Глава 16

Я проснулась ночью, в палате никого. Без капельниц, без пищания медицинской аппаратуры рядом.

Отлично!

В ногах ощущался невероятный зуд, но вот тело послушалось не сразу. Я медленно сползла с кровати прямо на пол. Мышцы так расслабились за несколько дней лежания, что не хотели работать. Пришлось размять их, вытянуть ноги, опять притянуть к себе, и так несколько раз, и только потом, опираясь на кровать, встать.

Слабость в теле была дикая, но она настолько резонировала с внутренним тремором, что тело работало, хотело оно того или нет.

Итак, что я знаю?

Что Тоша с мамой по ошибке приняли нашу с Максом связь за насилие. Говорили о каком-то видео… С мамой я уже пыталась поговорить, а вот с Антоном еще нет.

Где именно находится Макс, я не знаю, бежать в первое попавшееся отделение можно только в крайнем случае.

Ждать, пока меня опросят, я не хотела. Что-то мне подсказывало, что мама заболтает следака, чтобы тот сделал как надо, лишь бы оградить меня от лишних разговоров, уверенная в своей незыблемой правоте.

Что там про Тошу говорили? Что он в травме?

Я тихонько открыла дверь палаты, вышла в пустой коридор и пошла по стеночке. Пост медсестры пустовал, и я без проблем прокралась мимо.

А вот в травме оказался куда более бдительный пост и внимательные медсестры.

– Никаких ночных свиданок! Ждите утра! – отрезала она.

– Но мне поговорить!

– Среди ночи? Знаю я ваши разговоры! Потом гипс перекладывай!

– Это очень серьезно!

– До утра подождет! У тебя что, телефона нет?

– Нет!

– Значит, и не надо! Все, возвращайся, а то позову дежурного врача. Пусть родственникам звонит, чтобы разбирались в ночных похождениях!

Пришлось возвращаться в палату и ждать утра. Стоило мне выйти в коридор, как я увидела медсестру, преграждающую путь мужчине в черном.

– Нет! Родственники запретили визиты, и точка! Никаких допросов!

– Этого требует следствие! Если пациентка пришла в сознание и ее состояние стабильно, вы не имеете права препятствовать. Отойдите, гражданочка!

– Ничего не знаю! Звоните родственникам! С ними решайте! А то пройдете, а получать по шапке мне! – стояла стеной защитница покоя пациентов.

Тут мужчина поднял голову и посмотрел на меня.

– Кажется, вы ко мне… – обратилась я к нему.

Мужчина вздохнул с облегчением и укоризненно посмотрел на женщину перед ним:

– Дарья стоит на своих ногах, сознание не  спутанное, речь четкая. Так что не препятствуйте исполнению, отойдите.

Мы вошли в палату, и я почувствовала нереальное облегчение. Как мне повезло, что я выглянула из палаты именно в этот момент!

– Дарья, расскажите, пожалуйста, какие отношения вас связывают с Максимом Борских, – начал следователь, кладя на кровать диктофон.

Для собственного спокойствия он усадил меня на койку в полусидячее положение и еще попросил двух медсестер присутствовать при разговоре.

Хотя тех и просить не надо было: они нервно мялись за дверью, трезвоня маме. Хорошо же она подкупила персонал!

– Мы… – Я покосилась на девушек в медицинской форме и вздохнула: – Мы близки.

– Насколько вы близки? – видя мое стеснение, мужчина исправился: – Давайте я перефразирую: принуждал ли вас к интимной близости Максим Борских?

– Нет.

– Какой последний момент вы помните? У вас же ретроградная амнезия?

– Да. Я помню наш отдых на острове, – ответила я, сминая простыню руками.

– Посмотрите вот это видео. Помните ли, где и когда это происходило? – Мужчина протянул мне телефон. – Нажмите на стрелочку для воспроизведения.

– Я не потеряла навыков. Всего лишь не помню последние дни. – Несмело протянула руку и взяла мобильный.

