Глава 18. И снова сплетни

Граф

Мне хочется выть от бессилья. Почему я не могу взять себя в руки и уйти? Зачем стою и ловлю ее взгляд? Это похоже на безумие, на самообман, будто я действительно могу испытывать такие сильные эмоции к кому-то, кроме бывшей жены. Да даже с ней подобного не было. А если и случалось, то очень давно. Проклятье.

И все-таки я нахожу в себе силы. Оставляю Веронике пароль от вай-фая, ключи, пару тысяч наличными и с облегчением покидаю собственный дом. Лучше выбросить ее из головы. Хотя бы до вечера, пока веду лекции и ошиваюсь в лаборатории с Буровым. А там уже как-нибудь справлюсь. Работа способна отвлечь от всего, уверен, и здесь она не подведет.

Я приезжаю в университет за пару минут до начала пары. Забегаю в кафедру, оставляя там пальто, и с опозданием вхожу в лекционный зал, где меня встречают серьезные ребята. Второкурсники не выглядят такими желторотиками, как мои подопечные. С ними легче общаться, они выдают более прогрессивные идеи и не заглядывают мне в рот, соглашаясь с каждой мыслью, а пытаются докопаться до истины. Это воодушевляет, дает надежду, что среди пару десятков ребят хотя бы четверть выберут путь ученого. И пусть я отношусь к работе спустя рукава, но свое дело люблю. Иначе не пошел бы наперекор матери, прекратив с ней общение на пять лет и делая вид, что ее, настолько принципиальной, не существует. Да, это жестоко, и жалеть о своей ошибке я не перестал даже спустя годы. И все же люди открывают глаза, начинают искать тебя и, наконец-то слышать лишь тогда, когда кажется, что безвозвратно потеряли.

Стоит переключится на первокурсников, как мой пыл остывает. Когда видишь огонь только в одной паре глаз, то волей не волей опускаются руки. Хотя Григорьев, так рьяно интересующийся всем, что я рассказываю, к концу пар, разжигает пламя в одногруппниках, и меня начинает распирать гордость за своих ребят. Разве что раздражает откровенный взгляд одной из девчонок, которую как не игнорируй, все равно вынуждает на нее смотреть. Именно она, едва заканчивается пара, подходит ко мне с неожиданным вопросом.

— Станислав Юрьевич, а вы репетиторством занимаетесь?

Я смотрю на медленный взмах ресниц, полуулыбку и искорки в глазах. Флирт настолько явный, что мне в какой-то мере становится тошно. Ну вот куда она лезет? Невольно вспоминается другой взгляд, полный смущения и бесконечного доверия. Проведенная параллель между двумя противоположностями делает выбор в пользу второй. Я не люблю наглых девиц, не люблю слишком робких, но больше всего терпеть не могу актрис. Не тех, чей удел — сцена и тысячи поклонников, а обычных женщин, возомнивших себя богинями, способными одним взглядом соблазнить любого, даже того, кто годится в отцы.

— Нет, Диана. Мне некогда давать дополнительные лекции, тем более индивидуально, — отвечаю ей, и приступаю к сбору бумаг.

— Но мне не все понятно.

— Я предоставил вам перечень литературы. Если освоишь одну книгу за другой, именно в том порядке, который я обозначил, то многое станет ясным.

— Извините, — внезапно произносит она, вынуждая спросить:

— За что?

— Родители по-любому наймут мне репетитора, чтобы я лучше поспевала за программой, но обычно это какие-то старики, на чьих лекция можно заснуть. А вы так интересно рассказываете…

— И поэтому ты вместо записи конспекта прожигаешь во мне дыру?

— Н-нет.

Снова опускает взгляд, а затем смотрит исподлобья. Откровенно говоря, Диана очень красивая. Худенькая, складная, смазливое личико, и мозги на месте, когда не думает о глупостях, вроде индивидуальных уроках с профессором помоложе, но есть в Яковлевой что-то отталкивающее и холодное. Сразу понимаешь, что лучше не ввязываться, иначе потом не оберешься проблем. То ли дело другая…

Я мысленно даю себе по лбу, одергиваю от неуместных мыслей и прошу Диану покинуть кабинет. Девушка, понурив голову и опустив плечи, выходит из аудитории, демонстрируя чудеса плохой игры, но чтобы ее подбодрить, и не показаться совсем уж бесчувственным чурбаном, даю ей маленькую надежду:

— Если будет совсем туго с репетитором, можешь подойти через пару месяцев, ближе к концу первого семестра.

— Правда?! — Она удивленно оборачивается и вглядывается в мое лицо. — Спасибо, Станислав Юрьевич! Я очень рада.

Мои пальцы оказываются в ее ледяных ладошках, а в голубых глазах читается хитрость. Опасаясь, как бы ее жест не вызвал подозрений, я мягко избавляюсь от захвата и чуть холоднее произношу:

— У меня среди знакомых есть прекрасные специалисты, которым иногда нечего делать. Кого-нибудь тебе подберем.

Ее энтузиазм гаснет, хотя заискивать она не перестает. Зато я обозначаю границы, через которые переступать не хочется. Почему так? Отчего подозреваю неладное? У меня перед глазами есть наглядный пример того, как подобные отношения, даже чисто профессиональные, могут испоганить жизнь человека. Буров давно преподавал бы, если бы не один весьма досадный случай со студенткой.

Я оставляю девушку в одиночестве, а сам отправляюсь за своим пальто. Но в коридоре сталкиваюсь с Судаковой, заведующей кафедрой.

