Глава 5 · «Монстры прошлого»

Кошмары начались через месяц. Тихие, поначалу почти незаметные. Нина просто начинала ворочаться во сне, издавать короткие, всхлипывающие звуки. Я просыпалась от её шепота в кромешной темноте: «Не надо… я не буду…» Сердце сжималось в ледяной комок. Я подходила, гладила её по спине, шептала успокаивающие слова, и она, не просыпаясь, затихала.

Но та ночь была другой.

Пронзительный, исступлённый крик разорвал тишину нашей маленькой квартиры. Не плач, а именно крик ужаса. Я сорвалась с кровати, ударившись коленом о тумбочку, и влетела в её комнату. Нина сидела на кровати, зажав уши ладонями, глаза были дико раскрыты, полные животного страха. Она билась головой о стену, тупо, ритмично, со страшным глухим стуком.

— Нина! Солнышко, остановись! Это я, мама!

Я попыталась обнять её, но она вырвалась, оттолкнула меня с силой, которой я в ней не предполагала.

— Уйди! Он придёт! Он здесь! Я видела! — она кричала, не узнавая меня, глядя сквозь меня в какой-то свой кошмар.

Паника, холодная и тошнотворная, захлестнула меня. Это было хуже, чем любой конфликт с Антоном. Видеть, как страдает твой ребёнок, и быть бессильной. Мои успокаивающие слова разбивались о стену её ужаса. Я пыталась удержать её, чтобы она не навредила себе, и чувствовала, как её маленькое тело бьётся в истерике, обливаясь холодным потом.

Мне было страшно. Я не знала, что делать. Вызывать скорую? Объяснять, что у дочери истерика? Они поднимут на уши всю систему, соцслужбы, полицию… Антон узнает. Найдёт. Мысль о нём в эту секунду была как удар током. Его нет здесь. Но он всё ещё здесь, в её голове.

Отчаяние сковало горло. Я просто сидела на полу рядом с её кроватью, пытаясь мягко, но настойчиво удерживать её, прижимая к себе, напевая обрывок колыбельной, которую пела ей в младенчестве. Голос мой срывался. Она постепенно выдыхалась, крик перешёл в глухие, разрывающие рыдания, а потом в тихую, бесконечную дрожь. Она прижалась ко мне, мокрая, беззащитная, и наконец узнала: «Мама… Мамочка, прости…»

— Ничего, ничего, родная, — шептала я, целуя её в макушку, в виски, в щёки, смахивая солёные слёзы.

— Это сон. Просто страшный сон. Его здесь нет. Он не найдёт нас. Я никогда его сюда не пущу.

Она уснула у меня на руках, изредка вздрагивая. Я же не сомкнула глаз до утра, держа её и глядя в потолок. Внутри бушевала буря из вины, страха и бессильной ярости. Я увезла её, но не увезла её страх.

Утром она была вялой, молчаливой, с синяками под глазами. Отвести её в сад я не могла. Сама я тоже была разбита, руки дрожали. Работа… Дмитрий. Я с ужасом вспомнила, что сегодня у нас должна быть важная сверка по квартальным отчётам. Позвонить и сказать, что не приду? Сказать почему? Придумать очередную ложь?

Я набрала его номер, уже представляя его холодный, разочарованный голос.

— Дмитрий, доброе утро, это Светлана… — моё собственное имя звучало хрипло.

— Светлана, что-то случилось? — он спросил сразу, без предисловий. В его голосе я услышала не раздражение, а настороженность.

— У меня… семейные обстоятельства. Дочь плохо себя чувствует. Я не смогу сегодня быть на работе. Я понимаю, что это срывает…

— Где вы? Дома? — перебил он.

— Да.

— Оставайтесь там. Никуда не ходите. Я буду через час.

Он положил трубку, не дав мне ничего возразить. Я сидела с телефоном в руке, ошеломлённая. Он не расспрашивал. Не требовал справку. Он просто сказал «оставайтесь». И сообщил, что едет, зачем он едет?

Ровно через час в дверь постучали. Я вздрогнула, подошла на цыпочках, посмотрела в глазок. Он, в обычной рубашке с расстёгнутым воротом и тёмной куртке, в руках, два бумажных стаканчика и небольшая картонная коробка.

