эленвер раздражал его сильнее зубной боли.

– Разумеется, госпожа Эрикссон, – согласился он, и Эленвер осклабился.

– Сам удивляюсь, на что я в тебе клюнул, – произнес он. – Ты только гномью грязь можешь ублажить. Или такого убогого, как твой Эвентин – то-то он прыгал, когда я ему предложил поехать…

Эленвер осекся, поняв: желая задеть меня побольнее, он невольно проболтался. Зато шеф Гемини заулыбался во весь рот: кажется, убийство эльфа было раскрыто.

– Ага, вот с этого места поподробнее! – воскликнул он. – Госпожа Эрикссон, вы можете идти. Пит, ты все записал?

– Все до словечка! – весело откликнулся стажер: кажется, он еще все воспринимал как опасную и увлекательную игру. Эленвер отпрянул от решетки и завизжал:

– Провокаторы! Я ни слова не скажу без адвоката!

– До свидания, шеф, – негромко сказала я. – До свидания, господа офицеры.

Один из полицейских проводил меня до выхода; оказавшись на улице, я села на скамейку, ничего не чувствуя, кроме нарастающей тошноты. Вечерний ветер был легким и свежим, вскоре мне стало немного легче, но тошнота никуда не делась: она скручивала внутренности в тугой горячий узел, и мне хотелось лечь где-нибудь, свернуться калачиком и ни о чем не думать.

По улице быстрым шагом шел встревоженный Фьярви. Увидев меня, он перешел на бег и, приблизившись к скамье, взял меня за руки.

– Азора, что с тобой? Господин Шарль сказал, что ты ушла с шефом Гемини. Что случилось?

– Все в порядке, – через силу улыбнулась я. – Все уже хорошо. Только забери меня домой, пожалуйста.

– Идем, – сказал Фьярви и махнул проезжавшему экипажу. – Я заварю тебе чаю.

Фьярви

– Ой, внучок, какой ты дурачок!

Когда мы добрались до дому, Азоре стало еще хуже: едва войдя, она сразу же бросилась в уборную, и я испугался, что она отравилась. Глория к тому времени уже спала; прадед узнал о том, что Азоре дурно, выслушал мои предположения об отравлении и рассмеялся:

– Нет, ну ты у меня совсем простота! От чего замужнюю даму тошнит, как ты думаешь?

Я тем временем сделал Азоре чаю и замер, едва не разроняв все с подноса. То есть… он хочет сказать, что… Я оторопело посмотрел на прадеда, и он расхохотался в голос.

– Думай, как сына назовешь! Или доченьку! Ох, Фьярви, ну у тебя и лицо!

Видно, я и в самом деле выглядел ошарашенным. У нас с Азорой будет ребенок? Вся жизнь тогда изменится. Надо будет сделать ремонт и обставить комнату, найти хорошую няню, накупить всяких детских вещей – забот полон рот. Некоторое время я ошарашенно смотрел на прадеда, а тот искренне наслаждался тем, что я выгляжу как счастливый дурак, а потом сказал:

– Конрад Фьярвиссон. А девочка будет Марта Фьярвисдоттир.

– Красивые имена, – серьезно ответил прадед. – Спасибо, что одно из них как у меня. Ну ты не стой столбом, попить-то отнеси. А я за доктором схожу. А то мало ли, может, рано мы с тобой размечтались.

И он пошел к выходу – вроде бы спокойный, но в то же время гордый и счастливый. Теперь у нас будет настоящий клан… вот только, кажется, пока придется забыть о покупке артефакта. Нам предстоят другие траты. У малыша и Глории будет все самое лучшее, а шрам…

Шрамы делают нас теми, кто мы есть. И не позволяют забывать ни о победах, ни о поражениях. А на артефакт мы потихоньку накопим. Купим его, допустим, через пару лет, это же ничего страшного.

Я поднялся в нашу спальню. Азора сидела у открытого окна, устало прикрыв глаза. Дуновение свежего воздуха облегчало ее страдания. Поставив поднос на стол, я взял стул, присел с ней рядом и спросил:

– Ну как? Полегче?

Она была бледна – под глазами пролегли тени, на висках выступили капельки пота, и у меня сердце сжалось от тоски, счастья и жалости.

– Немного, – вздохнула Азора и всхлипнула: – Кажется, я что-то не то съела.

– Прадед пошел за врачом, – сообщил я. – Надо, чтобы он тебя осмотрел.

Азора вздохнула.

– Мне в последний раз было так дурно, когда я носила Глорию, – сказала она и вдруг осеклась и посмотрела на меня с таким удивлением и испугом, что я не сдержал счастливой улыбки.

– Это же здорово! – воскликнул я и тотчас же поспешил объяснить: – То есть, не то, что тебя тошнит, конечно, а то, что у нас может быть ребенок.