— Ой, Станислав Юрьевич, как хорошо, что я вас встретила. Тут такое дело…

Елена Григорьевна выпучивает глаза и сокрушенно качает головой. Затем картинно выдыхает:

— Ваша студентка, Станислав Юрьевич, просто крайне невоспитанная особа.

Я сразу думаю о Диане. Неужели она и к другим преподавателям полезла с просьбой о репетиторстве и двусмысленным намеком? Если это так, то придется решать проблему долгим разговором. А мне лень. Хоть бы один человек подумал, насколько мне в тягость что-то делать, особенно после последней неудачи, позорного провала, просто катастрофической неудачи в личной жизни и на работе. Нет, никто не думает. А между прочим, тут страдает одинокий Граф.

— Я вчера подошла к ней по-человечески, — тем временем продолжает жаловаться Судакова. — Постаралась дать взрослый адекватный совет, а это девчонка даже не удосужилась поддержать разговор. Я понимаю, сейчас молодежь свободных нравов, но, может, она вас послушает?

— Вы о ком? — уточняю, на всякий случай.

— О Валевской, конечно же! Вы разве не в курсе? В газете, в новостях, в интернете, на телевидении — везде мелькает наша студентка, дочь одного из многоуважаемых людей научного сообщества, доктора наук, между прочим! Это же позор! До сих пор перед глазами отвратительное лимонное платье, которое едва прикрывает ноги.

Я теряюсь. Так вот почему Вероника оказалась на улице. Старый маразматик не потерпел удара по репутации и возможно чем-то пригрозил. Или он действительно сам выставил ее за дверь? Судя по смс-сообщению, которое я прочитал этим утром, то скорее второе. Похоже, у меня появляется все больше причин его ненавидеть.

— Что вы ей сказали?

— Ну как же, — хмурится женщина, — про порчу репутации. Она же часть нашего университета, и если родители недоглядели, то мы обязаны хотя бы попробовать ее образумить. Тот же Вишневский! Я не против развлечений, но имя нашего университета не должно мелькать под скандальными заголовками.

Я начинаю понимать, почему вчера Вероника не дождалась меня на парковке и, несмотря на непогоду, сидела в одиночестве. Вместо участия на нее навалились ненависть близких и общественная мораль. А в такие моменты, когда человек оступился, ему нужно вовсе не это. Он способен сам сделать выводы, сам достичь согласия со своей совестью и разумом, выбрать правильный путь, пойти вперед, только надо дать ему верный толчок. Все же вокруг в обвинительном жесте ткнули пальцем. Правда, есть надежда, что вчера я сумел достучаться, действуя несколько другими методами.

— Валевская простудилась, Елена Григорьевна. — Женщина тут же удивленно вздергивает тонкие брови, но мне следует заранее предупредить неверные выводы. — Еще вчера на паре она чувствовала себя не лучшим образом. Не знаю, когда состоялся ваш разговор, но, думаю, ей просто было не до него из-за самочувствия.

Судакова снова хмурится.

— Но вы не переживайте, как только Вероника вернется в университет, я побеседую с ней.

— Как бы это не было воспалением хитрости, — качает она головой.

— Сомневаюсь. У нее был высокий жар, — встаю на защиту и тут же демонстративно смотрю на часы. — Простите, Елена Григорьевна, но мне пора в лабораторию.

— Ой! — вдруг жалостливо говорит Судакова. — Я слышала о случившемся. Поговаривают, ваша жена ушла от вас, забрав важный проект. Я не была на съезде, но муж рассказал, что вы собирались в следующем году представить блестящий доклад, но вас бессовестно опередил…

— Это всего лишь сплетни, — прерываю ее, пока она не сказала лишнего. Ведь стоит человеку что-то произнести вслух, как он неосознанно начинает в это верить. — Не верьте всему, что говорят. Всего доброго.

Женщина остается где-то позади, а я, заскочив за своим пальто, спешу покинуть здание университета. Меня все больше раздражает общество женщин. Правда, они же оказывают позитивное влияние на мое настроение. Я начинаю отходить от событий последних двух месяцев, отношусь чуть мягче к людям и с большим интересом к работе. Или это заслуга конкретно одной светловолосой девчонки с невозможными карими глазами? Как она там? Не повысился ли снова жар? Поела хоть что-то?

Я набираю короткое сообщение, уточняя только ее самочувствие, и с нетерпением жду ответа. Однако получаю его только спустя минут двадцать, когда пересекаю черту соседнего района и нахожусь неподалеку от лаборатории.

“Все хорошо, Станислав Юрьевич”.

И все. Больше никаких подробностей.

Провожу параллель с Аней, которая вот так же отвечала, если я проявлял хоть какое-то беспокойство. Разве что не столь официальным тоном.

Кладу телефон на сиденье и, выруливая на парковку, улыбаюсь. Мне сложно представить, как из уст Вероники звучит имя Стас или хуже того ненавистное Стасик, которое меня доводит чуть ли не до икоты, но противостоять в этом вопросе матери — себе дороже.

Звук оповещения привлекает внимание, и я вижу имя Валевской. Не желая гадать, что там, открываю. Короткий текст “Простите” дополняет фотография разбитой чашки. Красной. Значит, принадлежала бывшей. Прислушиваюсь к себе и облегченно осознаю — негативного отклика нет, зато присутствует безразличие: ленивое и циничное. Может, вот так наступает свобода?