Глава 9 · Нине нужен отец?

Время остановилось. Я стояла над этим согбенным, рыдающим человеком, и мой мозг отказывался соединить его с тем Антоном, которого знал. Тот никогда не плакал. Этот же выглядел как тень, как пустая оболочка, разбитая о какие-то неведомые мне скалы.

— Встань, — прошептала я, и голос мой прозвучал хрипло, незнакомо. — Встань немедленно. Ты меня слышишь?

Но он не вставал. Он просто схватил мою руку и прижал свою мокрую от слёз щеку к костяшкам. Его прикосновение обожгло, как раскалённое железо.

— Я всё понял, Света. Всё! Я был животным. Монстром. Я проходил терапию, все эти месяцы… Я не пил. Я читал книги. Я понимаю, что натворил. Просто… дай мне шанс увидеть её. Услышать тебя. Я не прошу вернуться.

Его слова лились потоком, отрепетированные или искренние, я не могла понять. Они были полны той самой психологической терминологии, которую я слышала у Марьяны Игоревны. «Травма», «осознание», «ответственность». Это было жутко. Как если бы зомби заговорил на языке живых.

Из подъезда вышла соседка, баба Таня, с сумкой-тележкой. Она увидела нас и замерла, глаза округлились.

— Ой, мать честная! Муженёк-то твой? Что случилось-то?

Антон, не отпуская моей руки, повернул к ней своё искажённое страданием лицо.

— Я… я её бывший. Я приехал прощения просить. За всё дурное.

— Да встань ты, милок, с колен-то, — засуетилась баба Таня.

— Народ смотрит. Ну, бывает, ошибаются мужики. Главное — сознался, повинился.

Её слова были гвоздём в крышку моего гроба. «Бывает». «Сознался». Он уже выигрывал, даже не встав с асфальта.

— Антон, отпусти мою руку, — сказала я с ледяной чёткостью, которую нашла где-то в самых глубинах шока.

— Мы не будем говорить здесь.

Он послушно разжал пальцы. Его глаза, полные мольбы, не отрывались от лица. Он встал, пошатываясь, вытер лицо рукавом. Выглядел жалко, несчастно, безоружно.

— Можно… можно я хоть на минутку? Только воды попить. Я в дороге, с самого утра…

Отказать было невозможно. На глазах у бабы Тани, которая смотрела на меня уже с немым укором («Ну и каменная же ты, женщина!»). Я молча кивнула и повернулась к подъезду. Моя спина горела под его взглядом. Я чувствовала, как он идёт за мной в двух шагах, тихо, покорно. Как побитая собака.

В квартире он остановился на пороге, оглядев наше скромное жилище с каким-то благоговейным ужасом.

— Ты здесь… одна всё?

— Да.

— Тяжело было?

— Справляюсь.

Я налила ему стакан воды в кухне, сама оставаясь у стойки, как часовой. Он пил маленькими глотками, его руки всё ещё дрожали.

— Нина… как она?

— Хорошо. У неё всё хорошо.

— Она… она меня вспоминает?

В его голосе прозвучала такая боль, такая надрывная надежда, что я снова почувствовала укол сомнения. А если он и правда изменился? Если терапия, страдания, одиночество сломали в нём того монстра? Но тут же, как вспышка, перед глазами встал образ — его холодные глаза над моей горящей щеке от его удара. «Сама в шкаф врезалась», слова друзьям, хотя все понимали, что он врёт.

— Она помнит то, что должна помнить, — холодно ответила я.

Он вздрогнул, как от удара, и поставил стакан.

— Я заслужил это. Я знаю. Я… я видел психолога. Говорил, что хочу понять, почему я так… почему я причинял боль тем, кого любил больше всего.

Он снова использовал это слово. «Любил». Оно висело в воздухе ядовитым газом.

— Зачем ты приехал, Антон? Чего ты хочешь? Денег? Квартира тёти продана, деньги потрачены.

Он с искренним, как мне показалось, ужасом покачал головой.

— Боже упаси! Ничего материального. Только… возможность. Возможность быть рядом. Как друг. Как отец. Хотя бы издалека. Получать фотографии. Раз в месяц звонить. Я подпишу любые бумаги, любые! Откажусь от всех прав, только дай мне шанс…

Он говорил так убедительно. Его глаза, эти серые, всегда такие холодные глаза, сейчас были полны слёз и отчаяния. Он был идеальной картинкой раскаявшегося грешника. И это пугало больше всего. Потому что я знала этого актёра.

