Глава 4. Вскоре сдохнут все выжившие единороги

Мила Мейер

Сложнее всего вести себя так, будто ничего не произошло: приветливо улыбаться домашним с утра, описывать вкратце ночные гуляния с братом…на этом моменте вообще лучше притормозить и заткнуться, чтобы не сказать лишнего. Ощущая как Марк прожигает во мне глубокие дыры.

Десять. На завтрак из спальни я выходила сама не своя. Марк прав: радости и позитива прошлая ночь не прибавила. Моя любовь — сущая отрава. А я старательно жру её полными ложками. Давлюсь, а глотаю. В итоге сегодня, из зеркала у порога, на меня смотрела незнакомая тень: пустые глаза, выгоревшие, как серое пепелище, поблекший цвет лица, болезненный, тусклый, небрежно собранные волосы в хвост на макушке, неброская одежда, пришедшая на смену пижаме.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, — приветствую её сипло. — Располагайся, красотка. Мы тут где-то на месяц. Не больше. За это время сдохнут все выжившие единороги. Марк парень целеустремленный. Он доведёт начатое до своего апогея.

Выхожу, едва не врезаясь в маму. Красивая и статная, привычно дорого упакованная с самого утра, проходится по мне неодобрительным взглядом. Описывает нелестными эпитетами мой внешний вид. Кратко уточняет о психологическом. Манерно. Чисто из того, что надо спросить. И настоятельно рекомендует начать принимать витамины. А лучше записаться на курс уколов у её косметолога. Выглядеть так в восемнадцать, по её мнению, полное свинство.

Ссылаюсь на лёгкое недомогание. Отсылаю мысленное "спасибо" своему психотерапевту за действенные методики и проработку всех детских травм. Только с недавних пор я могу общаться с мамой напрямую. На нейтральных. Раньше было сложнее: я была младше, дальше от дома, искала скрытый смысл там, где его нет, на что-то надеялась, слишком многого ждала. А правда оказалась банальнее и проще. В этом тоже Марк прав. Он всегда утверждал, что я счастливый билет по которому моя мама незаконно заняла место в доме. Она вытянула его и оставила меня сувениром на память. Переложила воспитание, опеку, заботу на плечи других. Вокруг меня сменялись имена и лица. Мама всегда была рядом лишь красивой картинкой. Той, кому так часто было не до меня. При этом, у нас на двоих тысячи стильных фотографий, подтверждающих моё «счастливое и беззаботное детство». А с папой наоборот. Однако, я всегда больше любила именно отца. Он, в отличие от мамы, дарил не брендовые шмотки в несметных количествах. Миес Мейер рассчитывался со мной своим временем. Редким и столь драгоценным. Но только к психотерапевту меня привели именно из-за него. И первый нервный срыв также случился по одноименной причине. Когда тринадцатилетнюю девчонку в одночасье вырвали из привычной домашней среды и забросили за океан. Одну. В закрытую элитную школу. В компанию таких же отверженных и ненужных детей, которых связывает одна неоспоримая вещь: безмерное богатство родителей.

Взгляд мамы не сулит ничего хорошего. Не располагает к откровенному разговору между матерью и дочерью. А ведь это порой так необходимо… Но именно ей теперь никогда не смогу признаться, кто стал моим первым мужчиной. Марк, как и прежде останется моим единоличным секретом. Тем, что я не обсуждаю даже со специалистом. Друзей, как таковых, у меня нет и никогда не было. Однако теперь идея вернуться в туманный Лондон начинает казаться всё более привлекательной. Там, среди тысяч незнакомых людей я уже не чувствую себя лишней. Как сродни тому ощущению, что накрывает здесь. Среди своих.

Завтрак на четверых. Перебрасываемся стандартными приветственными фразами. Продолжаем трапезу в молчании. Иной раз кажется, что в столовой фоном могла бы играть классическая музыка. Она бы утоляла желание разбить гнетущую тишину и позволяла всем немного расслабиться. Да и соответствовала бы антуражу за которым так гонится мама: красивая скатерть, безупречная посуда, повсеместные живые цветы для украшений, сотни приборов вокруг и прочей вычурности, что я игнорирую в Лондоне.

Мама покидает нас до десерта. Извиняется за свою занятость и отчаливает из-за стола, рассылая всем свои безупречные отрепетированные улыбки.

Тишина за столом длиться недолго. Я стараюсь смотреть только в тарелку, в то время, как отец удивляет своим нетерпеливым вопросом:

— Марк ты закрыл тему о которой мы говорили? Мне больше не придётся оправдываться перед уважаемыми людьми за своего сына?

