Глава 19
Я, вообще-то, парень ни разу не терпеливый, и темперамент не меняется с течением времени. Зато острые углы сглаживаются из-за разных обстоятельств жизненных. Например, в засаде мне сидеть — привычное дело.
Позабытое, конечно, но привычное. Руки, как говорится, помнят…
Разглядываю эти самые руки, рассеянно почесываю сбитые костяшки, потом пялюсь в очередной раз на изрядно побитую морду в зеркало заднего вида… Да уж… Вид, конечно, не для первой встречи после разлуки… Недолгой, но все же.
Хотя, с другой стороны, Эвита меня только с битой рожей и видела… Может в нормальном виде и не узнать, а так хоть какие-то шансы…
Так, стоп, Коник, как обзывает меня Мася постоянно… Стоп. Что значит «какие-то шансы»?
Не какие-то! Охеренные! Охеренные у меня шансы! И не шансы даже, а полная, мать его, уверенность в том, что все будет хорошо!
В родных березках она от меня не убежит. Пока сам не отпущу. Вот. А отпускать я ее не планирую… Не для того ловил.
Аутотренинг прерывает здравая мысль, что еще нихера не поймал. И что вообще-то моя Эвита — чужая невеста, как поет какой-то сладкоголосый мужик из времен моего детства… Так что пока рано думать о том, что не отпущу. Надо поймать для начала.
Закуриваю, наплевав на ограничения и на то, что, вроде как, бросаю периодически. Попробуй тут бросить, когда такое…
И успеваю сделать один вдох, как во дворике, самом обычном, кстати, нихера не элитном, хотя и недалеко от центра столицы, намечается шевеление.
Вползает здоровенная иностранная дура, не удивлюсь, если еще и бронированная. Ну а что? Я, хоть и не Бурин, но по фамилиям и первым цифрам паспорта умею наводить справки. Этот адвокат, сын олигарха, судя по всему — параноик со стажем. Живет в охраняемой зоне, такой, что даже спутники, наверно, не пролетают сверху, чего уж говорить о том, что внизу происходит.
Ездит на бронированном дерьме, с двумя охранниками. Вход в офис по персональным пропускам. Пиздец, важная персона.
То ли слишком много пафоса, то ли я чего-то не знаю.
У меня тачка тонированная, к тому же правила засады помню, так что обзор — отличный, а вот я — невидимка.
Наблюдаю с расстояния пятидесяти метров высадку белокурого десанта в московский хрущевский дворик.
Сердце бьет два раза сильно, а потом замирает. Впиваюсь взглядом в высокую тонкую фигурку, выскочившую из недр черного монстра.
Эвита… Она хороша. Даже на расстоянии.
Стройная, волосы короткие — облаком, в каком-то охерительном мини, от которого скулы слюной сводит и зубы ноют все разом просто от одной тупой мысли, как она сейчас в таком виде сидела рядом с этим вот здоровенным мужиком, что стоит рядом возле подъезда. И смотрит на нее. Взгляд его — даже отсюда видать — мерзкий. Жадный. Похотливый. Ну еще бы, рядом королева стоит!
И осанка у нее — королевская. Как раньше не замечал? Или замечал, но не придавал значения? Плохо быть с бодуна, вот что я вам скажу. Теряется резкость восприятия мира. Она рядом со мной была в Аргентине, в штанах безразмерных и майке страшной… А потом еще и в шляпе — тоже не сильно красивой. Ну и, к тому же, мы все время бегали там, некогда было приглядываться…
У Родриго на асадо она, конечно, была пиздецки хороша, в этом пестром не-пойми-в-чем. Но я тогда слюнями, помнится, захлебывался, да ревностью давился, так что тоже не рассмотрел…
А ночью… Ночью я больше на осязание налегал. Вкус, запах, звуки…
От одних воспоминаний все внутри напрягается, приходится поправлять и угоманивать стояк.
