Эпилог

Эпилог

Прошло полтора года.

Санторини цвёл белизной своих домов и закатным золотом скал. Солнце, прежде беспощадное, теперь касалось кожи мягко — будто ласковая рука, будто прикосновения Майкла после шторма, в котором я любила плавать едва ли не сильнее, чем купаться в его нежности.

Волны снизу вспенивались о каменные террасы, где виноградные лозы цеплялись за каждую балку, за каждый выступ, стараясь удержаться, как и я когда-то — за себя, за него, за нас.

Мы сняли дом, утопающий в зелени, как будто он рос здесь с античных времён. В саду, над патио, нависала глициния — её фиолетовые кисти трепетали от лёгкого ветра. Белый стол, тонкий запах розмарина, бокалы с холодным вином и он — рядом, босиком, в белой льняной рубашке, чуть расстёгнутой на груди.

Я улыбнулась и повернулась к нему, глядя на мужчину, которому когда-то не доверяла ни на мгновение, а теперь доверяла самое хрупкое.

— Возьми его на руки, — тихо сказала я.

Он чуть нахмурился, не сразу, осторожно принял младенца из моих рук. Его движения были непривычно бережными, и в этот момент лицо Майкла изменилось — жесткость исчезла, будто кто-то выключил свет или зажёг свечу. Его взгляд стал глубже. Мягче. Раньше его могла видеть таким только я.

— Ты держишь его, как будто он твой, — прошептала я.

Он посмотрел на меня. И не ответил. Только чуть кивнул, а во взгляде было слишком многое — слишком настоящее, слишком опасное.

Сердце предательски ёкнуло.

— Может, когда-нибудь, — сказал он наконец. — Если ты захочешь.

Прежде чем я успела ответить, позади щёлкнул затвор камеры.

— Вы серьёзно? Даже здесь, на отдыхе? — в голосе Майкла была смесь недоверия и раздражения.

— Фотографии не спрашивают о месте. — Голос Дреа звучал весело. Она шагнула на патио, вся в лёгком, как дым, платье цвета лаванды. На плече у неё висела камера, волосы были заплетены в небрежную косу, а на лице — та самая сосредоточенность, которую я узнала бы в любой точке мира. — Верни уже моего сына, Майкл. Он так скоро от меня отвыкнет.

Она протянула руки, и Майкл нехотя отдал ей малыша, погладив его по тёплой макушке. Рядом появился Адам — высокий, светловолосый, с кожей, обожжённой солнцем. Он был воплощением спокойствия: в одной руке — стакан сока, в другой — терпеливое участие.

Он поцеловал Дреа в плечо, и она, чуть прищурившись от удовольствия, взяла стакан и сказала:

— Тебе идёт быть отцом, Майкл.

Я поперхнулась смехом:

— О нет! Мы с ним только поженились! Дай нам насладиться друг другом хотя бы один сезон. К тому же... ты видела новую конструкцию в моей комнате?

Дреа рассмеялась, качая Лиама на руках.

— Детям не объяснишь, что ваш медовый месяц длится 24 на 7.

Адам с интересом поднял бровь:

— О чём это вы?

Мы с Майклом переглянулись, и мне захотелось снова — как раньше — спрятаться в нём, раствориться. Он склонился ко мне, и наш поцелуй был таким, каким должен быть закат: медленным, тёплым, неминуемым.

Солнце опускалось за горизонт, краснея и золотясь, и мир на мгновение замер, словно сделав глубокий вдох.

В воздухе был аромат глицинии, винограда, нагретого камня. И — аромат счастья. Он не имеет названия. Его не опишешь. Его просто чувствуешь… в ладони любимого, в колебании ресниц над твоей щекой, в смехе друзей на фоне моря, в младенческом сопении, уткнувшемся в плечо.

Мир не стал идеальным. Но он стал нашим. И в этом — всё только начиналось, потому что я сделала самый верный выбор за всю свою жизнь…