С любопытством присматриваюсь к обоим. Моё присутствие за столом не смущает отца, а вот младший Мейер начинает заметно нервничать.

— Пап, давай об этом наедине, — язвит, искривляя губы странной улыбкой.

— Мила большая девочка, — комментирует старший размеренно и теперь уже я напрягаю губы в косой улыбке. — Она уже должна понимать, как опасны случайные связи. По жизни. И в бизнесе.

— Я всё же считаю, что при ней не стоит обсуждать…, — с присущим упорством, отстаивает Марк свою точку зрения. При этом глаза с тысячью незримых вселенных настоятельно советую мне заткнуть «мои маленькие ушки».

— Моё мнение полностью противоречит твоему, — заявляет отец. — Миле будет полезно ознакомиться с деталями твоего яркого, но кратковременного романа с женой одного из моих компаньонов. Дабы не совершать подобных ошибок, не ставить под сомнение честь семьи, и не вступать в отношения с теми, кто этого не достоин.

Моё онемение вполне логично списать на шок от распущенности старшего брата. Спать с замужней женщиной, да крутить роман за спиной у компаньона отца, Господи, как же это унизительно. Да? И как похоже на Марка. Однако нет. Всему можно найти оправдание и оголить правду по-своему. А ещё оправдать Мейера тем, что светская дамочка сама его соблазнила. В этот момент я даже совсем не ревную. Ну, может немного… Хотя, всё же, да. Суть не в этом. Она в словах адресованных нам отцом, точно проклятием: «не ставить под сомнение честь семьи… не вступать в отношения с теми, кто этого не достоин…»

Ладошки моментом становятся мокрыми. Поджилки начинает трясти. Он будто одним мазком описал нашу прошлую ночь. Меня и Марка. Но это не так. Иначе всё было бы… Гораздо жёстче и громче.

Пытаюсь убедить себя в этом. Прячу дрожащие руки под скатертью на коленях. Сижу за столом исключительно в знак уважения. А отпускать меня никто не берется. Мужчины таранят друг друга глазами. Несмотря на возраст, отец не проигрывает силе, молодости, упрямству, напористости.

— Марк, одно дело, если бы твои отношения к чему-то вели. Я бы прикрыл тебя и отмазал. Но совсем другое, когда ты ведёшь себя так безнаказанно и нахально: обедаешь с ней в центре города, в пафосном ресторане, средь бела дня, целуешь и едва ли не раздеваешь в общественном зале.

— Перенял у тебя опыт по выбору пассий, — изрекает Марк громко смеясь. Не оправдывается. Констатирует. — Одна другой лучше, — завершает мазнув по мне холодом.

— Марк, я женат дважды и имею двоих прекрасных детей, — голос отца звучит поучительно. Заставляет прислушаться к своей глубине. Проникнуться. Совестливо скривиться. — Я вполне мог бы отвести под венец ещё одну женщину. В чём-то более подходящую. Но третий, он же не всегда может быть от Бога, правда?

— Как и первый, — презрительно фыркает Марк.

— Как и первый, — спокойно соглашается папа, косвенно припоминая неизвестную мне женщину.

Я никогда не встречалась с матерью Марка. После развода с Алисой отец выплатил ей приличные отступные. Взамен этого она подписала отказ от ребенка. В нашем доме не принято обсуждать эту тему, но ведь даже у стен есть уши. А у прислуги длинные языки. Урывками, наговорами, хоть что-то про неё, но я слышала. И про маму тоже. Особенно звучное сравнение, что обе женщины выходили замуж за папу беременными. Только родным отцом Марка в итоге оказался не Миес Мейер, а в моем случае… Без ДНК теста видно, насколько я похожа на отца. Те же губы, те же глаза. Тот же противный характер и неспособность заводить друзей. У отца тоже их нет. Если знакомые. И компаньоны.

— Марк, ты мой сын, — безапелляционно подтверждает отец, после очередной долгой паузы.

— Это очень своевременное напоминание, пап, — вновь язвительно констатирует младший и проходится по мне тяжелым взглядом. — Я улетаю вечером. Можешь расслабиться. В ближайшее время ничего больше не натворю. Присматривай за любимицей.