Заставка тут же заставила запылать щеки. Господи! И это все видели? Это доказательство в дело? Это добровольно отдали Антон и мама?

Я нажала на паузу и убрала звук.

Видео заставило меня захотеть провалиться сквозь землю от смущения.

– Помните этот момент? – уточнил мужчина.

– Нет, – глухо ответила я, ощущая огонь на щеках.

– Тогда включите звук, пожалуйста, – с лицом, не выражающим абсолютно никаких эмоций, произнес следователь.

И тут я поняла, почему они приплели это видео к делу. Если как следует разобраться, то это можно было назвать принуждением с помощью сексуального давления. Наверное, Макс бы дал более конкретный термин, но я человек, далекий от юридического мира.

– Вспоминаете что-нибудь? – уточнил следователь.

Я подняла взгляд и посмотрела на мужчину, медсестер, палату. Как я докатилась до такого? И как мама дошла до того, что подала заявление?

Ведь он родственник, пусть и сводный брат! Пусть и семь лет жил за границей!

Не верю, что Макс сделал что-то такое, что заслужил заключения!

Тем более, если бы я не помнила нашу близость в лифте и дома на кухне…

Если Антон знает, мог ли он из чувства мести все это сделать?

Хм…

– Вспоминаете? – следователь стал напоминать ищейку, напавшую на след.

Если сейчас скажу, что нет, то вся эта вакханалия продолжится.

Это же просто какое-то недоразумение! Ошибка! А еще мне постоянно казалось, что я забыла что-то очень важное, что только бы уверило: я права.

– Да, – я неуверенно кивнула. – На видео просто сексуальная игра.

И подняла взгляд на мужчину.

– Вы можете с уверенностью сказать, какие отношения у вас с Максом Борских?

С уверенностью сказать?

Тут я почувствовала, что следователь почему-то на стороне сводного брата, и немного подрасслабилась. Как хорошо, что мама не смогла его подкупить!

– Мы… спали вместе, – наконец сказала это вслух я, понимая, что только так смогу спасти сводного демона.

– Вы можете предположить факт сексуального принуждения с его стороны, о котором говорят ваши родственники и парень?

– Нет. Они просто не знали, в каких отношениях мы находимся. Наверное, для них это было слишком большим шоком, – осторожно говорила я, чувствуя себя так, словно хожу по тонкому льду.

– Хорошо. – Следователь нажал на кнопку «стоп» на диктофоне и с одобрением посмотрел на меня. – Рад, что не придется губить молодую жизнь. А вы, гражданочка, поправляйтесь и разбирайтесь с прыткими родственниками. Там столько всего понамешали в деле, но ваши показания заметно прольют свет.

– А что там?

– Я не имею права разглашать, но, думаю, вы и сами скоро все узнаете.

Дверь за мужчиной закрылась, медсестры испуганными зайцами выскочили следом, и я осталась одна.

Что же там еще? Что я забыла?

Нужно поговорить с отчимом! Кажется, он единственный, кто поможет с поиском правды.

Я достала телефон из прикроватной тумбы и впервые включила. До этого меня обуяло странное нежелание слушать тех, кто был записан в записной книге. Почему-то даже Антона не хотелось услышать. При воспоминании о парне внутри шевелилась обида, и я не могла понять ее причину.

Точно так же, как я чувствовала невиновность Максима, которую не могла подкрепить доказательствами, при мысли о Тоше возникало горькое чувство во рту.

Когда он мне стал неприятен? Неужели между нами что-то произошло прямо перед аварией?

Сообщения пришли вереницей. Писал Антон, которому, видимо, мама дала новый номер.

На секунду я почувствовала себя гадиной, которая эгоистично не выходила на связь, когда человек прикован из-за сломанной ноги к кровати. Мама сказала, что он на растяжке и не может меня навестить, а, значит, может только связаться по телефону.

Но написала я сейчас не Антону, а отчиму с просьбой о встрече, которую он держал бы в секрете. Дядя Володя расписываться долго не привык и просто сообщил:

“Вечером зайду”.

Дверь палаты остервенело хлопнула.

