Глава 42

— Стой! — Крайдин успел схватить ее за шкирку и рвануть на себя, предупреждая следующий шаг. — Кажется, это просто густой мох, но уже где-то здесь начинается топь. Ты ведьма или принцесса, раз такого не замечаешь?

Марисса на шутку не отреагировала, ощущая холодный озноб по спине от неприятных воспоминаний.

— Я знаю это место, теперь уверена.

Он тоже замер и нахмурился от выражения ее лица. Марисса осматривалась — конечно, за столько времени следов старых преступлений не осталось, даже тело старухи Даиры или похоронили, или съели волки. Лес изменился, по-осеннему погрустнел, но теперь она знала наверняка, что вела их в правильном направлении.

— Лида, — позвала она тихо, не видя необходимости напрягать голос. И повторила протяжно, длинно, будто ветер отпустила: — Ли-и-ида-а-а. Я вернулась, чтобы хоть раз обнять тебя.

Крайдин заметил после долгого молчания:

— И как мы ее найдем? В таких чащах это просто невозможно.

— Она точно меня слышит, — ответила Марисса. — И если захочет, то выйдет сама. А если нет, то никто не сможет найти ведьму.

— Тогда куда нам податься дальше? В Приреченку? Как думаешь, твои односельчане примут твоего мужа?

Марисса покачала головой, чувствуя, что путь ее не лежит на полуостров, он приходит в какую-то точку здесь. Но Лида может и не появиться, видя ее спутника. Тогда Марисса задрала голову в небо и прислушалась к дуновениям запахов. Через несколько минут махнула рукой:

— Идем туда.

И действительно, спустя некоторое время они набрели на полуразрушенную хижину. Ее невозможно было разглядеть даже с расстояния нескольких метров, просто Марисса почувствовала здесь дом и шла по этому ощущению. Ветхая дверь заскрипела, впуская путников внутрь, а в нос сразу ударил запах затхлости.

— Здесь давно никого не было, — Крайдин остановился возле какой-то загнившей шкурки то ли крысы, то ли кролика, взглядом указал на покрытый копотью очаг. И он был прав, живи здесь любое существо, то это ощущалось бы. — Это не дом Лиды. Или она давно покинула это место.

— Не Лиды, — задумчиво отозвалась Марисса. — Даиры, другой ведьмы, уже умершей.

Крайдин, как всегда, быстро переключился:

— Ну тогда, если у ведьм нет привычки возвращаться после смерти и пугать постояльцев, мы можем остаться здесь — на короткое время или на всю зиму. Не слишком комфортно, но рядом ручей, а здесь можно развести огонь. Зверья в округе хватает.

Марисса искоса глянула на него. По Крайдину не скажешь — он вообще чаще всего скрывает эмоции за равнодушным тоном — но ей отчего-то сразу стало понятно, что именно этот план его и устраивает. Он не хочет рисковать и идти в Приреченку, не хочет вообще жить с местными, которые непременно начнут осуждать его присутствие. В лучшем варианте он предпочел бы остаться здесь, с ней вдвоем, хоть на всю оставшуюся жизнь. И это осознание до боли сжало сердце Мариссы — вдруг со всей очевидностью запульсировала совесть: ведь это она, сама Марисса, замкнула мир Крайдина только на себе. Это из-за нее он забыл о власти и тщеславии и готов быть счастлив только при условии ее нахождения рядом. Быть может, эта любовь и есть самая чистая, без примесей других эмоций и желаний, а все равно отчего-то жаль, будто она ему крылья обрубила, о которых он даже не помнит, и сама себя назначила единственными его крыльями.

Интересно, почему она почувствовала только эту хижину? Ведь дом Лиды тоже должен быть где-то в этих лесах, но тропка вела ее прямо сюда. Или это жилище, оставшись без хозяйки, само призывало новую ведьму — мол, заходи, живи, твори свою черную магию. Не было оснований в это верить, но и не было оснований это опровергать.

И все-таки они быстро расслабились. После долгого изнуряющего пути даже такой дом казался дворцом — здесь было тепло и сухо, имелась постель и кухонные принадлежности. Вдвоем наводили порядок и скептически переглядывались от очередной странной находки.

— Может, не стоит выбрасывать? — задумалась Марисса, брезгливо рассматривая банку с мелкими зубами каких-то животных.

— Не стоит, — Крайдин относился ко всему проще. — Утащим в подвал, там места хватит. Ты же у меня ведьма, кто знает, не понадобятся ли тебе через пару недель эти… — он склонил голову, рассматривая, — раздери меня бесы, это же не человеческие глаза плавают в каком-то соке?