— Марк, — осаждает отец за брошенные в меня нападки. — Ты считаешь, что он сможет урегулировать твои дела лучше? Уладить и замять ситуацию, после того, как ты полгода, без зазрения совести наставлял рога моему компаньону? Ты явишься с повинной. Именно об этом мы договорились. И разберёшься с ним с глазу на глаз. По-мужски. Пусть кровью. Раз ты посмел воспользоваться его женщиной.

— Да нахрена на таких жениться вообще? — чеканит разошедшийся Марк. Вскакивает с места, бросая на стол салфетку.

— На каких? — излишне спокойно уточняет отец, а я пропускаю ещё один болезненный в сердце, когда любимый голос жестит тяжёлыми нотами:

— На тех, которые при первой возможности передо мной и любым другим ноги разводят!

— Пап, я тоже улетаю! — некрасиво перебиваю, принимая отцовский удар на себя. Глаза в стол. Не хочу видеть облегчение Марка. Достаточно его выдоха. Главное не думать о том, что он и меня причисляет к таким же… Кто перед ним и перед любым… Причисляет? Причислил. — Я решила вернуться и продолжить учёбу в Англии.

— Мила, к подобным решениям подходят более взвешенно, а не столь импульсивно, — недовольно замечает отец. В его планах было ввести меня в компанию. Одну из… Начать учить управлению, к которому Марк равнодушен.

— Ты прав, — соглашаюсь негромко. — На окончательное решения у меня месяц. С твоего позволения я проведу его дома, но если…

— Конечно, моя девочка, — согревает мягкостью, которая слышится не так часто. Марк язвительно фыркает. И уходит. Слышу. А взгляд поднимать боюсь.

— Какая кошка между вами вчера пробежала?

— Черная, пап, — заключаю, искривляя лицо гримасой. — Я всегда ему мешаю. Вот и сейчас.

— Марк, слишком импульсивный мальчик. Это пройдёт, — комментирует грустно и я старательно прячу глаза и подходящие слезы. В голосе отца, помимо нравоучений ощущается сопереживание и любовь. — Он просто ещё не нашёл свою тихую гавань. Тянет ни туда и ни к тому.

— А если она тебе не понравится? — уточняю на выдохе. Поджимаю губы ожидая моральной пощёчины.

— Мне уже заочно не нравятся все, кого он выбирает, — заключает более отстраненно. — Марк слишком похож на родного отца. И на Адельхайд.

— Алису…, — поправляю неловко.

— Алисой она была, когда носила фамилию Баженова. Со мной у матери Марка ценник стал заметно дороже.

— Они общаются?

— На сколько мне известно — нет. Марк смог простить его, но её раз и навсегда вычеркнул из своей жизни.

Неплотно смыкаю ресницы. Жидкий слой под веками не позволяет соединить полностью. Моё присутствие в своей жизни он так же сотрёт. Пройдётся ластиком и уже вскоре не вспомнит. Марк умеет быть жёстким. Не выпускать в своё сердце. Хуже. Вырывать из него с корнем. А я… Моё придётся вырезать из груди. И уничтожить.

— Мила, ты не забыла про бал? — посредственно вставляет отец. — Он в резиденции на севере. Меньше, чем через две недели.

— У меня нет кавалера.

— Думаю, Марк вернётся к этому времени. Он не пробудет с ним долго. Ему захочется лично взглянуть на то, как ты повзрослела.

Молча киваю. Искусываю в кровь губы. Раньше и я этого хотела. Сказку… В реальности. Но теперь…

— Беги, отдыхай, — подначивает отец. — Ты с приезда сама не своя, а с утра и вовсе выглядишь очень устало.

И я иду. К своей спальне. Едва передвигая ноги. Шаг. Два. Мысли в кучу. Они же разрознены. Мечутся в голове, словно стая птиц. Может предложить быть моей парой Берсу…?

Едва не налетаю на мужскую фигуру, что заворачивает на меня из-за угла. Марк молниеносно обхватывает мои плечи и прижимает стальным торсом к стене. Любимый голос звучит нарочито тихо:

— Кнопка, что ты наболтала отцу?

Сердце грохочет в испуге. Руки вновь становятся мокрыми. Дыхание дрожит. Губы вибрируют.

— Ничего, Марк, — давлюсь слезами, что выжигают изнутри горло. — Правда.

Его бездонные глаза смотрят на меня и не верят. А я готова поклясться чем угодно, лишь бы они смогли рассмотреть во мне что-то хорошее. То, что зацепит взгляд их обладателя. То, что ему понравится. Бесконечно. Его губы искривлены в непонятной гримасе. Я бы всё отдала за то, чтобы они тоже стали для меня прежними. Теми, что были вчера. Когда ласкали мои. Мягко и нежно. Когда целовали везде, где только могли дотянуться. И собирали слёзы со щек. Я так злюсь на него сейчас. И так бесконечно люблю.

