Глава 19

— Что случилось, Варвара Карповна? — спросила Белла.

Остальные соседи притихли и только с недоумением хлопали глазами.

— Где была моя башка, когда я поверила этому… этому…! — Ложкина аж задохнулась от возмущения и умолкла, так и не найдя слов для выражения обуявших её эмоций.

— Пётр Кузьмич, вы где? — позвал тем временем я (а то от Ложкиной чего угодно дождаться можно, тот ещё Раскольников в юбке).

Из комнаты выглянул Печкин. Вид у него был изрядно ошалевший и огорошенный.

— Что стряслось? — спросил я.

— Ай! — отмахнулся тот удручённо.

— Уходи, злыдень! — рявкнула Ложкина и замахнулась на молодожёна какой-то тряпкой.

— Погодите, Варвара Карповна, — строго сказал я, — давайте не пороть горячку. Давайте разберёмся спокойно. Возможно, произошло недоразумение.

— Какое там недоразумение! — окрысилась Ложкина, — моё скоропалительное замужество — вот где недоразумение!

— А всё же я считаю, что нужно сесть и разобраться, — настойчиво сказал я, но при этом случайно икнул.

— Эээээ, милок, да ты уже лыка не вяжешь! — с досадой фыркнула Ложкина, — что с тобой разбираться⁈ Иди проспись сперва.

— Но я-то лыко вяжу, — неожиданно твёрдо сказала Полина Харитоновна и вдруг как гаркнула, — а ну-ка живо, сопли все подобрали! Устроили тут! Варвара! Говори, что стряслось?

Ложкина вдруг разрыдалась.

— Варя, ну что ты, что ты… — обняла её Гришкина тёща и принялась гладить по взъерошенной голове, как маленькую, — а пойдём-ка ко мне, чайку попьём, успокоимся… поговорим по-бабьи…

— Ко мне лучше пошли, — категорическим голосом предложила Белла, — у тебя полна горница людей. А я одна живу.

— А и точно, пойдём, — согласно кивнула Полина Харитоновна и увлекла плачущую Ложкину в комнату Беллы.

Белла и Лиля тоже устремились за ними.

В коридоре остались только мы: я, Герасим и Печкин. Нонна так и продолжала сидеть на чемодане: она слилась с торшером и старалась не отсвечивать.

Повисла пауза, которую прервал Герасим:

— Ты это… Пётр Кузьмич, идём-ка сюда! — он потянул за руку Печкина к чемодану, — щаз всё уладим. Ты, главное, не переживай… бабы, они завсегда такие. Сентиментальные… и дуры все…

Он усадил безответного, деморализованного Печкина на чемодан и сунул ему стакан в безвольные руки.

— Выпей-ка!

Тот сопротивляться не стал и залпом хлопнул самогону. И даже не поморщился.

— Закусывай, — Герасим протянул ему кусок хлеба с салом.

— Неее, — помотал головой Печкин, — ещё налей.

Герасим моментально плеснул ему и разлил нам остатки.

— Давайте! — строго сказал Герасим, — за взаимопонимание.

Мы добросовестно выпили. И закусили, даже Печкин.

— Давай-ка, Валюха, метнись на кухню и глянь, что там есть, — велел Герасим Нонне Душечке, — а то у нас закусь закончилась.

— И самогон, — подсказал я.

— Ээээ, нет, — хитро улыбнулся Герасим, — этого добра у нас есть. Я же знал, что свадьба будет. Запасся.

— Я тоже хочу послушать, — надулась Нонна.

— Я кому сказал? — нахмурил кустистые брови Герасим, — быстренько метнулась и собрала, что есть. Давай-ка, милая.

Нонна обиженно надула губки, но Герасим не обратил внимания.

А я понял, что из них будет замечательная семейная пара. И не только фиктивно ради квартиры.

Осталось примирить ещё и эту пару, Печкина и Ложкину, я имею в виду, и тогда воцарится идиллия.

Нонна ушла, а Печкин застыл, вперив неподвижный взгляд в стенку. Он даже внимания не обратил, что Герасим Нонну назвал Валюхой. На всегда любопытного Печкина это было совершенно не похоже. Явно мужик на грани.

— А теперь рассказывай, — велел Герасим и оглянулся, — пока бабских ушей нету.

— Да что рассказывать, — вздохнул тот, — Варвара с утра документы искала…

— Какие документы? — влез я.

— Да на дом в Костромской области. Родительский, — угрюмо ответил Печкин, — мы же завтра уезжаем туда. Венчаться хотели… и дом посмотреть… вот она и искала.

— И что? — поторопил Герасим, — давай быстрее, пока Валюха не вернулась.

И опять Печкин не отреагировал и не спросил, что за Валюха такая.

— Да грамотку она нашла старую… — прошептал Печкин и вдруг заплакал.

