Глава 22

В день опять было мое дежурство у военнопленных. Прошла неделя, и некоторые из раненых уже шли на поправку, в том числе и тот самый офицер, которого я спасла. Делая ему перевязку, я отметила, что его рана на боку хорошо заживала, и температуры почти не было; наверняка сказывалось его крепкое телосложение.

Как и в прошлый раз, когда делала ему перевязку, турок-офицер смотрел на меня пронзительно и дерзко, смущая. От его близости я нервничала и руки меня не слушались. Я то роняла что-то, то потом забыла обработать его рану. Пришлось снова его развязывать. Какое-то темное напряжение исходило от этого мужчины, не давая мне спокойно делать свое дело. Ко мне он не прикасался, и вел себя спокойно.

Когда я почти закончила, он вдруг тихо произнес:

— Я Янгир.

— Мне это неинтересно, — ответила я на русском, совершенно не желая общаться ближе с этим турком.

— Ты Алесандра?

Я напряглась; он явно запомнил, как называл меня охранник. Но отвечать не спешила, промолчала. Быстро закончила перевязку и опустила его рубаху, собрала миску с окровавленными бинтами и встала, собираясь пройти к следующему раненому.

— Постуй! — произнес он, ухватив меня за руку, но тут же быстро убрал руку, видимо, чтобы не раздражать меня.

— Чего тебе еще? Перевязку я сделала, позже накормлю со всеми, — ответила я быстро, прекрасно зная, что он все понимает.

Он долго пронзительно смотрел на меня.

— Твои глаза как зелень, они приносят удачу, — заговорил он на турецком.

— Прекрати, — ответила я своем языке. — Или снова позову охрану.

— Ты красавица, — добавил он уже на русском.

Я фыркнула и, быстро развернувшись, устремилась к другому раненому турку. Этот офицер Янгир был просто невыносим. Не нытьем так катаньем пытался обратить на себя внимание. Хватать меня за руки было теперь опасно, можно было получить и штыком за это, зато теперь он, видимо, решил со мной завести разговор.

В палатке раненых турков я появлялась несколько раз за следующую неделю, как дежурная. Остальное время я помогала на операциях Илье Трофимовичу. От ухода за больными тифом меня освободили как особо важную помощницу доктора. Ливанов благоволил ко мне и выделял среди других сестер, но освободить меня от дежурства в палатке турков он не мог. Это вызвало бы недовольство других женщин.

Тот дерзкий офицер пару раз снова пытался заговорить со мной, но я быстро перевязывала его и не отвечала на его вопросы на ломаном русском. Не хотела снова провоцировать конфликт между русскими и турком.

В Пловдив, болгарский городок, расположенный гораздо ближе к позициям нашего полка, мы с Андреем и батюшкой приехали шестнадцатого ноября. К сожалению, София пока была оккупирована турецкой армией, поэтому Ладыгин нашел небольшой храм на окраине Пловдива, едва освобожденного от турок, где нас обещали обвенчать даже в это непростое время, когда кругом шла освободительная война.

Все же я согласилась стать женой Андрея. За это время утвердилась в мыслях, что он станет мне хорошим мужем. Я знала, что люблю его, он обожал меня. Пока мы решили провести венчание тайно, чтобы скрепить наш союз. А уже после окончания войны, намеревались устроить грандиозный бал по случаю нашего союза, уже дома, в Петербурге. На это я согласилась.

На церемонии присутствовал только мой отец. Православный болгарский священник провел венчальную службу и объявил нас мужем и женой. Выходила я замуж в простом сером платье и пальто, и шляпке с вуалью. Андрей и отец были в мундирах. Все очень скромно и просто.

До следующего дня мы остались в доме одного из болгарских аристократов, князя Владимира Расате. Мой отец был знаком с ним еще с лета, когда полк батюшки помог отбить карету князя от турок на одной из дорог. Поэтому в благодарность князь и предоставил свой дом для нашего небольшого торжества и ночлега.

Итак, я стала женой Андрея, чему была искренне рада. Вечером кухарка князя приготовила хоть и скромный, но праздничный ужин, и мы в компании Расете и его жены отметили наше венчание. После нам с Андреем выделили целую комнату, как новобрачным, и мы провели там ночь. Мой новоявленный муж был очень нежен со мной, а я искренне желала стать его не только на бумаге, но и телесно.

На утро мы встали рано и позавтракав, отправились в обратный путь на Шипкинский перевал. Между нами было условлено — не распространять в полку новость о венчании. Однако перед нашим отъездом Фрося наедине шепнула мне, что все прекрасно знают, зачем мы отправляемся в Пловдив. И довольно подмигнула мне.

Как говорится, шила в мешке не утаишь.

По возвращении в наш полк, батюшку ждало послание от главнокомандующего. В скором времени к нам переводили еще один полк для укрепления позиций. Поступили сведения, что следующий удар турецкой восточной дивизии будет именно в нашем направлении. Понимая стратегическую важность этого участка, османы вознамерились выбить нас, русских, с Шипкинского перевала. Именно это удалось выяснить нашим разведчикам в турецком штабе.

Потому мы всем полком с воодушевлением ожидали пополнения, и нового завоза продовольствия и медикаментов. Надеялись на то, что нам всем вместе удастся удержать перевал. Пленных турок должны были конвоировать в сторону Константинополя первого декабря, чтобы обменять на наших воинов. А двадцать пятого ноября я уезжала в Петербург. Вместе с обозом и десятком раненых, которые были списаны со службы по состоянию здоровья, в основном это были воины лишенные какой-то конечности.

На моем отъезда в Петербург настоял мой отец, а Андрей убедил меня, что так будет лучше. Спорить с ними обоими было нелегко, потому я согласилась. К тому же тяжелые будни сестры в полевом лазарете и холодных палатках, без нормальных бытовых условий меня уже порядком измотали. Я жила здесь почти три месяца, и уже сама была морально готова уехать домой. В теплый батюшкин особняк, к «мягкой постели» и мирной жизни.