— Клянусь…

— Смотри у меня, — бросает угрозой, но отпускает. Одаривает своей фирменной. Той, что кружит голову и заставляет забыть всё на свете. Той, что мне снится. Постоянно. — Не пустись во все тяжкие, пока меня рядом не будет, — предостерегает или констатирует факты? — А то, это у нас семейное. Хотя, теперь ты и без меня уже об этом знаешь… Кстати, с первым взрослым утром, Кнопка! Дальше только паршивее и хуже! Не проверяй. Просто поверь на слово.

***

Закулисье оно есть у всего и у моей жизни тоже. Такая ширма, за которой царит полный хаос. В нём темно и серо. Навалены кучи всякого хлама. Именно там я и проживаю большую часть своей жизни, а не снаружи, у фасада, где всё красиво и ярко.

Какой меня видят окружающие? Не красавицей, явно, но всё же. Немного простой. Привлекательной. Богатой наследницей. Этого достаточно, чтобы поднять и причислить к сверкающим звёздам. И плевать им, что у меня внутри. Каждому. Не до этого. На то, что я люблю, а что презираю — им тоже плевать! Цифры на счетах — первостепенное. Наследство. Недвижимость. И протекция папы.

Бал. Здесь принято ежегодно собирать сборище дебютанток. Швейцария — страна богатых людей. Наследники и наследницы никак не заканчиваются. Сильные мира сего разводятся и рожают снова. Некоторые и параллельно основным семьям. Этого тоже сейчас не каждый стесняется. В итоге на бал всегда длинная очередь. Запись. За несколько лет до мероприятия. И каждый старается блеснуть на нём и чем-то запомниться! Там же выбирают невест. В восемнадцать, девушки, как правило, не столь сильно испорчены. Подозреваю, что организаторы реально ведут картотеку с делами. По крайней мере, стоило мне приехать домой, мама тут же устроила шоу с необходимостью посещения клиники. Ей не понравился мой цвет лица после длительного перелета! А каким он должен быть, после суток без сна? Я боюсь летать. Сильно. Да и многого другого по жизни…

А с её лёгкой подачи меня тут же проверили. Всю и полностью. По итогу, от гинеколога я выходила в странном смятении, зато мама сияла довольством.

Чёрт…! Не хватало мне только этого! Тем более, после сегодняшней ночи! Какая только дурь не придёт в голову… Ну, не сватать же меня станут на этом мероприятии, да? С мамы станется, но папа-то, в отношении брака, всё же более адекватен!

Ещё Марк, как на зло, так и трётся по близости. Присматривается искоса. Ранним утром я всерьез решила, что и близко больше не подпущу! Думать о нём не стану! Из головы выкину любыми возможными! А стоило оказаться рядом… Прижатой к стене весом его тела. Глотая его концентрированный запах. Парфюм, который точно куплю и забрызгаю все подушки… Колени тут же подкосились и разум взмолился о необходимости капитуляции. Люблю его. Даже такого. Грозящего. Жёсткого. Бездушного. И неприступного.

Одним махом скидываю с полки всю классику, которой прежде зачитывалась. Книги с грохотом разлетаются в стороны. Посередине комнаты, как усмешка, остаётся лежать роман Бредбери. Поднимаю его. В груди ощутимая ярость и дребезжание. Всё, что написано о любви-ложь! Не её такой! И в этом тоже Марк прав! Не существует! Ну, не может быть!

Оглядываю комнату сканирующим взглядом. На кровати, у подушки, мягкий мишка, с которым спала половину детства. Он был со мной в Лондоне, а сейчас я вернула его домой. Думала переросла, но до рассвета ревела в него, как и прежде. Серый. С заплаткой. Подарок Марка на какой-то значительный праздник. Мне было лет пять. И, кажется, я уже тогда была в него влюблена. Почти осознанно.

— Кнопка, чего гремишь? — лукавый голос доносится от порога, вырывает меня из беспамятства. Резко вскидываю голову. Смотрю на него прищуром. Дышу поверхностно. Как бык на красную тряпку. Ощутимо раздуваю ноздри.

— Что ты делаешь? — уточняет, словно не видит. А я подхватываю с пола ненавистную книгу. Рывком медведя за мягкую лапу.

— Иду сжигать вещи, которые напоминают мне о тебе.

