Глава 13

— Ты на чём приехал? — спросила я Мирослава, когда мы вышли на улицу.

На душе было тошно. Настолько, что первый раз после того, как выгнала бывшего, хотелось плакать. Душила обида, возмущала несправедливость, опустошала усталость, болел проколотый креветкой палец под мокрым пластырем.

— На автобусе, — пожал Мирослав плечами.

— Тогда пойдём на остановку.

Центр города, щедро украшенный цветами, фонарями, неоновыми вывесками, сверкал как самоцветные горы. Туда-сюда проезжали машины, добавляя нарядной иллюминации. Обнявшись, гуляли влюблённые парочки. Рядом дурачилась весёлая компания.

Летний вечер. Чудесный. Синий. Яркий.

Мы стояли на остановке. Я сосредоточенно сдирала пластырь. Миро̀ смотрел на меня.

Не говорилось. Не думалось. Не прощалось.

Подошёл автобус, весёлая компания загрузилась в него, но Миро̀ не поехал.

Я посмотрела на него вопросительно. Он не ответил.

Следом подошёл троллейбус, с шипением открыл двери. Кто-то вышел, кто-то зашёл.

«Аэропорт» — кричало горящее табло.

— Ладно, поехали со мной, — сказала я Миро̀, словно он настаивал, я сопротивлялась, но в итоге уступила.

— Куда? — не понял Мирослав.

— Увидишь, — потянула я его за руку.

И мы запрыгнули последними в закрывающиеся двери.

— Поднимите руки, — скомандовала работник службы безопасности аэропорта, третий раз прогнав Миро̀ через рамку. Он разделся почти до трусов, а прибор всё звонил и звонил.

— На груди у вас что? — посмотрела она на пищавший металлоискатель. И про грудь сильно преувеличила — прибор подавал признаки жизни в районе пупка, а там уже вроде и нечему — ремень с металлической пряжкой Миро̀ снял в предыдущий заход.

— А, чёрт, — потянул он с шеи цепь. Вместо кулона на ней висел ключ. — Совсем забыл.

Работник охраны качнула головой, прогнала Мира через рамку ещё раз и кивнула, пропуская.

Я ничего не спросила. Он ничего не сказал, убирая ключ с цепью в карман, надевая ремень.

— Ты куда? — удивился он, когда я смело толкнула дверь с надписью «Служебный вход».

— В одно тайное место. Туда пускают только посвящённых. И ты принят.

— А много адептов у этой тайной секты? — улыбнулся Миро̀.

— Теперь два.

Мы прошли длинными коридорами, поднялись ещё на этаж.

У закрытых распашных дверей с выломанной ручкой, я достала из сумочки пилку, просунула в зазор между створками и поддела собачку замка.

— Это же, — оглянулся Мирослав в тёмном зале.

— Угу, — закрыла я дверь изнутри. — Я бы сказала кладбище старых лавочек. Есть кладбища кораблей, кладбища самолётов, а сюда когда-то принесли старую мебель из всех залов ожидания, когда открыли новое здание аэропорта, и теперь здесь штаб Братства Старых Лавочек. В общем, название неокончательное, варианты рассматриваются. Прошу, — пригласила я.

— Как ты нашла это место?

— Мама когда-то работала в аэропорту, когда новое здание только построили, и брала меня с собой. С тех пор здесь не многое изменилось, — вздохнула я. — Разве что пыли стало больше.

— Потрясающе! — остановился Миро̀ перед стеклянной стеной.

С её высоты, как на большом экране были видны самолёты. Стоящие, паркующиеся, улетающие, прилетающие.

Светились огни взлётно-посадочной полосы.

Я достала пледы, что припрятала тут когда-то. Бросила на две стоящих напротив скамьи.

— Если вдруг проголодаешься, — протянула коробку с бортовым питанием. — Немного просроченное, но, как в армии, упаковано на непредвиденный случай с большим запасом прочности. Галеты. Паштет.

— И часто ты сюда приходишь? — сел Миро̀ напротив.

— Только когда мне очень плохо. А это, к счастью, бывает редко. Да и я стараюсь не злоупотреблять. Местами силы надо пользоваться осторожно, иначе силы в них не останется.