Не сильно я, похоже, от ее женишка отличаюсь. Такой же озабоченный кретин, в мозгах уже разложивший во всех позах и поимевший свою белокурую красотку…
Она стоит, ровненько так, не дергается, не улыбается, слушает, чуть приподняв подбородок, потому что мужик выше ее на голову. Вообще, здоровенный на редкость лоб. Смазливый, бабы любят таких…
А она, интересно? Любит?
Если любит, какого хера тогда в Аргентине…
Душу приступ ярости холодным трезвым расчетом. Спрошу. Это у нее спрошу обязательно.
И не только это. Вообще… Спрошу. Разъясню ситуацию.
Парочка у подъезда, похоже, ссорится, потому что Эвита в какой-то момент резко разворачивается и идет к дверям.
Громила ее перехватывает за руку, дергает на себя, что-то коротко говорит и… И целует! Целует, сука такая, в губы мою Эвиту!
Я в это мгновение разве что оплетку руля грызть могу. И собираюсь именно этим заняться, если… Если Эвита ему ответит. Если обнимет… Тогда, похоже, только руль мне и останется…
Но Эвита толкает его, а затем жестко бьет по коленной чашечке, заставляя согнуться.
Что-то отрывисто говорит, разворачивается и гордо уходит прочь в подъезд.
Из машины выскакивают два лба, начинают суетиться вокруг своего хозяина, пока тот кроет их отборным матом.
Я слушаю его полный боли голос, наблюдаю, как хромает к машине, по пути набирая что-то на телефоне, и лицо мое растягивает довольная улыбка. Не любит его Эвита моя, ангелочек фальшивый мой, не любит… И злится. Наверно, мечтает избавиться?
Ох, я в этом помогу…
Монстрятина уезжает, а я выкурив для храбрости еще сигаретку, бодро топаю в сторону подъезда.
Что буду говорить, как буду попадать в дом, вообще не думаю.
Попаду, не привыкать.
И сказать что, найду, на язык никогда не жаловался… Во всех смыслах этого слова.
Главное, чтоб впустила.
И одна была.
Перед дверью я контрольно выдыхаю, успокаивая дико бьющееся сердце.
Где-то на подсознании давится паническая мысль, что раньше как-то такого не было… И вообще… Но я про это старательно не думаю.
Провожу чуть дрожащими пальцами по растрепавшимся лохмам, и твердо жму звонок на двери.
Нахально подмигиваю в глазок.
И понимающе скалюсь настороженной и, наверно, даже оторопелой тишине за дверью.
Ну что, Эвита, не ожидала? Открывай давай. Говорить будем.
В моей парадигме нет даже варианта, что она может не открыть дверь. Не такая она девушка, чтоб тупо спрятаться за стенкой и сделать вид, что ее нет.
И, когда щелкает замок, я только удовлетворенно киваю.
Эвита стоит на пороге, все в том же мини-платье, которое я потом обязательно сожгу, нахуй, торжественно, прямо во дворе ее дома, потому что нельзя такие платья носить, когда у бабы такие ноги. Это — контрольный выстрел в голову любому встречному мужику. Оторваться же нереально!
У меня взгляд скользит именно так: ступни, босые, красивые пальчики, ноги, ноги, ноги… светлая ткань платья. Острые ключицы в квадратном вырезе, тонкая шея, изящный подбородок, пухлые губы. Глаза. Торкает, словно электричеством бьет.
— Привет, Эвита, — разбойно хрипит голос, а ноги сами делают шаг вперед, за порог, принуждая хозяйку отступить.
— Что ты здесь?.. — облизывает губы, взгляд на них опять прилипает, не оторвать, — как ты?..
— А сама как думаешь?
Еще шаг, она — синхронно — от меня, глаза настороженные, даже напуганные… Дверь закрывается с грохотом, которого не слышим ни я, ни она.
Крохотная прихожая, большой проем без двери, ведущий в комнату.