Мариссу перетряхнуло:

— Не знаю. В подвал неси, пока я не начала задумываться, зачем Даире нужно было мариновать глаза. И еще меньше я хочу представлять, как она раскапывала свежие могилы и ковырялась в глазницах ложкой. Бр-р-р!

Крайдин от ее бледности только еще сильнее веселился:

— Ух, страсти какие! — он деланно округлил глаза. — Зачем же покойников откапывать? Тут поди часто люди плутают — хватаешь подходящую ложку и бежишь на охоту. А если мужчина молод и здоров, то сначала пользуешь, а один глаз оставляешь — в качестве благодарности за удовольствие. Так мало знаю о ведьмах, а так хорошо их уже понимаю.

— Крайдин, прекрати! Не делают так ведьмы! А иначе бы слухи пошли.

— А-а, ну тогда да, тогда только покойничков копать. Ты чего синеешь, съела не то? Кажется, из меня ведьма выйдет скорее, чем из тебя, Марисса.

Она только отмахнулась, предоставив ему право в одиночку перетаскивать спорные ингредиенты подальше от ее взгляда.

И началась какая-то странная жизнь. Марисса всего однажды выбиралась в поселок — закупить крупы и какие-то бытовые мелочи, а все остальное время они проводили в полной изоляции от всего мира. Эта тишина вокруг сближала их еще сильнее, вынуждала окончательно врастать друг в друга, привыкать к ощущению полного единства. Крайдин колол дрова и чинил ставни, как будто всю жизнь рос с таких условиях, Марисса готовила жаркое из зайчатины и с удовольствием звала его на ужин. Каждую ночь они проводили на тесной кровати в еще более тесных объятиях, наполняя эмоции друг друга до отказа и порождая зависимость от этих эмоций, как у иного пьянчуги от домашней браги. И постепенно складывалось впечатление, что так и будет продолжаться вечно. Пройдет тысяча лет, сменятся государства и поколения — а они и не заметят, потому что в этой хижине нашли все, что в жизни искать можно.

Лида появилась примерно через пару недель. Марисса посреди ночи распахнула глаза, ощутив чужое присутствие. Она вскочила и сразу увидела силуэт на фоне окна, спешно зажгла лучину и с радостью рассматривала женщину — рыжую, невысокую, лет сорока на вид, но невероятно красивую даже с нечесанными кудрями.

Не найдя правильного слова, Марисса бросилась к ней и сжала в объятиях. Лида покряхтела, а потом обхватила ее в ответ.

— Значит, ты больше не злишься, девочка?

Марисса отстранилась, зажала губу зубами и покачала головой. Давно она уже гибель Ноша пережила, но даже тогда не могла злиться на Лиду всерьез — уж слишком понятны ей были мотивы. И что уж говорить, права была Лида или нет, но сейчас Марисса не стояла бы здесь, если бы не вмешательство ведьмы.

Уселись за стол, все еще продолжая разглядывать друг друга и неловко улыбаться. Лида нарушила молчание:

— Я не откликнулась на твой призыв сразу, и причина тому лежит сейчас там.

— Знаю. Я так и решила, — кивнула Марисса.

— Но ты осталась здесь, то есть хочешь стать настоящей ведьмой. А раз так, то я уже не могла не прийти.

— И это знаю, — Мариссе отчего-то хотелось плакать.

Лида подалась чуть вперед:

— Он не спит, все слышит. Так пусть слышит. А я стану спрашивать, а ты станешь отвечать. Так что же, девочка, зачем ты притащила эту гниль с собой? Почему не извела его раньше?

— Он проклят, Лида, — Марисса заговорила суше.

— А-а, приворожен? Тогда прекрасно — он хорош, таких и надо на себя укладывать. Пусть поработает на славу, а потом облизывает твои следы и сходит с ума прежде, чем сдохнуть.

— Не приворожен… проклят. Я случайно удалила из его головы все, кем он был.

— И твоя ненависть иссякла?

— А как ненавидеть того, кто не помнит о содеянном зле?

Лида рассмеялась.

— Так не ему надо помнить. Я помню. Если у тебя рука все еще дрожит, так это ничего — управлюсь в два счета. Только скажи, как надоест. И мы ему такое сделаем — пожалеет о том, что сам себе глотку не перегрыз.

Марисса чуть приподнялась и снова рухнула на табурет.

— Не надо, Лида.

Та не выглядела удивленной — наоборот, сощурила глаза еще сильнее, будто мысли читала.

— А, так ты дочку черноглазую хочешь? Не беда, подожду. Глупа ты еще — новую ведьму воспитывать, но и с этим тебе помогу, если уже прижало. Вот только если ты дочку хочешь, то почему до сих пор не беременна?

