Глава 8 · Лед треснул

Последние три месяца были похожи на сон. Тот редкий, светлый сон, в котором просто дышится легко. Нина выбрала для своей комнаты обои не с блёстками (к счастью, таких в магазине не оказалось), а с летающими единорогами на сиреневом фоне. Мы вдвоём клеили их, перепачкавшись клеем и смеясь до слёз. Я купила диван, на который можно было прыгать, и кресло-мешок, в котором можно было зарыться с головой. Это был наш остров.

Дмитрий стал частью этого острова. Тихой, ненавязчивой, но очень прочной. Он не ночевал у нас каждую ночь, мы оба понимали, что Нина нуждается в стабильности, а не в новых потрясениях. Но он приходил на ужины. Готовил на моей крошечной кухне какую-нибудь пасту, спокойно возился у плиты, а я нарезала салат, и мы рассказывали друг другу о дне. Нина называла его «дядя Дима» и таскала ему свои рисунки на оценку. Он оценивал серьёзно: «У этого динозавра отличная стратегическая позиция» или «Этот принцессопёс, кажется, обладает высоким интеллектом».

На работе мы были строго профессиональны. Ни намёка, ни случайного прикосновения. Но иногда наши взгляды встречались через стеклянную стену его кабинета, и в его глазах я видела того самого человека с дивана в московском люксе. И мне становилось тепло и чуть-чуть страшно от этой теплоты.

Я начала думать о словах «будущее» без оговорок. О том, чтобы однажды услышать от него что-то большее, чем «завтра на совещании в десять». Иногда, засыпая, я ловила себя на мысли, что представляю, как мы все вместе я, он, Нина, едем на море. Или просто идём в парк, уже как семья. Эти мысли были опасными. Я была готова сделать всё ради дочери, даже отказатся от своего счастья.

Именно в этот момент, когда я впервые за долгие годы позволила себе ослабить хватку, внутренняя тревога, моя верная спутница, начала шептать. Сначала шёпот был едва слышен. Просто ощущение, что что-то идёт «слишком хорошо». Что так не бывает. Что за такую идиллию рано или поздно придётся заплатить.

Потом появились «звоночки». Мелкие, бытовые. Однажды, возвращаясь из сада с Ниной, я увидела у подъезда чужую машину того же цвета и модели, что была у Антона. Я замерла, вцепившись в руку дочери, сердце выскакивало из груди. Из машины вышел незнакомый мужчина и пошёл в соседний подъезд. Я простояла на месте ещё пять минут, пока дыхание не выровнялось.

Другой раз на домашний номер позвонил какой-то мужчина и, услышав мой голос, бросил трубку. «Случайный набор», — убедила я себя, хотя знала, что наш номер не из лёгких для случайного набора.

Я проверила все социальные сети, сменила пароли, ещё раз убедилась, что в открытом доступе нет наших новых фото или упоминаний города. Всё было чисто. Паранойя, говорила я себе. Обычная паранойя человека, который слишком долго жил в страхе. Прошлое отпустило. Антон, получив развод через моего адвоката (я даже не присутствовала на заседании), исчез. Я знала это точно. Он не пытался связаться, не писал, не звонил.

«Он сдался», — шептала мне моя новая, зарождающаяся уверенность. «Он не сдаётся. Он ждёт», — парировал старый, знакомый страх.

Дмитрий замечал эти мои моменты отрешенности, внезапной бледности.

— Опять? — спрашивал он просто, когда я замирала, услышав громкий стук на улице.

— Да. Глупости. Просто нервы.

— Нервам нужен отдых. Давай в выходные куда-нибудь съездим. За город, на природу.

Я кивала, зная, что никуда не поеду. Выезжать за пределы знакомых маршрутов казалось предательством по отношению к нашей безопасности.

Однажды вечером, когда Дмитрий читал Нине книжку, я стояла на кухне и смотрела на них в дверной проём. Картина была настолько идеальной, что в груди заныла острая, сладкая боль. Я хотела, чтобы это длилось вечно. Чтобы этот мужчина, спокойный и надёжный, стал частью нашей жизни навсегда. Чтобы Нина росла, зная, что есть на кого опереться. Чтобы я могла, наконец, выдохнуть.