Я подсунула под спину свёрнутый плед, вытянула ноги. Миро̀ последовал моему примеру. Развалился на лавке, положив плед под голову. Достал наушники, подключил, один протянул мне.

— М-м-м, тоже слушаешь это радио? — услышала я знакомую заставку.

— Люблю радио.

— За что?

— За то, что тот, кто тебе дорог, но с кем ты не можешь сейчас поговорить, может слушать в тот же момент ту же музыку, что и ты. Это совсем не одно и то же, когда у каждого в плейлисте свои песни. Это больше. Это сближает. И это…

— … так романтично, — улыбнулась я.

Words… don't come easy… to me… — пело радио.

Слова… Так сложно подобрать… их мне…

Мы долго молча слушали музыку. А потом Миро̀ спросил:

— Что с ним случилось? С Гариком?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Никто не знает. Его нашли в ущелье, когда закончилась метель. Полумертвого. Со сломанными ногами. С перерезанным страховочным тросом.

— Он ушёл в горы один?

Я кивнула.

— Ты же понимаешь, зачем уходят в горы в одиночестве в снегопад?

— Я тут ни при чём, — достала я из уха наушник. Стало тихо.

— Долго вы были вместе?

Я покачала головой.

— Это было давно. Очень давно, Миро̀. Десять лет назад.

— Он облажался, да?

— По полной, — я тяжело вздохнула.

— Он любит тебя. До сих пор, — вздохнул Миро̀. — Ну, ты в курсе.

— Или ему так только кажется, — покачала я головой, не соглашаясь. — Не знаю, как называется этот синдром, но наверняка у него есть какое-нибудь название. Вроде синдрома крабовой палочки.

— Это как? — улыбнулся он.

— Это когда знаешь, что тебя дурят, но тебя всё устраивает. А Ротману кажется, если начать сначала, всё будет как прежде. Словно если я снова буду с ним, то опять стану той юной влюблённой дурочкой, которой никто, кроме него, был не нужен, а у него отрастут ноги. Но как прежде уже ничего никогда не будет. Ничего и никогда.

— Порой это принять сложнее всего, — встал Миро̀ и подвинул свою лавку к моей вплотную.

Ещё один свёрнутый плед перекочевал ему под шею. Он лёг и просунул мне руку под голову.

— Принять, что как прежде уже не будет, было трудно даже самураям, — сказал он. — Знаешь, что такое «бусидо»? Буси-до. Дословно: «путь воина». Ещё называют «Кодекс самурая».

— Нет, не слышала, — удобно устроилась я у него на плече.

— Тогда слушай. К 1600-му году на окутанных туманом рисовых полях долины Сэкигахара произошла битва, сделавшая Токугава Иэясу безраздельным владыкой Японии и определившая судьбу страны на двести пятьдесят лет вперёд. Настала эпоха благополучия и процветания, и потомственные воины — самураи оказались не у дел. Всё изменилось. Самураям, безраздельно преданным хозяевам, едва умевшим писать и читать, не знавшим, что такое деньги, требовалось заново обрести себя и найти новый путь. И тогда два величайших воина, один из которых стал ронином — воином без господина, а второй продолжал служить хозяину, пройдя долгий путь, предложили каждый свой рецепт «как жить» — и оставили напутствия молодым самураям. Так и возник Кодекс.

— Угу, значит, это такое пособие в духе «как поступать настоящему самураю в любой непонятной ситуации».

Миро̀ улыбнулся.

— Один из них написал: «Я постиг, что Путь Самурая — это смерть» — изречение, ставшее лозунгов лётчиков-камикадзе. Другой: «В ситуации "или-или" без колебаний выбирай смерть. Исполнись решимости и действуй. Только малодушные оправдывают себя рассуждениями, что умереть, не достигнув цели, означает умереть собачьей смертью. Сделать правильный выбор в ситуации "или-или" практически невозможно».

— Не так уж и далеко они ушли друг от друга.