– Почему ты меня не послушала? – с этих слов начала мама.

Каждый ее шаг отдавал гневом, а каждый жест – недовольством.

Не нужно было объяснять, в чем причина ее гнева. Думаю, те медсестры уже все сообщили о бунте дочери.

– Потому что это справедливо, – лишь сказала я.

– Да что ты знаешь, если не помнишь? – Мама села на стул и недовольно сложила руки на груди.

– Мам… – язык не поворачивался произнести то же самое, что сказала следователю про нашу близость с Максом. Страх приклеил язык к небу.

Она же видела видео? Тогда чего я боюсь?!

– Хорошо, – неожиданно согласилась мама. – Хочешь, чтобы забрали заявление?

– Да. – Я удивленно посмотрела на родительницу.

– Тогда обещай больше не общаться с Максимом, – потребовала она. – Никогда!

Снова манипуляции! Я уже отвыкла от них, но, как только выбилась из рамок, тут же в мою жизнь вернулась ежовая рукавица.

У меня был только один метод борьбы: сделать вид, что я не слышу, и задать другой вопрос:

– В какой палате лежит Антон? Проводишь меня туда?

Иногда этот способ не действовал, но сейчас глаза мамы тут же загорелись:

– Правильно! Если тебе лучше, надо навестить его. Он мне уже жаловался, что ты не вышла на связь. Плохо себя чувствовала? А еще болтать со следователем вздумала!

Ее опять понесло.

– Мам, отдай, пожалуйста, мой телефон. С этим непривычно, – я решила свалить все на недомогание. – Разобраться не могу.

– Я же отдала тебе новый. Ты и это забыла?

– Нет. Просто неудобный. Голова болит, когда пытаюсь разобраться.

Мама с беспокойством приложила руку к моему лбу, будто головная боль сопровождалась температурой.

– Твой телефон разбился во время аварии.

– А сим-карта? Там нужные контакты из универа!

– У тебя новый номер, ничего страшного, – снова решила за меня мама, но уже с мягкой улыбкой.

Сейчас то, как подталкивала меня по жизни родительница, начинало раздражать. Мама заметила мой взгляд и обиженно насупилась:

– После пробуждения ты сама не своя! Надо проконсультироваться с врачом!

– Пошли к Антону, мам. – Я встала с кровати.

– Да, пошли. Он тебя заждался и будет рад увидеть, – обрадовалась мама.

– Почему ты теперь так плохо настроена к Максиму? Я уже объясняла, что он не виноват.

– Потому что гены – страшная штука.

– Ты о чем, мам?

– Потом расскажу, пошли!

“Гены – страшная штука” – что-то в этой фразе не давало мне спокойно дышать, пока мы шли к отделению травмы, но мама всячески избегала дальше говорить на эту тему.

– Я хочу поговорить с Антоном наедине, – попросила я у двери палаты.

– Хорошо, я подожду тебя вот там, на диване, – легко согласилась мама и подсластила улыбкой.

Она что-то скрывает! Причем ее жутко беспокоит этот секрет и она отчего-то готова костьми лечь, лишь бы не дать мне и Максу видеться.

Я постучала в дверь палаты и медленно открыла дверь, словно шла на эшафот.

Должна была гореть от стыда, но мучилась только чувством вины, будто авария изрядно убавила у меня совесть. Или я забыла кое-что важное, что случилось между мной и Тошей?

Ладно, это все уже неважно, потому что он все узнал. Видел это видео, знает о моей самой большой слабости. Пришла пора наконец-то посмотреть ему в глаза и попросить прощения.

– Тош. – Я подняла глаза и встретила внимательный взгляд парня.

Нога в гипсе и подвязана вверх, рука в “шине”…

Я поняла, что не смогу с порога начать с главного.

– Как ты? – спросила наконец я.

Антон отложил в сторону телефон, в котором копался, попытался встать, но зашипел от боли.

– Не двигайся. – Я подошла ближе и поправила ему подушку, чтобы было удобней разговаривать.

Парень поймал мою руку.