Мы с Герасимом недоумённо переглянулись.

— Что за грамотка? — начал тормошить Печкина Герасим.

— Там благодарность отцу, — всхлипнул тот, сконфуженно утирая слезу.

— Да говори ты! — сердито сплюнул Герасим, — что из тебя каждое слово клещами вытягивать надобно⁈ Что за благодарность?

— Вот, — он вытащил из кармана и протянул пожелтевший листочек.

Я первый схватил и развернул. На бумаге плохого качества было напечатано: «Благодарность бригаде товарища Печкина Кузьмы Ксенофонтовича за проявленное мужество и активность в ликвидации религиозных пережитков в селе Заозёрное…». Дальше было затёрто на месте перегиба бумажки.

— Это… — я не успел завершить мысль, как Печкин зло сказал:

— Да! Это! Мой отец возглавлял агитбригаду. Они после революции церкви жгли. Попов ловили. По заданию Партии.

Он опустил голову, но закончил:

— Она нашла грамотку по Заозёрному… а там звонарём был отец Варвары. Его с семьёй потом из-за этого на Колыму сослали…

— Ох ты ж! — схватился за голову Герасим, — как же оно так? Что же теперь будет?

А Печкина как прорвало:

— Она как нашла, прочитала и давай орать. А я аж обомлел весь, слова сказать не могу. Как заледенело внутри всё…

— Что же ты так? — покачал головой Герасим, — зачем такие вещи в бумагах хранишь? И бабе ещё дал рыться… бабу до документов допускать нельзя! Не знаешь, разве?

— Так-то оно так, — со вздохом согласился Печкин, — я давно ещё всё в кучу сложил, да и запамятовал как-то. Сколько лет-то прошло. А надо было найти, вот она и полезла… кто ж знал-то?

— И что теперь будет? — охнул Герасим.

Печкин только ниже опустил голову.

— Вот, что нашла! — к нам из кухни пришла Нонна с тарелкой котлет и банкой квашеной капусты, — как раз хорошо на закусь будет.

Судя по её глазам, она всё это время подслушивала.

— Так, — сказал я решительным голосом, — а сами вы как на Колыме оказались, Пётр Кузьмич?

— Да как… — вздохнул Печкин, — как все, так и мы. Отца потом тоже с семьёй сослали.

— А за что?

— Да он же жалел попов этих, вешать их не давал. И расстреливать не давал. И утварь церковную тоже жечь запрещал. Часть в музей велел отдать, а где вторая часть — не ясно. Вот и написали на него донос и под трибунал отдали. Но так как у него много было таких грамоток, то не расстреляли, а сослали вместе с семьёй.

— Так а почему вы Варваре Карповне об этом не рассказали? — удивился я.

— Дак он же занимался ликвидацией… возглавлял… — вздохнул Печкин тяжким вздохом.

— Капец, — тихо сказал я и скомандовал, — идём! Только говорить буду я.

— Погодь, Муля, — рассудительно встрял Герасим и разлил нам по стаканам самогон, — для храбрости. Как лекарство!

Мы выпили. Дополнительная храбрость в разговоре с Ложкиной отнюдь не помешает.

Я ухватил деморализованного Печкина под руку, и мы нашей небольшой делегацией отправились на дипломатические переговоры. Герасим тоже пошел с нами, как заинтересованная сторона. Нонна незаметно тоже увязалась следом.

У двери Беллы я замешкался и осмотрел всё своё воинство: Печкин был поникшим, словно незабудка после майской грозы, Герасим излучал умеренный оптимизм, а Нонна светилась от сдерживаемого любопытства.

Нормально, в общем.

Я постучал в дверь.

Сперва ничего не происходило, а затем дверь распахнулась и на пороге возникла озабоченная Лиля:

— Вы не вовремя, — сказала она нам нелюбезным голосом, — уходите!

— Лиля, ты решила стать между любящими сердцами? — грозно спросил я и опять громко икнул.

Лиля опешила и тихо пискнула:

— Муля, ты пьян. Мы её только-только успокоили, и ты снова сейчас начнёшь…

— Доверься мне! — сказал я ей почти трезвым голосом.

— Да! — компетентно подтвердил Герасим и для аргументации добавил, — брысь, Лилька!

Лиля посмотрела на нас, покачала головой, но пропустила.

Перед нашими глазами открылась эпическая картина: за столом сидели Белла, Полина Харитоновна, Муза и Варвара и пели печальную песню. Почти пустая бутылка из-под креплёного вина и стаканы стояли на столе. Закуски не было.

Ну, всё ясно.

Я шагнул в комнату, увлекая за собой Печкина.

Остальные, то есть Герасим и Нонна просочились тоже.

Лиля захлопнула дверь, и этот стук вывел поющих женщин из состояния печального анабиоза.