В этот момент в дверь постучали. Три чётких, знакомых удара. Дмитрий. Я забыла, что он обещал занести отчёт, который мы не успели закончить.

Мои ноги стали ватными. Ад разворачивался по всем фронтам.

Я открыла. Дмитрий стоял с папкой в руках. Его взгляд скользнул по моему лицу (я, наверное, была белая как полотно), потом перешёл вглубь квартиры, где в дверном проёме кухни замер Антон.

— Я не одна, — глупо проговорила я.

— Я вижу, — спокойно сказал Дмитрий. Его лицо стало непроницаемой маской начальника. — Мы можем поговорить позже.

— Нет, нет, заходи! — неожиданно оживился Антон. Он вышел в прихожую, вытирая ладонью остатки слёз, и протянул руку Дмитрию.

— Антон. Бывший муж Светы. Просто… приехал извиниться перед ней.

Дмитрий медленно, оценивающе пожал протянутую руку.

— Дмитрий. Коллега Светланы.

— Очень приятно. Я… я просто не знал, к кому обратиться. Она ведь одна здесь. Спасибо, что помогаете ей. Как коллега, — Антон сделал ударение на последнем слове, но в его тоне не было ревности. Была покорная благодарность.

Он смотрел на Дмитрия как на старшего брата.

— Я ухожу уже, не хочу ей мешать. Света… подумай, пожалуйста. Я остановился в гостинице Восток. Вот мой новый номер. — Он достал из кармана смятый визитный листок и бережно положил его на тумбочку в прихожей.

— Позвони, если… если хотя бы Нина захочет со мной поговорить. Хоть раз.

Он кивнул нам обоим, смиренный, разбитый, и вышел в подъезд. Дверь закрылась с тихим щелчком.

В квартире повисла тяжёлая, гробовая тишина. Я стояла, глядя на дверь, и всё моё тело била мелкая дрожь.

— Кто это был, мама?

Я обернулась. Нина стояла в проходе в свою комнату в пижамке. Она слышала. Потирая сонные глазки она даже не догадывалась, что тут был её отец.

— Это… один знакомый, — сказала я, но мой голос её не обманул.

— Это не папа? — тихо спросила она.

Я не смогла ответить. Дмитрий первым пришёл в себя.

— Привет, Нина. Иди, я тебе через минуту новую книжку принесу, которую обещал. Хорошая, про космических котов.

Она недоверчиво посмотрела на него, потом на меня, и молча поплелась обратно.

Дмитрий подошёл ко мне, взял за плечи. Его пальцы были твёрдыми и тёплыми.

— Светлана. Дыши. Что случилось?

— Он… Он приехал, — выдохнула я, и дрожь прорвалась наружу. — Он говорит, что изменился. Что кается.

Дмитрий смотрел на меня, его взгляд был тщательно аналитическим.

— И ты веришь?

— Нет! — вырвалось у меня. — Нет, я не верю. Я его знаю. Это игра. Но… но он так убедителен. И соседи уже видели. И Нина… она уже не боится. Она спрашивает.

— Хочешь, я съезжу в эту гостиницу? Поговорю с ним?

Я покачала головой.

— Это ничего не даст. Он будет идеальным. Он будет читать книжки по психологии и появлятся в нашей жизни.

Я рассказала ему, что сказал Антон. Про терапию, про отказ от прав, про «возможность быть рядом». Дмитрий слушал, не перебивая, его лицо становилось всё суровее.

— Это ловушка, — сказал он наконец. — Но очень умная. Он не лезет напролом. Он просит прощения. Играет на жалости. На социальном давлении. «Как ты можешь отказать раскаявшемуся отцу?» — будут говорить все.

— Что мне делать? — спросила я, и в голосе моём снова зазвучала та самая беспомощность, от которой, казалось, я избавилась.

— Ничего, — твёрдо сказал Дмитрий. — Абсолютно ничего. Не звони. Не отвечай. Не впускай. У него нет прав. Юридически он — никто. Особенно после отказа в суде. Ты сильнее. Помни об этом.

Он обнял меня, и я прижалась к его груди, слушая ровный стук его сердца. Это был мой якорь. Мой единственный оплот в этой внезапно наступившей буре.

Но когда он ушёл, и Нина уснула, я осталась одна в темноте. И образ Антона на коленях, его надтреснутый голос, его дрожащие руки, всё это крутилось перед глазами. Это была та же жестокость, просто обёрнутая в новую, более изощрённую упаковку. Может Нине нужен отец?