Марисса растерялась.

— Не знаю… — она ответила задумчиво. — В Хлаохе я еще пила отвар илурны, а потом…

— Отвар? — звонко хохотнула Лида. — Ты себя обычной бабой, что ли, возомнила? Ведьма понесет ровно в тот раз, когда захочет понести. И, конечно, выбирает для потомства лучшего из лучших. Этот сойдет. Иди, оседлай своего прихвостня, а потом позабавимся.

— Я… — Марисса начала неуверенно, потом заставила себя продолжать. — Я не хочу от него избавляться, Лида.

— Дура, — та ответила тихо, без капли удивления. — Только дура может полюбить такого изверга. А уж ведьме любить природой не положено. Мы любим только своих — такую простую вещь я тебе в голову не вдолбила. И что ж теперь, будешь жить с демоном до скончания своего времени?

— Не знаю, — Марисса рассуждала сама с собой. — Может, и буду. А может, я уже не называю его демоном. У всякого своя правда, Лида. Его правда была жестокой, но он в нее верил, как в единственную.

— Костям мудрой Даиры это расскажи. Или звонкоголосой певунье Ширне, которую распяли на дереве в ее же лесу. Или тысячам людей, убитых его приказами, расскажи, раз ты хоть наполовину человек. О своей гордости забыла — как он шкуру с тебя кнутом снимал, так о чужой боли вспомни.

— Ты права, Лида, права. И он думал, что прав. Видишь, где тонкость?

— Вижу, что ты дура, Марисса, — ведьма вздохнула. — Влюбилась… даже не в демона, а в его обрубок. Оставила себе лучшее в нем и полюбила, хоть сама с собой честной будь. Как же мы опоздали с этой встречей… Не была ты ведьмой, а теперь и вовсе запуталась. Мы не умеем любить одного, не выходим замуж и…

Марисса тихо перебила:

— Боюсь, и с этим ты опоздала, Лида. Он уже мой муж. И я попытаюсь понять, смогла бы любить не только лучшее в нем.

Женщина тяжело вздохнула:

— Тогда сними с него проклятие — и глянь, демон вернется или святоша. А он, как только себя осознает, сначала тебя придушит, потом меня попытается отыскать — и там я уже развернусь без твоих жалобных глазок.

— Я могу снять проклятие?

Лида встала и направилась к двери:

— Ты только это услышала? Дура. Но я вернусь — буду приходить тебя учить, если твоя цепная псина не станет на меня бросаться.

Марисса еще долго сидела за столом, а потом пошла к постели. Крайдин лежал в той же позе, в которой она его оставила. Уместилась рядом тихо. И не вздрогнула, услышав его спокойный голос:

— Ты можешь снять проклятие. Но я не хочу, чтобы ты это делала.

Она ответила так же едва слышно:

— Сегодня ты узнал о себе больше, чем из моих рассказов, Крайдин. Наверное, это неприятно.

— Нет. Понятия не имею, почему я так поступал, но почти уверен, что тому была причина. Или ее не было, но сейчас это не имеет значения. Неприятно мне от другого.

— Чего?

Он вдруг перекатился, навис над ней и изумил неожиданными смешинками в глазах:

— Выходит, что ты не беременна, потому что сама не хочешь? Раздвигай ноги, я собираюсь заставить тебя захотеть. У нашей дочери будет премилый характер, мир содрогнется.

— Крайдин! — Марисса слабо уперлась ему в плечи. — Ты можешь думать только об одном?

Он коснулся губами ее и тут же отстранился, уже запуская руку вниз.

— Нет, я могу думать только о том, что делает меня счастливым. И бесы с ним, если притом я останусь обрубком себя самого.

Насытив страсть и засыпая в его объятиях, Марисса вдруг со всей очевидностью поняла, что не имеет права отнять у него его жизнь и отказаться ее возвращать. Даже если он не хочет — сама она права не имеет. Вот если он все вспомнит и повторит те же слова, тогда это затянувшееся, изолированное от мира и людей, счастье станет безусловным. Поняв это, она ощутила липкий страх, ведь точно знала, что генерал Крайдин Сорк не удовлетворится лесной чащей как ареной для всего своего будущего. Этот же — всего половина от настоящего, пусть даже и лучшая половина. У настоящего Крайдина Сорка не может быть только любовь к женщине, он намного больше. Марисса сама не заметила, как научилась принимать его половину, но ей стало страшно от осознания, что он вскоре обречен — ее же стремлением к справедливости — стать целым.