— Ты! — вскричала Ложкина, и глаза её налились кровью, — упырь! Упырище пришёл! Уйди с глаз моих, кровопивец!

Печкин съёжился.

— Ша, баба! — вдруг рявкнул Герасим и от неожиданности Ложкина заткнулась. — Сейчас Муля говорить будет! Слушать всем!

Тишина, что возникла в комнате, была абсолютной.

И я сказал:

— Варвара Карповна! Произошло досадное недоразумение.

— Да какое недоразумение⁈ — опять вскричала Ложкина, — этот…

— Я кому сказал цыц⁈ — опять гаркнул боевой Герасим. — Не перебивай! Знай своё бабье место!

— Так вот, — продолжил я, — вы, Варвара Карповна, увидели только часть этой истории и сделали абсолютно неверные выводы.

Ложкина опять вскинулась, хотела что-то сказать, но зыркнула на Герасима и промолчала, недовольно поджав губы. И только желваки ходили по её скулам. Остальные женщины сидели, словно воды в рот набрали. И даже глаза от стола не поднимали. Чтобы не нарываться, значит.

— Сейчас я докажу, что всё было совершенно не так, — сказал я, и Ложкина посмотрела на меня, как на врага, но опять промолчала.

— Аргументирую, — сказал я и начал излагать эту историю в правильном контексте, — да, отец Петра Кузьмича действительно возглавлял агитбригаду по борьбе с церковью. И в том числе в вашей деревне. Но он это делал, чтобы спасать священников…

— А моего отца… — вскричала Ложкина, но тут уже я повысил голос:

— Я не закончил! Извольте не перебивать, пожалуйста, товарищ Ложкина!

Ложкина как подскочила, так и плюхнулась обратно, глядя на меня широко раскрытыми глазами:

— Так вот, — сказал я обволакивающим голосом, — он действительно спасал священников. Так-то за религиозную деятельность им всем полагался расстрел. Сами же знаете!

Я посмотрел по очереди на всех. И все кивнули. Даже Ложкина кивнула, а я продолжил:

— Поэтому Кузьма Печкин, возглавляя отряд, делал всё так, чтобы их не расстреливали или не вешали, а ссылали с семьями на Дальний Восток и в Сибирь. Это была всё же лучшая участь, чем смерть. Без кормильца в то время семье было не выжить. А на Колыме жить тоже можно вполне нормально, сами знаете!

Ложкина несмело кивнула и опустила глаза.

— Что касается церковного реквизита, то Кузьма Печкин добивался того, чтобы эти вещи передавались в музеи и были сохранены для потомков. Но некоторую часть он прятал. За что тоже попал под донос и трибунал, и в результате был также сослан. Ведь вы же сами прекрасно знаете, что Пётр Кузьмич провёл все молодые годы на Колыме, как и вы.

Ложкина вспыхнула и покраснела, а я безжалостно продолжил:

— И вы сами знаете, что отказаться участвовать в агитбригаде он не мог. У него тоже была семья. Но всё, что он мог, он сделал. И я скажу так — он не погубил вашего отца, Варвара Карповна! Он, наоборот, сохранил вашему отцу и остальным родичам, жизнь! Вы благодарить должны Печкина, а не ругать его такими словами!

Выпалив эту тираду, я перевёл дух.

В комнате повисла ошеломлённая тишина.

Ложкина посмотрела на Печкина. А Печкин посмотрел на Ложкину.

Вдруг Ложкина зарыдала:

— Петюнечка-а-а-а-а….! — и бросилась ему на шею, забившись в рыданиях.

— Варюшенька-а-а-а…! — и себе заголосил Печкин, принимая раскаявшуюся супругу в объятия.

Белла, Муза и Полина Харитоновна шмыгали носами и утирали глаза, Лиля и Нонна рюмсали, даже не скрываясь. Даже Герасим смахнул предательскую слезинку.

Дав молодым супругами немного времени на перемирие, я сказал:

— И сейчас вы, когда поедите в Костромскую область, у вас будет возможность расспросить всё у сестры Петра Кузьмича и у других родственников, постарше. Они-то обязательно должны знать, что там было и где остальные церковные ценности. И это ваша миссия теперь!

Озадачив молодоженов, которые посмотрели на меня круглыми глазами, я сказал:

— А сейчас, коли развод отменяется, давайте праздновать второй день свадьбы, что ли. А то гостей пригласили, сейчас вот-вот придут похмеляться, а стол не накрыт даже.

— И картошка на плите греется! — охнула Полина Харитоновна, — уже и сгорела, наверное!

— Я выключила, — пискнула Нонна и все вдруг посмотрели на неё.

— А ты что здесь делаешь? — набросилась на неё Полина Харитоновна, — что тут вынюхиваешь?