Пытаюсь пройти, а он останавливает. Захватом. И шепчет на ухо. Едва различимо:

— Спали дом полностью. Так будет проще.

— Действительно, — нервно смеюсь, понимая провал возникшей идеи. В этой комнате всё пропитано Марком. И моими слезами. К чему издеваться над классикой? И бросать в огонь того, кто всегда был рядом. Единственный. Не предавая. — Спасибо за идею. Устрою поджог перед отъездом.

— Возвращаешься?

Одно слово. И слишком глубокий смысл. Смотрю вниз. Не могу на него. Итак. Слишком близко. После всего. Слишком чувствую. Аж колотит. Ад. На земле. Это Мейер. Марк. Другого вовсе не существует.

— Да.

Подтверждаю всё, что кружится в мыслях. Его пальцы на моих плечах ощутимо сжимаются. А совсем недавно они…

— Мил…, — голос совершенно в другой тональности. Моё имя. Звучащее мягче. Произнесённое губами, о которых раньше я могла только мечтать. А теперь стану сжирать себя заживо вспоминая их вкус. Мягкость. Вибрацию.

Зажмуриваюсь, освобождая руки. Томик Бредбери повторно пикирует вниз. Отталкиваю от себя мужскую грудь и ору. Реально ору, не страшась быть кем-то застуканной:

— Отвали, Марк! Ты мне противен! И да, я с тобой солидарна! Лучше бы на твоём месте был Берс!

Удерживает на вытянутых. Кулаки на моих предплечьях сжаты. На футболке. Вжимая материал так, словно он входит под кожу. Больно. Мышцы пронзает острыми иглами. Синяки оставит. А у меня… Бал. Платье.

— Отпусти…, — молю тихо. Кусаю губы. Он будто не слышит. Пауза. Руки ноют так, точно мне грозит ампутация. Словно все сухожилия им раздроблены напрочь.

Затыкаю гордость в самую… Поднимаю вверх глаза. Веки дрожат. Слёзы застилают обзор. Не дают сфокусироваться. Катятся по щекам. Катятся. Всё урывками перед глазами: темный взгляд, сжатая челюсть, место на щеке, у скулы, что непроизвольно, нервно подергивается.

— Значит лучше бы Берс, — чеканит раскаленным металлом. Физически ощущаю, градус необузданной злости. Инстинктивно втягиваю голову в плечи.

— Да, — бросаю наперекор, самоотверженно.

— Идиотка, — награждает заслуженным званием. Тянет на себя и находит мои губы своими. Кусает. В кровь царапает зубами, когда кручу головой. Не отпускает руки. Ещё крепче держит. Глубже в мышцы пальцы вжимает. Взвизгиваю. Приоткрываю рот. На лету схватывает. Одну губу в себя втягивает. Вторую. Языком внутрь. До дрожи. Моральной. Когда всё. Конец любому сопротивлению. И вот я уже расслабленно опускаю веки. Плевать на солоноватый привкус во рту. Плевать на зудящую боль. Сейчас она в кайф. Реальное подтверждение, что это не сон. А Марк языком по нёбу. До мурашек. По моим зубам. И по жилке под языком.

Воздух порывами ему в рот посылаю. Звучно. Звуками. Гласными.

Я бы отдалась ему повторно. Я бы отдалась… На растерзание. Души. Разума. Плевать. А другого не хочу… Не смогла бы. Даже близко.

Отстраняется. Оглушаю себя болезненным вздохом. Как последним. Перед смертью. Глотаю воздух, стараясь вновь без него задышать. Научиться. Смотрю на него во все глаза. Жалобно.

— Лучше бы ты не возвращалась, Кнопка, — голос звучит как пощёчина. Хлестко, пронзительно. Обессиленно прячу взгляд в пол. Мужские пальцы на мне разжимаются.

Кусаю нижнюю, что не чувствует боли. Её ласкали. Только что. А меня… Меня растаптывали. Умело. Так, как никто бы не смог. Да я бы никому и… Не дала подобное сделать.

Шаги. Опускаюсь на пол. К разбросанным книгам. Монотонно собираю их в стопку. Подхватываю медведя. Обессиленно падаю на постель. Накрываюсь с головой одеялом. Темно. Спать. Пусть быстрее вечер. Пусть уедет. Подальше. Чтобы больше не так…

Лучше бы я реально не возвращалась! А ещё лучше, если бы в моей жизни не было Марка Мейера. Или в его. Меня.