Азора по-прежнему не сводила с меня удивленного взгляда, а я думал о том, что никогда не был так счастлив. Родится у нас Конрад, а потом, например, Авейн, а потом Магда или Крисси, и будем мы жить большой веселой семьей, и мальчишки будут проказничать с пацанами Дархана, а девочки будут такие же умницы, как Глория…

– Да, – кивнула Азора, вдруг сделавшись совсем юной и чистой: мне даже казалось, что от нее исходит свет. – Ребенок, да… Ох, Фьярви…

Она уткнулась лицом в ладони, и ее плечи мелко задрожали: то ли она смеялась, то ли плакала. Я обнял ее и стал рассказывать о том, как завтра же вызову бригаду для ремонта, что ребенку отведем ту комнату, что справа, что ей сейчас надо хорошо питаться и больше отдыхать – в общем, говорил о каких-то бесконечно важных пустяках, пока в коридоре не послышались торопливые шаги, и в комнату не вошел прадед в компании доктора Смитсона. По лицу доктора было видно, что прадед успел сунуть ему пару монет, и поздний вызов пришелся доктору по душе.

– Господин Эрикссон, побудьте пока в коридоре, – деловито приказал доктор, и я вышел, только за дверью обнаружив, что нервно покусываю костяшку большого пальца.

Ребенок. У меня будет ребенок. Еще одна дочка или сын.

Словами не передать, насколько это было для меня важно – да и нет, наверно, таких слов.

Прадед похлопал меня по плечу – было видно, что он очень счастлив и горд тем, что скоро у него появится еще один праправнук. Странное дело, я ведь так и не спросил, как обстоят дела у клана. Как там мой отец, мать, братья, вышла ли замуж Худруна… Из-за двери доносились негромкие голоса, я прислушивался, но так ничего и не смог разобрать.

– Волнуешься? – спросил прадед. Я кивнул.

– Интересно, какой он будет. Или она…

– Хороший будет, – серьезно сказал прадед. – Подержать-то дадите?

– Дадим, – улыбнулся я. Послышались шаги – доктор Смитсон вышел, и за его спиной я увидел Азору, которая снова садилась в кресло. Она выглядела взволнованной – такой, словно несла в руках что-то очень хрупкое.

«Значит, все-таки да», – подумал я, и доктор с важным видом сообщил:

– Ну что, господин Эрикссон, вас можно поздравить! Завтра жду вашу супругу в клинике для более детального осмотра.

– Она ждет ребенка, да? – уточнил я, понимая, что если сейчас начну плясать, то это неправильно поймут.

– Совершенно верно, – ответил доктор и поднял вверх указательный палец. – И да! Очень советую воздержаться от нагрузок и не волновать ее.

– А у нас кулинарный конкурс… вот… через неделю, – растерянно пробормотал я. Доктор вздохнул.

– Ищите ей помощника, хотя я бы рекомендовал отказаться.

Прадед обрадовал доктора Смитссона еще одной золотой монетой, и тот откланялся. Я вошел в комнату, и Азора посмотрела на меня с такой улыбкой, словно у нее уже был какой-то план.

– С ума сойти, правда? – спросил я и, запустив руки в волосы, дернул себя за косы – давно так не делал, а теперь вот старая привычка вернулась. – Я так рад, ты не представляешь! А доктор сказал, тебе нельзя участвовать в конкурсе.

Улыбка Азоры сделалась еще хитрее.

– Кажется, я знаю, что с этим можно сделать, – сказала она.

– Эльфийская магия? – уточнил я, и Азора ответила:

– Да. Она самая.

Азора

– Как, по-твоему, эльфийские владычицы прежних времен бились на войне чуть ли не до самых родов?

Меня окутывало мягкое золотое облако – та магия, которую я так долго копила где-то в глубине души, выплыла в мир, чтобы лечь вокруг моего тела невесомыми складками плаща и укрыть от любых возможных травм. Фьярви смотрел, как зачарованный, даже приоткрыл рот от изумления. А я вслушивалась в себя, пытаясь уловить легкую пульсацию новой жизни, и чувствовала, как все темное и тяжелое, все, что нам с Глорией пришлось пережить в прошлом, выметается прочь.

Когда я сказала Эленверу, что у нас будет ребенок, то он горячо обрадовался – на словах. А на следующий день бросил в меня чашку из-за того, что чай оказался холодным. Тогда я подумала, что сделала что-то не так. Ведь не может мой принц, мужчина, который посвящал мне стихи и песни, сделать это просто потому что. Я попросила у него прощения, и это было первым шагом в ад – Эленвер поднялся и ушел, не говоря ни слова. Через три дня он вернулся: к тому времени мне уже успели сообщить, что он провел время с фрейлинами своей матери, и они не читали книги.

«Ты сама во всем виновата, – холодно сказал он. – Если бы ты вела себя иначе, я бы тоже был другим».