– Посмотри на меня, – звучало почти как требование.

Кажется, за этими словами прятался страх.

Что он чувствует? Что думает?

Я подняла взгляд и, пока не растеряла последние крохи смелости, протараторила:

– Прости за видео, я ужасно поступила, и мне нет оправдания.

– Ты не виновата, – неожиданно сказал он, сжимая мою руку еще крепче.

– Виновата! – Я снова подняла взгляд на парня. – Я понимаю, что вам с мамой хочется думать, что я не поступила бы так ужасно. Но… – Я тяжело вздохнула. – Я сама… это все я…

– Чушь! – дернулся Тоша и зажмурился от боли.

– Прости, – все повторяла я. – Это действительно так. Мне жаль, что я не смогла найти в себе силы и сказать до того, как ты узнал…

И тут я задумалась: а как он вообще узнал об этом?

– Твоя мама сказала, что ты не помнишь ничего после острова, это так? – Лицо парня застыло, словно маска, в ожидании моего ответа.

– Так.

– Так откуда ты знаешь, что ты не сказала? – испытывающе спросил Тоша, будто проверял, не вру ли ему.

– Я просто знаю себя. Я бы не сказала. Прости, – призналась я, понимая, что скрывать уже нечего.

– Верно. Это мне прислал этот придурок.

– Разве виноватый пришлет компромат? Почему вы так хотите держать его подальше?

– Мне нужно это объяснять? Он тебя вынудил…

– Он не вынуждал! – Разговор заходил в тупик. Антон не хотел верить, что я такая гадина, а от этого становилось еще хуже. – Да что с вами? Ладно, я понимаю, почему ты злишься! Но мама?!

– У твоей мамы есть свои причины, – мрачно ответил Тоша, глядя на меня. – Только не говори, что ты сейчас клонишь к тому, что ты виновата и мы расстаемся.

– А ты собрался это проглотить? – Я не поверила своим ушам.

– Это ошибка. Я уверен, что он воспользовался тобой так или иначе. Я знаю тебя, ты бы так не сделала.

Я тоже так думала, пока не встретилась вновь с Максом. От одной мысли о нем по моему телу бегали мурашки.

Сейчас, когда Тоше все известно, мне стало проще смотреть правде в лицо.

Вдруг Антон схватил мою руку и прижал к своей груди:

– Даш, давай просто забудем, все, что было. Знаешь, у меня было даже желание соврать, что я тоже ничего не помню, чтобы между нами не было этого разговора.

– Ты сможешь это простить? – Я глядела на парня широко открытыми глазами.

– Смогу. Если ты не подойдешь больше к Максу.

Мне хотелось кричать: не прощай меня, не надо!

И я поймала себя на мысли, что не хочу возвращаться к Антону…

– Посмотри на меня. Знаешь, почему я в таком состоянии? – Тоша еще крепче, до боли, вцепился в мою руку.

– Почему? – тихо шепнула я, и он молча продолжал смотреть мне в глаза. – Из-за меня?!

Тоша ничего не сказал. Лишь перевел взгляд на сломанные руку и ногу, а через несколько секунд тишины тихо спросил:

– Я видел видео, весь переломался, а ты еще хочешь меня бросить? Вообще нет совести?

Слова Антона словно дали мне звонкую оплеуху. Желчь его слов разъедала меня, принося двоякие чувства. С одной стороны, мне хотелось посыпать голову пеплом и кинуться ухаживать за ним, но с другой – я всем нутром почувствовала, что это только вершина айсберга его глубокой обиды.

– Я уже сделала тебе больно. Я знаю тебя… Ты меня не простишь, Тош. – Я разглядывала свои руки.

– Тогда что я сейчас делаю? Не хотел бы быть с тобой – послал бы сразу после того, как увидел! – на эмоциях ответил парень.

– Это разные вещи – нежелание отпустить и прощение. Такое… очень трудно перешагнуть и оставить позади.

