Глава 20

Турки понесли гораздо больше потерь. Четыреста человек было убито и сотня взята в плен. Ещё пятьсот, захватив оружие, бежали к своим, отступив вглубь турецких территорий.

С того дня сражения прошло четыре дня, и жизнь в полевом лагере снова потекла своим чередом.

— Шурочка, сегодня по графику ты дежурная уэтих, — хмуро доложила мне сестра Варвара, едва я вошла в операционную палатку.

Я немного опоздала, с утра болел живот, и, видимо, доктор Ливанов уже выдал все необходимые распоряжения и инструкции на день для сестёр.

«Этими» были пленные турки, которых захватили наши во время боя, и теперь они находились под охраной в конце лагеря.

Отец предполагал обменять их на наших русских пленных, которые были захвачены на других участках фронта. Штаб главнокомандующего постоянно вёл переговоры по обмену, и потому все пленные турки были ценными, и им сохраняли жизнь. Батюшка даже распорядился поставить для сильно раненых отдельную палатку. Остальные семьдесят турок жили уже пятые сутки просто под открытым небом, совершенно в жутких условиях прямо на улице.

Хотя мне было по-человечески жалко пленных, но едва я вспоминала тех русских убитых, что видела на поле боя, я становилась более безучастной к их судьбе. Все эти дни я помогала с операциями Илье Трофимовичу, потому мне не доставалось этого неприятного дежурства. Сёстры считали уход за ранеными турками наказанием. Но молча терпели приказ доктора.

Потому, едва услышав слова Варвары, я нахмурилась, вздохнула и спросила, что из медикаментов я могу взять для раненых турков.

— Шурочка, вон большая коробка, возьмите её, — распорядился Илья Трофимович. — Там стерильные бинты и остальное, что есть. И постарайтесь, чтобы хватило хотя бы на три дня.

С медикаментами в лазарете была беда. Мы экономили буквально на всём. Поставки из России нужных лекарств и перевязочных материалов в лагерь были редкими и в меньшем количестве, чем заказывал доктор. Потому мы с сёстрами уже второй месяц стирали все бинты и использовали их не по одному разу после дезинфекции в больном кипящем котле. То же делали и с постельным бельём тифозных. Сохло, правда, бельё плохо в горах. Уже наступила осень и по ночам было довольно холодно, а днем солнце выходило на редкие пять-шесть часов.

В палатку с ранеными турками я вошла уже спустя полчаса, миновав двух наших русских солдат, которые охраняли пленных.

Стараясь не думать о том, что это турки, я начала обход, проверяя температуру и кому нужна перевязка. Здесь лежали тяжело больные, и некоторые, как я поняла, были при смерти. Едва дышали. Обезболивающие лекарства на них доктор Ливанов тратить запретил, и я только обеззараживала раны и меняла им повязки. Давала пить и помогала справить естественную нужду тем, кто в состоянии был это сделать.

Делая свое дело, я подошла к дальнейшей деревянной койке с соломенным матрасом, где лежал очередной раненый, укрытый синим кителем. Я наклонилась над ним, проверяя его лоб. У него была температура, но не сильная. Когда я начала осматривать его раненый бок, он вдруг очнулся. Открыл глаза и уставился на меня напряженным взором, словно не понимал, что происходит.

Я узнала его. Это был тот самый турецкий офицер с поля сражения, которого я пыталась убить, но так и не смогла, а наоборот перевязала.

Значит он выжил, и даже неплохо устроился в больничной палатке военнопленных.

Вдруг в его глазах зажегся странный огонь, и он тут же схватил мое запястье сильной рукой.

— Это ты! — прохрипел он по-турецки, и что-то еще сказал, но это я уже не разобрала.

Я испуганно дернулась от него и невольно выпалила:

— Пустите!

Но турок как-то странно смотрел на меня и на ломаном русском выдал:

— Благорю, девина.

Поняв, что он благодарит меня за спасение, за то, что перевязала его на поле боя, я окончательно смутилась. Начала вырывать свое запястье из его жесткой ладони, но он и не думал отпускать. Как-то кровожадно оскалился в ответ, и от этого оскала зверя я похолодела. Для сильно раненого он был слишком силен.

В следующий миг в шею турка уперся острый штык от ружья.

— Немедленно убери от нее руки, ублюдок! — процедил русский солдат, что охранял палатку внутри. Видимо он быстро подошел к нам. — Или порешу тебя сейчас же!

Турок понял угрозу сразу же, я видела это по его бешеным глазам, но руку убирать с моего запястья не торопился. Русский вжал в его шею острие сильнее, так что капля крови появилась на коже.

— Не надо, пожалуйста! — взмолилась я, бросив нервный взгляд на солдата.

Я совсем не хотела, чтобы тут, на моих глазах, кого-то убили.

— Да он обнаглел совсем, Александра Сергеевна!

То ли угроза русского, то ли моя мольба подействовали на турка, но в следующую минуту он снова оскалился одними кончиками губ и медленно разжал пальцы, отпустив мое запястье. Я тут же отошла от него на шаг. Русский убрал от него штык, опустив ружье.

— Басурманин! — процедил солдат. — И зачем командование велело оставить их жить, столько наших парней там полегло!

— Вы бы не могли отойти немного. Мне надо перевязать его, — попросила я солдата.

— Да, простите, Александра Сергеевна.

Русский отступил на пару шагов и замер, явно собираясь следить за турком.

— Лежи спокойно, или лечить не буду! — пригрозила я по-турецки, обращаясь к раненому.

Правда, сказала очень коряво, но теми словами, что вспомнила.

Однако, по взгляду турецкого офицера я увидела, что он понял меня. Через миг он медленно кивнул головой в знак согласия.

Янгир