Эвита отступает туда, не сводя с меня напряженного взгляда. И я, как привязанный, следом. И тоже не могу остановиться, перестать смотреть, жрать ее глазами. Так много хочется сказать, так много!
Какого хера, хочется спросить, какого хера ты меня там бросила? Почему не рассказала? Я бы помог. Я бы однозначно вписался, помог! Неужели, настолько не понравился? Неужели… И что это за мужик? Какой жених? Зачем жених? Ты же со мной спала! Зачем спала? Хотела ведь! Сама за руку взяла!
Море вопросов, короче говоря.
И я их хочу задать…
Но не могу.
Эвита сглатывает. Я ошалело слежу за движением ее горла, и, наверно, взгляд у меня настолько плотоядный, что она невольно прикрывает шею ладонью. Смотрит испуганно, раскрывает губы…
Я делаю широкий шаг, за локти дергаю ее на себя и впечатываюсь в этот вкусный рот жадным поцелуем.
Мне это сейчас необходимо просто.
Ее губы пахнут тропическими фруктами, а в голову бьет дурман горячего лета Аргентины. Сочная зелень, соленый океан, обжигающая кожа под пальцами. Она растерянно стонет мне в рот, но не противится, хотя могла бы.
Если я все правильно про нее понял, то вопрос насилия стоять не может. Эвита будет делать только то, что хочется ей, и никак иначе.
И потому ее нерешительно отвечающий поцелуй — просто невероятный кайф для моей больной от ярости, ревности и непонимания башки. По крайней мере, в одном можно быть уверенным — она меня хочет. И тогда хотела, в Аргентине, и сейчас… Тоже.
А уж как я-то ее хочу! Блять, сейчас даже покажу, как!
Руки уже решительней и жестче сжимаются на предплечьях, переползают на спину, втискивая в себя все сильнее и сильнее, так, что нам обоим невозможно дышать. Но мне, собственно, оно и не требуется, и без того хватает жизненной энергии, Эвита — ее живой источник.
И я ее пью. Жадно и взахлеб. А она, в ответ, выпивает, высушивает меня. Мы не можем оторваться друг от друга! Вернее, я не могу и ей не позволяю.
Целую, целую, кусаю губы, податливо раскрывающиеся под моим напором, пока не начинает кружиться голова. Приходит понимание, что еще чуть-чуть — и упаду. Вместе с ней.
Хорошо бы сразу на кровать.
Отрываюсь от нее, смотрю в запрокинутое бледное лицо с полуприкрытыми глазами. Красивая. Это же пиздец просто. Вынос мозга для меня!
— Эва… Сними это блядское платье, — голос за время нашего поцелуя не перестает быть менее разбойным, кажется, даже наоборот, еще понижается, еще сильнее хрипит, и со стороны звучу, наверняка, словно тролль из-под моста, уговаривающий случайно упавшую к нему в объятия девушку раздеться.
Эвита, по крайней мере, очень отыгрывает роль, потому что хлопает ресницами, не собираясь возвращаться в реальность…
Ну и отлично. Сам тогда.
Задираю платье, шиплю раздраженно сквозь зубы, потому что под платьем — телесного цвета микроскопические трусики. Выглядят так, словно их там, блять, нет!
Пальцы, грубые и жесткие, сразу в нее — и все-о-о-о… Ее выгибает, глаза закатываются, и меня — с ней синхронно.
— Мокрая, надо же… — блять, моим голосом пугать усталых путников в темном переулке! Но ей, похоже, нравится…
Эвита раздвигает ноги и даже чуть-чуть насаживается на мои пальцы. А затем внезапно распахивает свои огромные глаза, которые, оказывается, при таком освещении — глубокие синие, словно озера в Канаде, не к этой ситуации будь помянута… Но реально такие.
