Глава 12 · Новый секрет

Тошнота накатывала волнами, упрямыми и безошибочными. Я стояла перед зеркалом в ванной, опершись о холодную раковину, и смотрела на своё отражение. Бледное лицо, тени под глазами глубже, чем когда-либо. Но это было не от бессонницы. По крайней мере, не только от неё. Месяц задержки. Паническая покупка тестов в трёх разных аптеках. Две полоски на каждом. Может ошибка? Боже, пусть это будет ошибка.

Ребёнок. Дмитрия… От кого-же ещё?

В иной реальности, в той, что существовала два месяца назад, это было бы счастьем. Исполнением тайной, глубокой мечты иметь ещё одного ребёнка. Теперь же это чувство было похоже на падение в ледяную воду. Я была в ловушке. В двойной, нет, в тройной ловушке.

С одной стороны — Антон, чья паутина сжималась. Катя теперь проводила с Ниной больше времени, чем я, и неизменно «случайно» натыкалась на него. Дочь уже спрашивала, почему она не может погулять с папой, «ведь тётя Катя будет рядом».

Мои отказы делали меня монстром в её глазах. Дмитрий… Дмитрий отдалился. Наши разговоры стали сухими, деловыми. Он не упоминал Антона, не спрашивал о моём состоянии. Просто работа. Я видела в его взгляде тягостное недоумение и усталость. Он всё ещё не знал, кому верить, и это неведение разъедало его изнутри.

А теперь — это. Новая жизнь внутри меня. В самый неподходящий момент.

Я ещё не сказала ему. Боялась. Боялась, что он увидит в этом ещё один клубок проблем, ещё одну причину для сомнений. «А вдруг это ловушка? А вдруг ты пытаешься привязать меня?» — эти мысли, навеянные ядом сомнений, которые посеял Антон, крутились в голове.

Я вышла из ванной, прижимая ладонь к ещё плоскому животу. Что мне делать? Рожать? Одна? С двумя детьми на руках, с работой, с этим вечным страхом? Аборт? Мысль об этом вызывала физическую боль, волну отвращения к самой себе. Этот мой ребёнок. Он был невиновен, чтобы лишать его жизни. Моя ответственность.

Вечером, когда Нина уснула, раздался звонок в дверь. Не Дмитрий, он предупреждал бы. Я подошла к глазку, и сердце упало. Катя. И с ней Антон. Он стоял чуть сзади, склонив голову, с букетом жалких ромашек в руках.

Я открыла, не в силах придумать предлог для отказа.

— Привет, — Катя влетела внутрь, пахнущая вином и возбуждением. — Смотри, кого встретила! Он ждал тебя у входа, хотел отдать цветы и уйти, а я его уговорила подняться. Хотя бы на чай!

— Катя, я не в настроении, — попыталась я остановить её.

— Именно поэтому! Сидишь тут одна, киснешь. Надо общаться, мириться!

Антон молча протянул цветы. Его взгляд скользнул по моему лицу, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то острое. Будто он считывал мою бледность, мою подавленность.

— Спасибо, — пробормотала я, взяв цветы. — Но я правда устала.

— Мы на минуточку, — сказал Антон тихо. Его голос был таким же, как в день приезда — смиренным, надтреснутым. — Я хотел кое-что предложить. И попросить.

Мы сели на кухне. Я, как на иголках, Катя, развалившись на стуле, Антон, на краешке, положив руки на колени.

— Я встречался с юристом, — начал он. — И с психологом Нины, Марьяной Игоревной. Мы… то есть, я… разработал проект соглашения. О моих встречах с дочерью. Всё будет под строжайшим контролем. Только в присутствии Марьяны Игоревны или другого доверенного специалиста. Раз в две недели на два часа. Я обязуюсь не спрашивать Нину о тебе, не обсуждать прошлое. Ты будешь получать отчёт психолога после каждой встречи. Я готов подписать что угодно, даже отказ от дальнейших претензий на увеличение общения.

Он вытащил из внутреннего кармана куртки сложенный лист бумаги и осторожно положил его передо мной. Это был юридически безупречный документ. Всё было учтено. Все мои страхи, казалось, парированы. Даже моё право в любой момент расторгнуть соглашение без объяснения причин.

— Видишь? — воскликнула Катя. — Он же делает всё возможное! Он даже к твоей психологше ходил, представляешь? Она, кстати, сказала, что такой подход может быть очень полезен для Нины — завершить историю с отцом в безопасном формате.