Тогда мне хотелось умереть – и моя магия поднялась на поверхность, укутывая меня и Глорию от любой боли внешнего мира.

– Невероятно… – прошептал Фьярви. Протянув руку, он дотронулся было до золотого марева и тотчас же отдернул пальцы: – Щекочет!

– Да, – рассмеялась я. Облако медленно гасло: теперь я могла делать все, что захочу, и это не причинило бы мне и ребенку ни малейшего вреда. – Так что я спокойно могу идти на конкурс.

– Но никакой стряпни на кухне! – решительно заявил Фьярви. – Пусть едят у Морави или я не знаю, где, но незачем тебе больше стоять у печей. Это тяжелая работа.

Я понимающе кивнула.

– Я обещаю, что буду только отдавать распоряжения моим домовым, – сказала я, и Фьярви вздохнул с облегчением. – И стану делать перерывы. Сам понимаешь, в гостинице все номера забронированы ради моей стряпни. Нам не надо, чтобы о «Вилке» говорили плохо.

Несколько дней назад я заглянула в кабинет Фьярви – его там не было, я решила подождать и случайно заглянула в бумаги на столе. Фьярви готовил документы для того, чтобы после конкурса продать гостиницу: тогда цена на нее достигла бы пика, и он сумел бы выручить хорошие деньги. Я не стала спрашивать, зачем ему это понадобилось – успела достаточно узнать его, чтобы понять: он ничего не сделает во вред себе или своей семье – но эти бумаги заставили меня придумать еще один план.

И для этого мне надо было победить в кулинарном конкурсе.

– Интересно, какой он, – на часах было начало первого, Келлеман давно погрузился в сон, а мы лежали в золотистом сумраке комнаты, и нам не спалось. – Или она…

У Фьярви был мечтательный и задумчивый вид. Он накручивал мой локон на палец и строил планы на жизнь – я сама удивлялась тому, насколько это непривычно и странно: знать, что впереди будет что-то очень хорошее, и мы точно будем счастливы.

– Он будет любить книги, как я, – ответила я. – И у него будет твоя деловая хватка.

– Думаешь, это будет мальчик? – поинтересовался Фьярви. – Ты не против, если мы назовем его Конрадом?

– Не против, – кажется, я давно столько не улыбалась. Все это было настолько чистым, светлым и правильным, что мне хотелось улыбаться. – Твой прадед очень хороший. Я рада, что он живет с нами.

За несколько дней Глория сдружилась со старым Конрадом – с моими родителями у нее никогда не было такой дружбы. Зачем катать девочку на шее? Зачем забираться на дерево, чтобы оторвать для нее янтарный кусок смолы? Зачем рассказывать сказки, захватывающие и жуткие? Мой отец назвал бы это глупыми делами простолюдинов – а Конрад делал с искренним удовольствием. Глория показывала ему свои тренировки в магии, и Конрад с такой радостью смотрел, как листья и цветы кружатся над ее ладонью, что у меня сжималось сердце.

Мы сбежали из Благословенного края и нашли свою настоящую семью. Возможно, стоило вытерпеть всю боль, чтобы теперь найти счастье.

– У него есть кое-какие сбережения, – признался Фьярви. – Он сказал, что отдаст их вам… я видел в «Вестнике артефакторики» штуку, которая может стереть ваши шрамы.

Стереть наши шрамы? Сначала я не поняла, о чем он говорит, а потом вспомнила. Шрамы, да. В Келлемане никто не обращал на них внимания. Я волновалась за Глорию – но, заведя дружбу с мальчиками Дархана, она в самом деле стала кем-то вроде орочьей принцессы, и я готова была поклясться, что и короткая стрижка, и шрам ей пришлись по душе.

Это было памятью о том, что нам пришлось пережить. В каком-то смысле это было знаком нашей с ней смелости и правды.

И конечно я не могла допустить, чтобы старый Конрад, который покинул свой клан и начинал новую жизнь в Келлемане, остался бы без гроша.

– Даже не выдумывайте, – решительно заявила я и, приподнявшись на локте, посмотрела на Фьярви и спросила: – Ты меня любишь?

Лицо Фьярви дрогнуло, и он с такой же решительностью ответил:

– Люблю. И всегда буду любить.

– Шрам тебе мешает меня любить?

– Нет! – воскликнул Фьярви и даже сел. – Нет, ни в коем случае! Как ты вообще могла такое подумать?

– Вот и не занимайтесь глупостями, – посоветовала я. – Он мне не мешает. Глории тоже. В конце концов, я уверена, что где-то в ее учебниках есть способ разглаживания кожи.

Фьярви устало провел ладонями по лицу. Посмотрел на меня с теплом и надеждой. Я улыбнулась и взяла его за руку.

– Я тоже тебя люблю, Фьярви, – искренне призналась я. – А сейчас давай спать. Завтра у нас много забот.