Глава 41

Старая женщина вошла в кабинет и увидела нас. Ее лицо помрачнело, а я смутилась. Однако Янгир тут же разжал руки и я оказалась свободна. Я ринулась прочь от него. Быстро влетела в коридор, чтобы спуститься вниз в свою комнатку.

— Вы что-то хотели, матушка? — услышала я из приоткрытой двери.

— Что ты творишь, Янгир? Зачем мучаешь ее? Я не так воспитывала тебя.

Слова Джамиля-ханум заставили меня вернуться к дверям. Я притаилась у приоткрытой створки, прислушиваясь к их разговору. Даже не ожидала, что старая женщина вступится за меня.

— Не преувеличивайте, матушка. Никто Айнур не мучает.

— Я знаю, что ты принуждаешь ее к ласкам, Янгир. Это гнусно и недостойно настоящего мужчины.

— Недостойно? Она враг, матушка, вы жалеете ее?

— Да.

— Вы учили меня ненавидеть врагов, матушка.

— Она не враг. Она слабая девушка. А ты ведешь себя как злобный шакал.

— Если вы решили воспитывать меня, то поздно.

— Оставь ее в покое.

— Нет.

— Нет, Янгир? Ты перечишь матери? — спросила строго Джамиля-ханум. — Я прошу тебя, сын.

— Не продолжайте, матушка, — перебил он ее недовольно. — Я люблю и уважаю вас. Вы главная женщина в этом доме, и я не вмешиваюсь в ваши домашние дела. И требую, чтобы и вы не вмешивались в мои.

Более я не стала слушать, бегом направилась в свою спаленку. Это было невыносимо.

Рухнула на кровать и закрыла лицо руками. Хотелось расплакаться.

Но более всего я была поражена словами Джамили-ханум. Она решила вступиться за меня! И она была первой, кто сделал это в этом доме, и единственной, кого этот дикарь мог послушать. Но он не послушал. Мало того, попрал все законы этого края и не подчинился просьбе матери. Хотя я уже знала, что к матери в турецких семьях дети прислушиваются до глубокой старости.

Прошло несколько дней. Все последние дни Янгир разъезжал по округе на своем жеребце. Видимо, совсем поправился, и я не понимала, зачем ему дали такой долгий отпуск. И жаждала одного — чтобы он поскорее уехал. Я так и была заперта в усадьбе, и за ее пределы выходить мне запрещалось.

Так прошла неделя, и за это время Янгир не приставал ко мне, даже не прикасался. Только жадно и дерзко смотрел в мою сторону, но руки не распускал. Мне отчего-то казалось, что именно разговор с матерью так повлиял на его поведение. Он как будто немного присмирел в своих наглых желаниях относительно меня.

Однажды утром Зухра велела мне собрать свои немногочисленные вещи и заявила:

— Идем со мной. Янгир-бей распорядился поселить тебя в другой комнате.

Удивившись словам служанки, я последовала за ней.

Моя новая спальня оказалась гостевой: светлой, красивой и чистой, в красно-лиловых тонах. С мягкой большой постелью, чистым бельем, тумбой, шкафом, комодом и зеркалом. Явно спальня богатой турецкой госпожи.

Отчего Янгир вдруг решил проявить ко мне такую щедрость, я не знала, но решила воспользоваться его благодушным настроением и с удовольствием переселилась в свою новую комнату.

А в полдень того же дня в дом пожаловали посыльные с разными купленными товарами.

Они всё таскали в мою комнату почти час. В основном здесь были турецкие женские наряды: праздничные, для прогулок, домашние и для сна. Также большая шкатулка с женскими штучками, где лежали расчески, гребни, заколки и украшения для волос. Еще принесли отдельную шкатулку с браслетами на ноги и руки, с бусами и украшениями на шею. Похоже изготовленные из местных поделочных камней и жемчуга, но все очень красивые. В отдельном сундучке лежали различные платки, покрывала на голову и шали.

Даже теплые накидки и ботинки принесли посыльные. Ведь наступала зима, и с каждым днем становилось все холоднее. Постоянно по ночам были заморозки, а днем температура воздуха не поднималась выше плюс пяти градусов. Солнце тоже стало редким гостем в последние недели.

Когда все это «богатство» оказалось в моей комнате, я поняла, что турок решил поменять тактику по отношению ко мне. Раньше брал силой, а теперь, видимо, решил купить подарками и красивой комнатой.

Но он не учел одного: я не была падка на все эти тряпки, и не могли успокоить в моей душе ненависть к моему турецкому тюремщику и заглушить неистовое желание обрести свободу.

Я даже не удивилась, когда вечером на пороге моей новой спальни появился Янгир. Все его дары я убрала в шкаф и сундуки. Когда он вошел, я понимала, зачем он явился — за «благодарностью». Но знала, что он, как и обычно, «обломает свои зубы».

— Тебе нравится твоя новая комната, Айнур? — без предисловий спросил он.

— Нет.

— А мои подарки?

— Нет.

— А…

— И ты мне тоже противен, турок! — процедила я ему в лицо, перебив его.

Я вела себя дерзко, даже нагло, и я видела, что он прямо взъярился от этого моего непокорства.

Ну конечно. Он же так старался понравиться. Вон, одевался последнее время в нарядные турецкие одежды, дарил подарки, комната еще эта, будь она неладна, а все мимо. Я не хотела ничего принимать от него.

К тому же я не боялась его гнева. Что он сделает? Изобьет? Изнасилует? Так он и так это делал, не смущаясь. Убивать не станет — не лишит же он себя такой приятной «игрушки»?

— Неблагодарная русская тварь, — процедил он по-русски.

Быстро вышел прочь, а я мрачно улыбалась. Так его выбесила, что обозвал меня даже на моем языке, чтобы точно поняла.