– Я постараюсь, – сказал он недовольно. – Вот только я не пойму, такое ощущение, что это я должен у тебя примирения выпрашивать – так ты себя ведешь! Я тут один готов за отношения бороться? Тебе они не нужны?

Я не смогла честно ответить ему на этот вопрос. Спросила другое:

– Ты уверен, что сможешь забыть об этом? Не упрекать?

Тоша дернул меня за руку так, что я села на кровать. Парень покраснел от эмоций, глаза блестели, как два фонаря:

– Знаешь, я злюсь! Я по-настоящему в бешенстве от твоего невинного вида, от того, что ты говоришь! Я думал, ты в слезах будешь умолять о прощении, а вместо этого ты сухо извиняешься и готова уйти?! Диктуешь, что я не должен упрекать тебя больше? Просто забыть? Подумаешь, какая мелочь!

– Вот о том я и говорю! – воскликнула я.

Я попыталась встать, но Антон рванул меня назад.

– Куда? Пользуешься тем, что я прикован к кровати? Имей хотя бы совесть договорить со мной до конца, не сбегая! – Парень так морщил нос, что я цепенела от глубины его ярости.

– Успокойся, я сижу, сижу. – Я попыталась расслабить хватку пальцев на руке. – Отпусти, я здесь.

Антона все еще трясло от злости, поэтому я начала говорить:

– Я не оправдываю себя, свои слова. Я просто с уважением отношусь к тебе и нашим трехлетним отношениям. Я готова понести ответственность…

– Замолчи! – пораженно замотал головой Антон. – Просто замолчи! Не говори больше ни слова.

Дверь в палату открылась:

– Завтрак! – громко объявила медсестра.

– Помоги мне поесть, левой рукой у меня выходит плохо, а тут такая жидкая каша, – недовольно, еще не отойдя от эмоций, попросил Антон.

– Хорошо, – я согласилась, потому что была благодарна за эту передышку.

Раздрай внутри рвал меня на части

Я помогла Антону справиться с кашей, метко замечая, скрывая иронию тихим голосом:

– Как же ты ел до этого без меня?

– Ужасно, – невозмутимо заявил парень. – Дай, пожалуйста, бутерброд.

Я протянула к его левой руке хлеб с маслом.

– А-а-а! – открыл он рот, чтобы я и дальше продолжала его кормить.

– Это же не ложка, не промахнешься. – Я просто положила кусок в его руку и встала. – Я пойду.

– Побудь еще немного, – поймал меня за край пижамных штанов парень.

– Меня мама снаружи ждет. – Я вырвала ткань из захвата, словно из клешни краба.

Мои ассоциации были не из приятных. Что это? Последствия аварии? Или следствие событий, которых не помню?

– Она не будет против, – уверенно противостоял мне Тоша.

Создавалось ощущение, что если бы он не был прикован к кровати, то просто вскочил бы на ноги и закрыл дверь в палату, не давая мне уйти.

– Мне не очень хорошо, – схитрила я. – Хочу отдохнуть.

И для достоверности потерла виски, поморщившись.

– Хорошо. – Рука Антона опустилась на кровать. Он серьезно попросил: – Даш, отвечай мне на сообщения…

– Антон, – обратилась я к нему полным именем, и его брови удивленно взлетели вверх.

– Не надо, – прервал он меня. – Ты больна, тебе в голову лезет всякая дрянь. Поправишься – поговорим.

Внутри меня свербело. Требовало, чтобы я покончила с этим здесь и сейчас.

Понадобилось набрать полную грудь воздуха, чтобы сказать:

– Антон, я… – начала я громко, и тут же парень подорвался с кровати, словно на мине, а потом заорал от боли.

– Твою мать, Даш! – зашипел он сквозь зубы.

В палату вбежали медсестры.

– Что случилось? Выйдите из палаты! – засуетились они вокруг молодого мужчины, и я тихо отступила назад.

Хорошо, не сейчас. Напишу все в сообщении…

Я вышла в коридор и тут же попала в руки мамы:

– Что там произошло? Вы ссорились? Я слышала крики.

– Ничего, – я не хотела обсуждать это с ней.