— А ну тихо! — рявкнул вдруг Герасим, — Валюха — моя невеста! И я никому не позволю гонять её!

Все тотчас же забыли про Печкина и Ложкину и воззрились на Герасима и Нонну.

Герасим приосанился и с достоинством заявил:

— Завтра с утра идём в ЗАГС заявление подавать, значится!

Что тут началось.

Еле-еле удалось разогнать взбудораженных баб накрывать на стол (ну да, такие новости, сперва молодые хотели разводиться, потом перехотели, а теперь новые новобрачные скоро вот-вот будут!).

Белла посмотрела на всех горящими глазами и сказала:

— Ах, как это всё романтично!

И все были согласны.

Полина Харитоновна, Лиля, Нонна и Муза пошли накрывать стол, Герасима приобщили носить тарелки, Печкин и Ложкина молча уединились у себя в комнате и больше никому не открывали, а мы с Беллой остались в её комнате одни.

— Муля, — сказала она нетрезвым голосом, — вот почему так?

Я развёл руками: мол, и сам в шоке, ну, а что делать?

— Вот ты как забросил носок в таз Фаине Георгиевне, так всё и началось…

Я напрягся. Неужели она вычислила, что я попаданец, что я не Муля? В смысле, не тот Муля. а другой?

Но Беллу тревожило совсем иное, и она повела речь не о том:

— Муля, — сказала она, — вот я за тобой наблюдаю, наблюдаю…

Я аж вздрогнул.

— Ты Жасминова с Гришкой помирил, Гришку с Лилей помирил, Гришку с Полиной Харитоновной помирил, Жасминова с Полиной Харитоновной помирил, Фаине Георгиевне роль нашел, Ложкину замуж выдал, Герасима вот скоро женить будешь, Музу успокоил и кота ей нашел…

Я кивнул, мне аж отлегло. Главное, она не догадалась, что я попаданец.

— И вот всем-то ты, Муля, помог, — Белла обличительно ткнула в меня указательным пальцем, — а почему ты мне не помогаешь⁈ Я что, по-твоему, самая негодящая, да⁈

Глаза её налились слезами. И я сказал, положив руку на сердце:

— Я всегда готов вам помочь, Белла!

— Ну, так помоги! — фыркнула она.

— В чём помочь? — не понял я.

— Я тоже хочу, чтобы моя жизнь… чтобы моя жизнь… — она всё никак не могла подобрать эпитет.

И я пришёл на помощь:

— Не была столь беспросветной и серой? Чтобы жизнь обрела смысл? И каждый день был интереснее, чем предыдущий?

Белла ошарашенно уставилась на меня, словно я раскрыл её будущее. И кивнула.

А я добавил:

— Хочется счастья?

Белла опять кивнула.

— Только вы не знаете, какое оно у вас должно быть, счастье, да?

— Д-да… — выдавила из себя Белла и заплакала, — помоги мне, Мулечка-а-а…

Я обрадовался. Если с Музой на данный момент всё было более-менее понятно, у неё сейчас этап, когда она отмякает душой, дальше мы, конечно, будем ещё работать. То с Беллой было гораздо сложнее. У дамочки был не самый простой характер, и я совершенно не представлял, как к ней и подступиться. А тут вдруг она сама проявила инициативу. Добровольно, так сказать.

И это прекрасно укладывалось в наш с Фаиной Георгиевной спор по поводу «Успешного успеха» и правильной стратегии.

Но так сразу соглашаться было нельзя. Белла была из той категории людей (хотя все люди, в основном, такие), которые совершенно не ценят, если что-то им преподносится на блюдечке.

Поэтому с нею нужно было поторговаться (для виду, конечно же). И я сказал:

— Могу помочь и подсказать, Белла.

Белла обрадовано вскинулась:

— Ну, так говори!

— А что мне за это будет? — ворчливо сказал я.

— Какой ты меркантильный, Муля! — надулась Белла.

— Да, я такой, — комично приосанился я, и Белла не выдержала, захохотала (да и пьяненькая она была к тому же).

— И что ты хочешь? — спросила она кокетливым тоном, каким умеют разговаривать только красивые женщины, уверенные в своей неотразимости, даже, если от красоты больше ничего почти не осталось.

— Вы мне будете должны услугу, — сказал я.

— Какую? — напряглась Белла.

— Когда придёт время, я скажу, — напустил таинственности я.

Белла недовольно фыркнула:

— Я надеюсь, с третьего этажа выпрыгивать не надо будет?

— И даже голышом по Москве бегать не надо будет и кричать «Мяу», — усмехнулся я, и Белла опять рассмеялась:

— Всё не привыкну, какой ты шутник, Муля! Ну, говори же!

— Всё просто, — пожал плечами я с видом кота Матроскина, — есть у меня одна идея…