Марьяна Игоревна? Она согласилась? Значит, и она… тоже поддалась его обаянию, или его жалости? Или просто действовала в рамках профессиональной этики, видя «раскаявшегося» отца? Неважно. Факт был налицо: последний человек, которому я доверяла профессионально, теперь был на его стороне.

— Я хочу начать с чистого листа, Света, — сказал Антон, и в его голосе зазвучала мольба. — Не для нас, для неё. Чтобы у неё в голове не было дыры в виде «папы-монстра». Чтобы был просто… папа, который ошибся, но который любит её и старается всё исправить.

Он был неотразим. И он знал это.

— Мне нужно подумать, — выдавила я, отодвигая от себя документ, будто он был отравлен.

— Конечно, — он немедленно согласился, покорно опустив глаза. — Любое твоё решение. Но… есть ещё одна просьба.

Он помолчал, делая вид, что подбирает слова.

— У меня проблемы с документами на машину. Нужно заехать в наш старый город, в ГИБДД. На один день. Я бы сам, но требуется присутствие обоих собственников… или нотариальная доверенность, которую нужно заверить там же. Я не прошу ехать со мной. Но если бы ты подписала доверенность… я съездил бы, решил вопросы и больше не беспокоил бы тебя этими пустяками.

Ловушка щёлкнула. Вот оно. Не деньги, не немедленный доступ к Нине. Доверенность. Документ, который давал бы ему право действовать от моего имени в определённых вопросах. Казалось бы, мелочь. Но это была первая ниточка контроля. Первый юридический крючок.

— Я не могу, — автоматически ответила я.

— Почему? — взорвалась Катя. — Он же не квартиру у тебя просит продать! Машину! Которую ты всё равно не используешь! Она у него ржавеет, а ему для работы нужна! Ты что, совсем озлобилась?

Антон положил руку на её локоть, останавливая.

— Кать, не надо. Она имеет право не доверять. Я всё понимаю. — Он взглянул на меня, и в его глазах снова появилась эта бездонная печаль.

— Просто знай, Света, что я не сдаюсь. Я буду ждать. Столько, сколько понадобится. Потому что вы, моя семья. Единственная, которая у меня есть.

Они ушли. Катя, с осуждением в каждом взгляде, Антон, с покорной осанкой мученика. Я осталась на кухне, перед двумя символами моего безвыходного положения: юридическим соглашением, от которого невозможно отказаться, не выглядевший чудовищем, и невысказанной новостью о беременности, которая привязывала меня к другому мужчине, теряющему веру.

Меня вырвало. Впервые за эту беременность. Я стояла на коленях перед унитазом, трясясь, и слёзы, наконец, хлынули. Не тихие, а надрывные, захлёбывающиеся. Я плакала от страха, от бессилия, от ярости. Он выигрывал. Без единого крика, без одного поднятого кулака. Он выигрывал, потому что играл по правилам мира, в котором я пыталась укрыться. По правилам законов, психологии и общественной морали.

И в этот момент отчаяния, в грохоте собственного сердца, я вдруг осознала кое-что. Его цель. Она не в Нине. Не во мне. В самом безвыходном положении, он хотел, чтобы я сдалась. Не под напором, а под тяжестью обстоятельств, давления близких, собственного одиночества и теперь ещё, новой, хрупкой жизни внутри. Он хотел, чтобы я вернулась к нему сама. Убеждённая, что другого выхода нет. Чтобы это был мой «осознанный выбор». Чтобы он снова мог владеть мной, но уже с моёго молчаливого согласия. Это была месть высшего порядка.

Я умылась, с силой провела полотенцем по лицу. В зеркале смотрела на меня не жертва. Нет. Смотрела женщина, загнанная в угол. А загнанное в угол животное опасно.

У меня не было выбора. Мне нужно действовать. Но как, если все пути, казалось, перекрыты? Если даже Дмитрий, моя последняя надежда на альянс, отступил в тень сомнений?

Я положила руку на живот. Там теплилась новая жизнь. Хрупкая, незапланированная, но уже любимая. Ради ребёнка. Ради Нины. Ради себя самой, которая прошла через ад, чтобы вырваться.

Я не могла подписать его бумаги. Не могла допустить его ближе. Но и оставаться в этой подвешенной состоянии, ожидая, когда он совершит следующий, уже неотразимый ход, — тоже.

Мне нужен был свой ход. Отчаянный, рискованный, возможно, глупый. Но ход. И я начала его обдумывать, пока по щекам высыхали следы слёз, а в груди разгорался холодный, ясный огонь решимости.