Мама взяла меня под руку и наклонилась, чтобы сказать:

– Антон очень винит себя в аварии. Не дави на него.

Винит? Себя? Что-то я не заметила…

Мне хотелось спросить другое: когда отпустят Макса? Все ли с ним хорошо?

Но спрашивать об этом у мамы бесполезно, это ее только разозлит.

Я еле дождалась, пока родительница уйдет, а вечером в палату заглянул отчим.

– Дашик, ты как? – с неловкой улыбкой поинтересовался он.

– Буду хорошо, когда вы мне расскажете все, что знаете, – без обиняков попросила я.

Владимир вмиг посерел.

– О чем ты хочешь знать? – Плечи мужчины опустились вниз, будто под тяжестью.

– Что случилось за это время? Почему мама вдруг ополчилась против Максима? – задала вопросы, которые терзали меня, словно стая голодных псов.

С отчимом мне не нужно было выгораживать маму. Они оба находились на тонкой связи, поэтому, уверена, сам Владимир прекрасно знал отношение к сыну. Конечно, раньше мама не особо любила задиру своей дочери, но потом в семье воцарился мир. Что изменилось?

– Ох, Дашка. Тут так все сплелось, я сам не могу поверить. – Отчим провел рукой по волосам, взъерошив их. – Недавно умер твой родной отец.

– Умер отец? – Я не помнила его, поэтому не испытала абсолютно никаких эмоций. Для меня это чуждое слово.

– Да. Твоя мама поехала на опознание, так как никого больше у того мужчины не осталось. Ей отдали его вещи, а там ключ от съемной квартиры. В ней твоя мама обнаружила альбом, где нашла фотографию…

Тут отчим встал и заходил по палате.

– Что за фотография?

Я все не могла взять в толк, как все это связано.

– На фото твой папа с беременной девушкой – еще до связи с твоей мамой. В этой девушке она кое-кого узнала.

– Кого?

– Мать Макса.

– Но откуда?

– Она видела фото с нашей свадьбы. Ты же знаешь, что Рита погибла в аварии, когда Максу было пять?

– Да.

– Ну вот твоя мама посмотрела год на другой стороне карточки и поняла, что ребенок в животе, скорее всего, Максим. Именно тогда она решилась, что сделает тест. А тут и Макс прилетел.

– И что показал тест?

– Тест показал, что он не мой сын по крови. Но я тебе сразу скажу, что для меня это значения не имеет. А вот для твоей мамы… – Тут отчим поднял голову к потолку, продолжив: – Особенно после вашей связи с ним – очень. Ты же понимаешь, о чем она подозревает?

– Что у нас с Максом один отец? – шепотом спросила я, невидящими глазами глядя вперед.

– Да, Даш. Как бы я ни хотел другого, похоже, так и есть.

Нет! Не может быть! Только не это!

Я мотала головой, отказываясь верить.

Нужно сделать еще один тест. Нас же можно проверить на родство? Пусть родной отец умер, но есть я, есть Макс! Мы тоже можем не гадать, а обратиться к науке!

Но теперь хотя бы ясно, почему мама готова голову разбить, тараня все на своем пути, лишь бы развести нас в разные стороны.

– Почему она молчала?

– Даш, я устал с ней спорить на эту тему. Она уперлась, считая, что если в Максе гены отца, то нет ему доверия.

– А мне есть? Во мне же тоже гены отца?!

– Здесь она говорит, что ее воспитание и гены перебили картину, а раз Рита была гулящая, то нашла коса на камень.

Днк-тест, один отец, Макс – отдельные вопросы вспыхивали болью в голове, виски заломило.

– Даш, тебе плохо?

– Голова болит, – шепнула я, морщась.

– Я позову врача! – Отчим вылетел из палаты, а я откинулась на подушку и подняла глаза к потолку, чувствуя отчаяние.

“Спокойной ночи, солнышко”, – пришло сообщение от Тоши, и я еле удержалась, чтобы не швырнуть телефон в стену.