Раскрывает натертые губы, кладет пальцы мне на щеку, аккуратно гладит по ссадине на скуле… И облизывается. Вполне расчетливо. Знает, что сейчас будет. И хочет этого.
Приглашает.
А мне, как бы, особого приглашения не требуется. Я и так, как пионер, которых не застал, всегда готов.
Резко, с хлюпом, вынимаю из нее пальцы и провожу ими по губам.
— Оближи, Эвита.
Ее явно прет от моего голоса. И моего тона. В нашу первую ночь мы были двумя стихиями, безумными и жадными. Искали друг в друге опору и утешение. Но сейчас мы играем в другую игру. И роли у нас другие.
Я — ее нашел. Догнал.
Она — моя добыча.
И, судя по обильной смазке, кого из нас эта ролевуха прет сильнее — большой вопрос.
Не сводя с нее внимательного взгляда, провожу обеими руками по стройной фигуре вниз — а потом, так же синхронно вверх, стягивая свободное платье через голову. И выдыхая от восхищения, потому что под ним — те самые трусики и такой же гладкий тонкий лифчик, сквозь шелк которого остро проступают соски.
Не могу удержаться, наклоняюсь и прикусываю прямо через ткань.
— Ах-х-х… — Эвиту тут же выгибает в моих руках, от такого простого действия. Отзывчивая какая… Неужели, не спала со своим «женихом» все это время?
Вопрос влетает в башку некстати, потому что, вместо чистого кайфа от ситуации, на первое место выползают ярость и ревность. Сама мысль, что этот громила лапал мою Эвиту, больная и жуткая.
Хочется тут же ее всю истрогать, излапать, заменить его следы, возможные, только возможные следы, на нежной коже своими. И чтоб больше никто! Больше никогда!
Молча подхватываю ее на руки и несу к кровати, благо — это пара шагов. Слава Хрущеву и его однушкам!
Опускаю Эвиту на бежевое покрывало, сдираю с себя футболку, дергаю ремень на джинсах, роюсь в кармане в поисках резинок, высыпаю неподалеку, чтоб в доступе были.
Эвита, придя в себя, похоже, косится на ворох блестящих квадратиков, усмехается:
— Ты так в себе уверен был, когда шел сюда?
— Нет, — признаюсь я, расчехляя джинсы и с удовольствием ловя внимательный взгляд потемневших в предвкушении глаз на своих пальцах, — не рассчитывал… — скольжу к ней, нависаю над улыбающимся лицом, смотрю в упор, не скрывая своей ярости, — но надеялся.
— Ты… очень упертый придурок, знаешь это? — шепчет она, едва шевеля губами, и покладисто раздвигает ноги, позволяя моим пальцам легко содрать эту кружевную нитку, которая по недомыслию называется трусами.
— Конечно знаю, — тянусь за презервативом, разрываю зубами упаковку, чуть поднимаюсь, чтоб раскатать латекс по члену. Эвита, облокотясь на кровать, не отрывает взгляда от моих рук, и это, не скованное рамками стыда и приличий рассматривание заводит еще сильнее, — еще какой упертый… — жестко прижимаю ее обратно к покрывалу, дергаю на себя за ноги, погружаюсь в мягкую влажность, едва не кончая от кайфа, меня бьет током по всем нервным окончаниям, и похоже, пиздец мне, окончательный и бесповоротный… И ее глаза, сумасшедшие, жадные, порочные… Попал, вот попал… Выхожу и с размаху, толчком, снова — в нее, заставляя вскрикивать и понимая, что это — моя погибель, точно, вот ведь… Ускоряюсь, ложусь на нее полностью, не позволяя двигаться, сполна наслаждаясь своим падением, своей маленькой гибелью, распадом личности… Все это вызывает иррациональный, губительный кайф, — еще какой… придурок…
Ее ответный шепот заглушаю губами, жарко трахая ее языком в дополнение к члену, стремясь получить как можно больше удовольствия. Если пропадать, то уж с кайфом, правда?