— В детстве это была моя любимая книга. Она, конечно, нудная и пафосная. Но там много интересного. Например, «Даже если у самурая сломан нос, но он может дышать им, всё в порядке». Или: «Воин должен быть внимателен в подборе слов и никогда не говорить: "Я боюсь", "На твоём месте я бы убежал», «Это ужасно!", или «Как больно!". И, моё любимое: «Чтобы успокоить разум, нужно проглотить слюну. Или смазать слюной лоб, чтобы перестать сердится».

Я не смогла не засмеяться:

— Помогает?

— Цитирую: «В школе стрельбы из лука мастера Ёсида глотание слюны — это ключ к секретам».

— Не знаю как в школе мастера Ёсида, — ржала я, — но, если ты начнёшь мазать лоб слюной, я сердиться точно не смогу.

Если он хотел меня рассмешить и поднять настроение, то у него получилось.

Мы немного полежали, обнявшись, а потом я подняла к нему лицо.

— Не хочешь меня поцеловать?

— Больше всего на свете, — улыбнулся он.

— А что говорится в твоём кодексе самурая на этот счёт?

— Что решение надо принимать за семь вдохов. Если колебаться дольше, оно будет неверным.

— Один, — считала я. — Два. И почему не целуешь?

— Потому что тогда всё изменится и как прежде уже никогда не будет, — неожиданно серьёзно ответил он. — Я принял решение, которое далось мне сложнее, чем что-либо в моей жизни.

— Какое? Откусить себе пенис?

— Не так радикально, — засмеялся он.

— Постричься в монахи?

— Вроде того.

— Ради отца?

Он кивнул.

— Я был с ним в больнице. Разговаривал с врачом, — он сглотнул. — Надежды нет.

— Что же ты решил?

— Что ты самая красивая девушка на свете, — потянулся он к моим губам. — И самая желанная, — замерли его губы в дыхании от моих. — Но…

Заткнись! Подтянула я его за шею. Никаких больше «но». Никаких отговорок! Никаких сомнений! Мы уложились ровно в семь вздохов. Дольше тянуть нельзя.

Наши губы встретились. Пол качнулся и ушёл из-под ног. И жёсткая неудобная лавочка исчезла вместе с ним. Остались его жадные поцелуи, его сильные руки. Тяжесть его тела.

— Не останавливайся, — расстёгивала я его рубашку.

— Крис, — мотал он головой. — Крис! Ты пожалеешь.

— Никогда.

— И станешь меня ненавидеть. Мы пройдём точку невозврата.

— Заткнись, Мир!

О-боже-господи-мама-дорогая-роди-меня-обратно!

Ещё никогда с такой скоростью я не срывала с себя одежду. Ещё никогда у меня не тряслись руки, касаясь мужской горячей кожи, и плоти, и… Что ж у него всё такое горячее!

Меня потряхивало от желания, как на стиральной машине в режиме отжима. И как бы громко я ни стонала, рискуя перебудить всю охрану пустого здания, всё равно себя не слышала. Все мои чувства стали одним — вкус, запах, давление извнутри, дрожание мышц, их вибрации — я ощутила горячим всплеском, прокатившимся по телу и сковавшим его в режиме полёта.

Это самолёт с рёвом взлетел за окном, или я без привязных ремней?

— Вот теперь можешь говорить что угодно, — грохнулась я лопатками на скамью и выдохнула. — Нет, подожди, не сейчас, — подхватила взмокшего и пребывавшего в лёгкой, а может, тяжёлой прострации Миро̀ за шею, сладко поцеловала и отпустила. — Вот сейчас.

— Твою же, — тяжело дышал он. Но как настоящий самурай, держался. Не упал без сил рядом, даже пот не вытер. — Ты же знаешь, что в «Экос» не берут на работу, если была связь с кем-то из сотрудников? — удивил он.

— Конечно, — вытерла я стекающий по его вискам пот. — Именно на это и рассчитывал чёртов козёл коммерческий: что он меня трахнет, а потом посмеётся, когда меня не возьмут.

Я провела руками, по его крутым плечам, рельефу мышц на руках.

И не успела ничего спросить.

— Теперь тебя никогда не возьмут на работу в «Экос», — выдохнул он.

— Что? Почему?

— Мой отец — владелец «Экоса». Он просил меня занять кресло генерального вместо него. И я принял его предложение.