– Теперь ты все знаешь, – сказала мама поутру. – Володю я отругала за самовольство, не нужно было тебя сейчас так волновать. Так что тема закрыта. Поправляйся, не трать нервы, Антону я тоже скажу, чтобы не приставал к тебе с серьезными разговорами, хорошо? А то вы после той ссоры в палате оба перенервничали.

Я волновалась совсем по другому поводу, но то, что Тоша не будет упорствовать, не могло не радовать. Надеюсь, он прислушается к словам мамы.

– Как Макс? – спросила я.

Мама стрельнула укоризненным взглядом.

– Тебя только он волнует? Скажу один раз, и больше не поднимай эту тему. Мы забрали заявление, все в порядке с ним.

– А как у него с отчимом? Он узнал о тесте? Как отреагировал? Где живет?

– Слишком много вопросов. Отдыхай! – завершила мама разговор и больше не давала вернуться к волнующей меня теме.

Хорошо, сама все выясню.

Десять дней до выписки я общалась с Антоном только по телефону, находясь в подавленном состоянии. Не ждала от него понимания, думала, что снова закатит сцены, но тот, на удивление, вел себя очень мудро.

По десять раз на дню я получала фото нашего счастливого прошлого, особенно начала отношений. Он пересылал мне сообщения, которые сохранил. Записывал аудио своих воспоминаний о наших самых сладких моментах.

Это не могло не тронуть меня, но я чувствовала себя под давлением.

– Такой прощающий и понимающий мужчина – редкость, Даша, – говорила в сотый раз мама.

А я смотрела на телефон, желая, чтобы сообщение пришло с совсем другого номера, хоть это и невозможно – он не знает новый номер.

Почему Макс меня не навестил? Не хочет видеть после такого?  Даже глазком?

Что произошло между нами перед аварией?

Знает ли он, где я сейчас и что произошло?

Домой я входила с огромным чувством надежды, что все примирились и живут счастливо вместе. Я была даже готова смириться  с тем, что он, возможно, мой кровный брат. Но дома Макса не было.

– Мам, Макс разговаривал с отчимом?

– Да.

– И?

– Что и? Все нормально. Он будет жить отдельно. Тебе не нужно интересоваться им.

Стена между нами становилась все выше.

Неужели одна я постоянно думаю о том, что нам надо сдать тест? Ему это не надо? Он не чувствует того же, что и я?

Тоша остался еще в больнице, а я все продолжала получать от него сообщения. Говорить нам с ним было тяжело, точнее – мне. Любую попытку прояснить отношения он заканчивал тут же, не давая развить.

– Какой милый! – восхищалась мама, когда курьер привез цветы. – Посмотри, сам еще в больнице, а тебя поздравляет с возвращением домой.

Отчим на все это взирал хмуро, но молча.

А я сосредоточилась на предстоящей защите диплом, подбадриваемая обещанием: если защищусь на отлично, то отчим снимет квартиру на год!

Целый год свободной жизни!

Неделя до защиты пролетела как один день, разбавляемая лишь сообщениями Антона и его подарками. Тот неприятный разговор с ним смывался из памяти, и меня все больше грызли сомнения.

Макс, неужели тебе все равно?

В душе и сердце царила настоящая неразбериха. В какой-то момент я призналась себе, что мне не хватает мотивации бросить Антона окончательно. Не хватает смелости поставить точку вопреки всем его попыткам. Нет сил противостоять.

Если для Макса все уже не имеет значения, почему я переживаю и мучаюсь?

С каждым днем все сильнее во мне зрела обида.

Прошло достаточно времени, чтобы он мог встретиться со мной! Подкараулить, найти телефон – да что угодно!

Дни утекали, и я все больше верила словам мамы:

– Вы с Антоном прошли это испытание на прочность, и теперь вас не разлучить.

Наверное, это судьба…

И вот, наконец, я получила ключи от квартиры! С этого момента я начну новую жизнь!

Прочь, Макс, из моей головы! Прочь, мама!

Я попробую заново все с Антоном…

У нас же получится?