Я открываю глаза, когда за окном уже начинает темнеть. Сердце испуганно стучит в быстром темпе. Опоздала? Марк должен улететь вечером. Мне необходимо поговорить с ним до отбытия из дома! Именно эта мысль пульсирует в висках. В моих снах где мы вместе нет того напряжения, что окружает в реальности. Мне надо объясниться с ним. Опровергнуть то, что мы просто запутались. Я не хочу видеть Берса или кого другого на его месте! На. Его. Месте. По праву.

Сбрасываю на пол одеяло. Тащу с собой за лапу мишку, что до сих пор так крепко сжимаю. Выбегаю из своей в сторону его спальни. Стучу свободной. Раз. Два. Тщетно. Поворачиваю ручку. Пусто.

Ступени незаметно исчезают под моими ногами. Едва не сталкиваюсь в гостиной с отцом, уточняя нахрапом:

— Где Марк?

— Уехал. Полчаса назад. Что случилось, родная?

— Ничего, — поджимаю саднящие губы, оседаю на край дивана. Перевожу дыхание, пялясь в пол. — Он… Спрашивал меня о подарке для младшей сестры. У Таи скоро день рождение.

— Хотела отдать ей своего медведя? — поднимаю взгляд, он мягко улыбается осматривая меня с каким-то особым трепетом. Растрепанную после сна. Обиженную.

— Да, — киваю невпопад, проговаривая скороговоркой: — Это подарок Марка. Возможно, он ей теперь нужнее.

— Мила, эта семья не имеет к тебе никакого отношения. Марк сам волен выбирать свой круг общения, но ты…, — отец затихает с улыбкой, а глаза таят в себе концентрат злобы. Он всегда возникает на дне его обесцвеченных, при разговоре о втором отце Марка. Их соперничество за него нескончаемо. А я, своим поведением, ставлю под удар противника новые неизведанные территории. — Мила, я бы очень не хотел, чтобы ты имела доступ в эту семью. Прошло то время, когда Юлия выступала переговорщиком. Марк вырос. Теперь мои двери, для всех приближенных к Всеволоду закрыты.

— Но, пап, девочка младшая сестра Марка. Родная. И брат…

— У меня двое детей, — чеканит серьезнее, чем за завтраком. — Благодаря Всеволоду я едва не потерял сына. Ты понятия не имеешь какой он человек. Я не хочу потерять дочь. Поэтому, я запрещаю тебе подобное общение.

— Конечно, — киваю, поджимая губы. — Я тебя поняла.

— Марк найдет, чем порадовать девочку и остальных. У него богатая фантазия.

— Да, — повторно киваю, едва не фыркая.

— Мы с мамой завтра улетаем в Париж. Ей необходимо отдохнуть и обновить наряды для бала. Ты с нами?

— У меня подготовка к экзаменам, — первое, что приходит в голову как отмашка. Ему и неведомо, что свои балы я уже набрала. Необходимо только выбрать заведение, куда послать документы. А после ждать зачисления. Проходной мною выполнен.

— Хорошо, — подходит, обнимает, целует в щеку. Визуально оттаял, но я чувствую натянутый стержень. — Нас не будет четыре дня. Марк, возможно, вернётся раньше. Не даст тебе здесь скучать.

— Это точно, — закатываю глаза, благодаря небеса за то, что он не видит моего истинного отношения. — Когда самолет?

— Рано утром. Мама хочет отобедать в Париже.

— Ты отличный муж.

— А отец?

Зажмуриваюсь кивая.

— И отец отличный, — вторю ему, добавляя про себя с болью, «вот только дети у тебя… Нелогичные».

— Приведи себя в порядок. Скоро ужин. Мама с утра места себе не находит от твоего внешнего вида.

— Так плохо выгляжу?

— Странно, Мил. Отрешённо и непривычно.

Не по видео, а в живую. Конечно. Это там, при звонках я всегда отвечала с широкой улыбкой. Марк лишил её разом. Уголкам не к чему подниматься. Он уехал. Да и родители тоже уедут. А я… Сменила одно заточение на другое. Какой во всем этом смысл?

— Я всё сделаю.

Отдаляюсь и повторно киваю. Я верну им привычную, без проблемную Милу. Ту, с которой общаются только по видео и навещают в закрытой школе раз в пару месяцев. Что ж. Я стану привычной для них на один вечер. Марк не вернётся за эти дни. Он не останется со мной наедине, пока родителей не будет дома. Уверена в этом. Не знаю почему. Просто чувствую…