Глава 21

Глава 21.

Я начала быстро развязывать повязку на боку турка. Увидела, что наш доктор зашил его рану, потому что она выглядела вполне нормально, воспаления не было и она уже хорошо заживала. Потом я начала перевязывать его принесенными бинтами, перед этим обработав больное место нитратом серебра.

Во время манипуляций не смотрела в лицо турецкого офицера, пытаясь быстрее закончить. Но чувствовала, что его настойчивый, горящий взор следит за мной. И это меня нервировало. Однако раненый лежал смирно, как и обещал.

Когда я закончила и помогла надеть ему рубашку, турецкий офицер вдруг произнес одними губами:

— Гюзелем…

Я бросила на него испуганный взгляд и поджала губы. Опять смутилась от его темного взора.

— Чего он сказал? Вы поняли? — насторожился русский солдат.

— Спасибо сказал, — соврала я, зная, что по-турецки «гузелем» означает «красавица».

Но накалять обстановку сейчас не стоило. А то охранник точно продырявит этого неугомонного.

Я отчего-то подумала, что этот турок ничего не боится и словно потешается над тревогой и угрозами русского. И это мне не нравилось. Он был не просто наглым, а безумно дерзким и опасно-своенравным.

И постоянно хватал меня то за ноги, как тогда на поле боя, то за руки, совершенно бесцеремонно.

К этому наглому турецкому офицеру я больше не подходила в тот день. Только вечером сунула ему в руки миску с кашей и отошла. Раз может хватать за руки, значит, и поесть сам сможет, решила я. Сама же я кормила другого турка с перевязанной головой.

Прошла неделя.

Когда вечером я спустилась к реке, Андрей уже ждал меня. Обнял и поцеловал в лоб.

— Я соскучился, — произнес ласково жених, крепко прижимая меня к себе.

Подняв на него лицо, я улыбнулась.

— Мы же виделись за обедом, — ответила я.

— Издалека, даже подойти к тебе не смог.

— Как вы съездили к главнокомандующему?

Андрей и мой отец уезжали на два дня из лагеря, чтобы обсудить дальнейшие военные действия нашего полка.

— Пока велено находиться здесь, держать оборону. Замерзла?

— Немного, — ответила я, прижимаясь к Андрею.

Вот уже вторые сутки в горах начались настоящие морозы, хотя было всего пару градусов минус, но все равно в палатках было холодно. Мы спасались небольшими печушками на дровах. Наступили только первые дни ноября, а впереди была зима. Потому отец жаждал или продвинуться дальше позициями. Спуститься в долину с нашим полком, где было гораздо теплее, или же чтобы наш полк отправили на боевые действия. Но, видимо, у главнокомандующего были другие планы.

Теперь мы даже белье стирали и кипятили в палатках с печками, ибо на улице делать это было холодно.

— Андрей, а за турками, когда пришлют конвой, ну для обмена на наших воинов?

— Возможно, недели через две. Пока идут переговоры.

— Они уже какую неделю идут, а пленные словно собаки на улице. Хоть бы забрали их уже! — возмутилась я.

— Ты что, их жалеешь? — опешил Ладыгин. — Мы еще не знаем, в каких условиях находятся наши военнопленные. Этих мы хоть кормим. И печка у них есть, где они могут греться.

— Попеременно, и то она только в палатке для раненых. Остальных туда пускают только по часам. Это бесчеловечно, по-моему.

— Прекрати. Если они все передохнут, не велика потеря, — ответил жестоко Андрей. — Они сами развязали эту войну своей ненавистью к нашим братьям славянам. Ты же знаешь, если бы мы не вмешались, они всех перебили бы как неверных. Их вера правая, а остальным — смерть. Фанатики.

— Знаю, — вздохнула я.

Да он был прав, но все равно мне было жалко пленных турок, чисто по-человечески.

— Ну, довольно о них, Сашенька, — он уже поцеловал меня в губы, и я ответила тем же. Быстро отстранился и внимательно посмотрел мне в глаза. — Я хотел поговорить с тобой об одном. Возможно, нам наш полк оставят здесь до весны. Но ты все же должна уехать, нечего тут мерзнуть, зима скоро.

— Но, Андрей…

— Батюшка твой вполне здоров. Илья Трофимович на днях осматривал его, сказал, сердце Сергея Михайловича в порядке. Поэтому надобность в тебе здесь невелика.

— Да неужели? А как же раненые? Я вообще приехала помогать своим, а не только батюшке.

— И еще, — Андрей чуть перевел дыхание и продолжил. — Я узнал, что в Софии есть православная русская церковь. Всего двести верст отсюда. Мы могли бы обвенчаться там в ближайшее время. Что ты думаешь? А потом ты уедешь домой.

Я даже оторопела от его заявлений и слов. Высвободилась из его рук и спросила:

— Ты что, уже всё решил за меня?

— Почему? Ты согласилась выйти за меня замуж, зачем откладывать? Обвенчаемся здесь, по нашим обычаям, с батюшкой твоим я уже переговорил, он согласен. Чего ждать? Потом отправишься в Петербург, будешь меня там ждать. А весной я и вернусь, думаю война к тому времени закончится.

Прищурившись, я долго смотрела на Ладыгина и прекрасно поняла, зачем ему приспичило венчаться именно сейчас, здесь, в чужих землях.

Хотел «застолбить» меня.

Скорее всего, переживал за меня и хотел отправить домой. Как, впрочем, и мой отец. Но отправлять меня просто невестой в Петербург было опасно: вдруг кто-то за эти месяцы, что он на войне, меня «отобьёт», а так — жена и всё. Вдвоём Андрей и мой батюшка, два хитреца, уже всё за меня решили и спланировали.

— Как у тебя всё складно. Но я хотела пышное венчание, чтобы пригласить всех родных и подруг из Смольного института, — придумала я тут же причину, чтобы не идти на поводу у этих двух товарищей, которые так и жаждали устроить мою жизнь.

— Понятно, значит, все твои слова о любви — ложь, торжество для тебя главное, а не я.

— Началось, — взмолилась я. — Это не так.

— Более не надо ничего говорить, Саша, я всё понял, — отрезал он и отвернулся от меня к реке.

Обиделся.

— Нет, ничего ты не понял, — вздохнув, произнесла я ласково. — Я обещаю, что подумаю над венчанием в Софии, но ничего не обещаю, Андрей.

— Думай, что ж, — буркнул он в ответ, даже не поворачиваясь.