Глава 44

Последние два дня снег валил беспрерывно, огромными хлопьями, заметая все вокруг. Похолодало и температура воздуха даже днем не поднималась выше нуля. Вся природа замерзала, а мы в доме спасались у теплых печек, которые топились постоянно.

Я была привычна к морозным снежным зимам. Ведь в моем прежнем мире они были, да и в Петербурге в этом веке, хоть и не бывало сильных морозов, но промозглая погода и небольшие минусовые температуры были обычными с ноября по апрель.

Почта и посыльные не приезжали к нам в селение почти два дня, дороги занесло, и местные жители начали готовить низкие телеги с полозьями. Они походили на наши сани, только с высокой посадкой.

В ту холодную ночь меня разбудили громкие голоса в коридоре, а спустя пару минут в мою спальню вошла Джамиля-ханум со свечой в руке.

— Дочка, ты не спишь? — спросила она.

Я бросила взгляд на старинные часы, стоявшие на полке. На них было два часа ночи.

— Проснулась, — ответила я. — Что-то случилось, госпожа? Вам нехорошо?

Быстро поднявшись на ноги, я устремилась к ней в одной рубашке. Подумала, что старой женщине плохо, оттого она решила меня разбудить. Вчера мы с ней попробовали новый лечебный эликсир для ее суставов, рецепт которого я вычитала в одной из книг в библиотеке. Книга была переводом с китайского, только на турецком. Оттого я решила, что от нового лекарства Джамиле-ханум стало плохо.

— Нет, со мной все хорошо. Но нужна твоя помощь, СашА.

— Какая?

— Ты умеешь принимать роды?

— Ни разу не принимала, госпожа.

— Ох, Аллах! Какая жалость, — заявила Джамиля-ханум. — У дочери плотника, что живет через два дома от нас, роды тяжелые. Уже почти сутки не может разродиться. И доктора все нет. Видимо, не может проехать к нам в селение из-за снегопадов, дорогу-то всю замело.

— Разве нет поблизости повитухи? — удивилась я.

Насколько я знала, что в России, что тут, в турецких селениях, всегда обычно жила повитуха.

— Была, только в два месяца назад умерла. Старая была.

— Понятно.

— Я подумала, что раз ты умела в моей болезни, то и дитя принять поможешь. Извини, что разбудила.

Джамиля-ханум горестно вздохнула, качая головой, и уже направилась к двери.

— Госпожа, но я могу попробовать. Однажды я видела, как происходят роды.

— Правда сможешь? — обернулась ко мне старая женщина.

— Не могу обещать, что получится. Я просто наблюдала в больнице для бедных, как врач это делал. Стояла рядом. Но могу попробовать помочь этой женщине.

Изначально, когда Джамиля-ханум сказала о роженице, я не хотела помогать. Ведь в прошлый раз жители селения едва не забросали меня камнями. Но сейчас вдруг подумала о том, что несчастная женщина не виновата в том мерзком действии, и если я могу помочь, то, наверное, стоит это сделать.

Я быстро оделась, и мы с Джамилей-ханум спустились вниз. Там нас ждала полная турчанка лет сорока. Ее лицо было взволнованно, и она, увидев меня, схватила меня за руку и запричитала:

— Пойдем скорее, русская госпожа, скорее.

Надо же! Оказывается и русская пригодилась.

Усмехнувшись своим мрачным мыслям, я пошла вместе с турчанкой и нашим слугой, который должен был проводить меня до дома женщины. На лестнице в этот момент появился Янгир. Он тут же велел еще одному слуге, идти вместе с нами. Видимо, чтобы я по дороге к дому плотника не сбежала.

Наши слуги-мужчины остались во дворе, а мы с женщиной прошли внутрь небольшого дома.

Роженица была очень плоха. Тяжелые сутки измучили ее. Около нее суетилась какая-то родственница, вытирала ей пот и поила ее. Но несчастная уже почти ничего не соображала от боли и была словно в бреду.

Я помыла руки и начала осматривать молодую женщину. На вид ей было не более двадцати лет, и турчанка, которая прибежала в дом Джамили-ханум за мной, была ее матерью. Аккуратно ощупав роженицу, я поняла, что ребенок лежит уже очень низко, но у него была большая головка, оттого лоно женщины не могло пропустить его.

Если честно, я не знала, что делать. Ведь те роды, что я видела в больнице тогда, были обычными, и ребенок вышел сам, хоть и медленно, но прошел через родовые пути. И что было делать в теперешней ситуации, я не знала. В нашем мире молодой турчанке бы сделали кесарево.

А здесь? Даже анестезии нормальной не было. И что бы делал приехавший врач, непонятно.

Турчанка-мать и родственница с мольбой смотрели на меня, а роженица едва дышала, только иногда хрипло стонала через сжатые зубы.

У меня возникла дерзкая мысль: сделать надрез промежности женщины, достать ребенка, а потом попытаться зашить как полосную рану. Если все сделать быстро, то роженица не потеряет много крови, и, может быть, даже все кончится хорошо.

Я мрачно посмотрела на мать несчастной и кратко сказала по-турецки, так чтобы она поняла весь риск:

— Дитя большое. Надо резать ее плоть. После я зашью ее. Но это опасно. Если она потеряет много крови, то умрет. Но есть возможность спасти и ее, и ребенка.

Минуту жена плотника смотрела на меня, видимо, обдумывала мои слова.

— Делай, русская, — выдохнула она одними губами. — Она и так уже едва жива.

Я согласно кивнула. Действительно, если промедлить еще час или два, роженица просто умрет, и малыш вместе с ней, а так был хоть какой-то шанс. О том, что я никогда этого не делала, я не стала говорить. Итак эти женщины были напуганы ситуацией, а я еще больше их.

Но назад пути не было. Раз обещала, то должна была помочь.

— Хорошо, — сказала я твердо. — Мне нужна чистая вода, тряпки. Острый нож, лучше новый. Большая игла и шелковые нити. Три большие ложки. И ты мать будешь помогать мне.