Я открыла дверь, чувствуя себя нелепо в старом растянутом халате, с неубранными волосами и, наверное, дикими глазами.

— Я не один, — тихо сказал он, как бы предупреждая. И шагнул в сторону.

Из-за его спины показалась женщина лет пятидесяти, с добрым, умным лицом и мягкой улыбкой.

— Это Марьяна Игоревна, детский врач из центра, с которым мы сотрудничаем, — представил Дмитрий. Его взгляд скользнул по моему лицу, оценивающе, но не осуждающе.

— Светлана, вы выглядите уставшей. Принесли вам кофе. И пирожные для Нины.

Я молча пропустила их внутрь, в состоянии какого-то эмоционального ступора. Марьяна Игоревна, не снимая пальто, присела на корточки перед Ниной, которая сидела на краю дивана, закутанная в плед, и смотрела мультики почти без звука.

— Привет, Нина. Меня зовут Марьяна. Можно я посижу с тобой? Мы можем просто поговорить. Или порисовать.

Её голос был спокойным, как тёплая ванна. Нина неуверенно кивнула. Женщина жестом показала мне, что всё в порядке, и увела дочь в её комнату, прихватив коробку с карандашами, которую принесла с собой.

Я осталась на кухне с Дмитрием. Он поставил стаканчик с кофе передо мной, сел на стул напротив.

— Пейте. Выглядите так, будто вас через мясорубку пропустили.

Я взяла стаканчик, и тепло от него разлилось по закоченевшим пальцам.

— Я… я не знаю, что сказать. Как вы догадались?

— Я не догадался. Я увидел. Вчера вы на совещании были абсолютно белые, а когда шли мимо игровой зоны, где были дети, вы вздрогнули, как от выстрела. И сегодня в голосе была паника. — Он отхлебнул кофе.

— Я не психолог, но у меня есть дочь-подросток. После развода с женой у неё тоже были… эпизоды. Я знаю, как это выглядит со стороны.

Он говорил просто, без пафоса. Без попыток лезть в душу.

— Ей снился он, — вырвалось у меня против воли. Я закусила губу, но слова уже потекли, тихие и надтреснутые.

— Она кричала так, будто её режут. А я не могла ничего сделать. Я просто… не могла.

— Потому что это нельзя было сделать в одиночку, — сказал он твёрдо.

— Марьяна — лучшая в городе в вопросах детских травм. Она поможет. И вам тоже, если позволите.

Я смотрела на него через пар от кофе и чувствовала, как внутри что-то сдвигается. Не рушится, а наоборот, встаёт на место.

— Зачем вы это делаете? — спросила я шёпотом.

Он немного помолчал, разглядывая свой стакан.

— Потому что хороший сотрудник, который разрывается между работой и личной трагедией, — плохой сотрудник. Мне нужны ваши мозги и ваша сосредоточенность здесь, в отчётах, а не там, — он кивнул в сторону комнаты, где тихо разговаривали психолог и Нина.

— И потому что иногда людям просто нужно помочь. Без подвоха.

«Без подвоха». Эти слова были для меня как глоток чистого воздуха. Я поверила ему. Не знаю почему. Возможно, от безысходности. Возможно, потому, что в его глазах не было того хищного блеска, к которому я привыкла.

Через полчаса Марьяна Игоревна вышла. Нина шла рядом, держа её за руку, и в её глазах уже не было паники. Была усталость, но и какое-то облегчение.

— С Ниной всё будет хорошо, — мягко сказала психолог, обращаясь ко мне.

— Травма есть, но она живучая и очень любит маму. Это главное. Я оставлю вам свои контакты. Приходите ко мне на приём. Вместе. И, Светлана, — она положила руку мне на плечо, — вам тоже нужна помощь. Вы держите весь этот ужас в себе. Так нельзя.

Они ушли. Дмитрий на прощание лишь кивнул: «Отчёты подождут. Выздоравливайте обе».

Я осталась одна с дочерью. Нина подошла и обняла меня за талию, прижалась щекой.

— Мама, тётя Маша говорит, что папа не найдёт нас. И что если будет страшно, мы нарисуем монстра и закроем его в коробку. Правда интересно?

— Правда, — прошептала я, гладя её волосы. В горле стоял ком.

Но мы ошибались.