И в этот самый момент, глядя на свет полосой падающий из гостиной, я впервые ясно подумала: «Я хочу за него замуж». Мысль была такой чужой, такой смелой, что я вздрогнула сама от себя. Брак? После того ада? Да. Но только этот. Только с ним. Тот, в котором будут равные голоса, уважение и вот это тихое, повседневное счастье у плиты.

Я мечтала. Это было моей главной ошибкой. Я позволила себе помечтать о будущем, как будто прошлое окончательно умерло и превратилось в пепел. Как будто призраки не умеют ждать своего часа в самых тёмных углах.

В ночь перед тем днём мне приснился сон. Я стояла на краю чистейшего, прозрачного озера. Вода была такой спокойной, что отражала небо без единой морщинки. Нина и Дмитрий были на другом берегу и махали мне, смеясь. Я хотела пойти к ним, но не могла сдвинуться с места.

Я посмотрела вниз и увидела, что стою не на земле, а на тонком, прозрачном льду. И сквозь лёд, на самой глубине, неподвижно, глядя на меня пустыми глазами, лежал Антон. Он не пытался вырваться. Он просто смотрел. И ждал, когда лёд треснет.

Я проснулась в холодном поту, с криком, зажатым в горле. Рядом, в своей комнате, мирно посапывала Нина. Я встала, подошла к окну, обняла себя за плечи. Это был просто сон. Плод уставшей психики. Ничего больше.

Утром, когда Дмитрий заехал за нами, чтобы отвезти Нину в сад, а меня — на работу, я была натянута как струна.

— Плохо спала? — спросил он, переключая скорость.

— Да. Приснилась ерунда.

— Расскажешь?

— Не стоит. Просто глупый сон.

Солнце светило ярко, город жил своей обычной жизнью. Я смотрела на профиль Дмитрия, на его уверенные руки на руле, и старалась впитать это ощущение безопасности. Оно было реальным. Осязаемым. Лёд под ногами был толстым и прочным. Это я знала.

Мы подъехали к моему дому после работы. Я вышла из машины, наклонилась к открытому окну.

— Спасибо. Завтра увидимся.

— Света, — он позвал меня, и в его голосе была какая-то нехарактерная неуверенность. — Ты точно в порядке?

— Абсолютно, — я улыбнулась, и улыбка получилась почти естественной.

— Всё хорошо.

Он кивнул, не до конца убеждённый, и уехал. Я повернулась и пошла к подъезду, роясь в сумке в поисках ключей. Воздух был тёплым, пахло сиренью из ближайшего сквера, идиллия.

Я подняла голову, чтобы проверить номер дома из привычного паранойяльного ритуала, и моё сердце остановилось.

На лавочке у нашего подъезда, в странной, неестественно смиренной позе, сидел человек. Он был в простых джинсах и потёртой ветровке, его плечи были ссутулены, а руки висели между колен. Он смотрел в землю. Но я узнала бы эту посадку головы, этот контур спины из тысячи других.

Мир сузился до точки. Звуки — шум машин, детский смех, щебет птиц — ушли в немое кино. Осталось только гулкое биение крови в ушах и эта фигура на лавочке. Он почувствовал мой взгляд и медленно поднял голову.

Антон.

Но не тот Антон, которого я боялась. Не холодный, уверенный в своей силе хищник. Передо мной был измождённый, постаревший мужчина с глубокими тенями под глазами и трясущимися руками. Его взгляд, когда он встретился с моим, был полон такого отчаяния, такой беспомощной муки, что на секунду мне показалось — я ошиблась. Это не он.

Он встал, сделал шаг ко мне, и его ноги, казалось, едва держали его.

— Свет… — его голос сорвался, стал сиплым, чужим. — Светик… прости. Ради Бога. Я больше не могу без вас.

Он упал передо мной на колени, прямо на асфальт, и схватился за полу моего пальто. И разрыдался. Громко, по-детски, некрасиво.

Я стояла над ним, окаменевшая, с ключами, впившимися в ладонь до боли. Идиллия кончилась. Лёд под ногами издал первый, оглушительно громкий треск.