Глава 4

— Извините меня, Муля, — пролепетала девушка, чуть не плача, — я… я…

— Машенька, — давайте вы успокоитесь и всё мне расскажете, — сказал я и взглянул на Ларису, которая застыла рядом и жадно прислушивалась. — Спасибо, товарищ Лариса. Дальше мы сами.

Лариса намёк поняла, фыркнула и надулась. Однако, ей пришлось ретироваться. Напоследок она одарила меня таким недовольным взглядом, что мне аж стало не по себе. Ну да чёрт с ней. Я посмотрел на Машу:

— Рассказывайте!

— Я… ыыы… — пролепетала она и вдруг разрыдалась, всхлипывая и хлюпая носом.

— Вот, возьмите, — я протянул ей носовой платок (этот тоже был чистым. В последнее время я попросил Дусю, и она выдавала мне сразу по два. Одним я пользовался сам (он всегда лежал в правом кармане, а второй, в левом, был для таких вот случаев, которые с недавних пор что-то участились).

Она схватила носовой платок, словно утопающий пресловутую соломинку. Несколько мгновений Машенька занималась тем, что пыталась прервать фонтан слёз с помощью носового платка. Получалось у неё, честно скажу, не очень.

Наконец, с горем пополам, она справилась и подняла на меня свои глазки-вишенки, которые сейчас покраснели от слёз:

— Б-беда случилась, М-муля-а-а-а… — она опять разрыдалась.

— Что-то с отцом? — у меня аж руки похолодели. Да, он не был мне отцом (да и Муле, собственно говоря не был), но я оценил добрую душу этого человека и вполне искренне к нему привязался. По сути, на сегодняшний день, у меня здесь, в этом мире никого более близкого и не было. Я уже воспринимал его как соратника и товарища.

— Н-нет… то есть д-да… ыыыы…. — опять зарыдала она, уткнувшись в платок, плечи её вздрагивали.

— Он жив? — спросил я, возможно более резко, чем следовало.

Машенька ответить не смогла, только кивнула «да».

У меня аж отлегло. А то думал, поседею (хотя я же лысый, так что пофиг).

— Тише, тише… — я отнял её за плечи и прижал к себе. Машенька зарыдала пуще, — Успокойтесь, Маша. Всё хорошо. Раз отец жив, остальное — ерунда. Нет ничего непоправимого и выход бывает из любой ситуации.

— Из этой ситуации нет выхода! — Маша, наконец, справилась с эмоциями и выпалила это уже почти нормальным голосом.

— Ну почему же нет? — я отстранился от девушки и сказал успокаивающим тоном, — вот вы пришли ко мне. Это уже выход. Вместе мы сейчас найдём оптимальный вариант. Только расскажите мне всё по порядку. И постарайтесь держать себя в руках. Мы же хотим всё исправить, правильно?

Машенька кивнула и начала рассказывать. По мере рассказа она пару раз не выдержала и всплакнула (а один раз так вообще зарыдала), но, в принципе, справилась достойно.

В общем, ситуация была непростая. Машенькина подруга Таня, с которой девушка делилась секретами и мечтами, не смогла написать диссертацию на таком уровне, чтобы Модест Фёдорович пропустил её на предзащиту. И поэтому Таня сидела на ставке лаборанта и без конца переделывала. Что-то она там или напутала, или в принципе неправильно делала, я так и не понял, впрочем, это и не важно. А важно то, что они, Маша и Таня, вместе поступили на заочную аспирантуру к Модесту Фёдоровичу. Как научный руководитель, Мулин отец был очень жёстким и требовательным, но для своих аспирантов и докторантов делал всё. И в этот раз он оставил девушек у себя в лаборатории и дал им работу лаборантами, чтобы они были, как говорится, «под рукой» и могли проводить свои эксперименты под его руководством. Но Маша диссертацию давно написала и была рекомендована к предзащите, поэтому Модест Фёдорович перевел её на освободившуюся ставку младшего научного сотрудника (там женщина в декрет ушла и ставка была свободна, вот шеф и предложил её Маше. Расчёт был на то, что Маша скоро защититься и ей дадут уже полноценную ставку, как раз, когда эта декретница вернётся). И зарплата у неё теперь была побольше, чем у Тани. А у Тани вообще ничего не получалось. А тут ещё Машенька призналась ей, что влюблена в шефа. Таня присмотрелась и обнаружила, что и шеф неровно дышит к Маше. А в последнее время Модест Фёдорович поставил перед Таней жёсткий дедлайн: она должна за месяц переделать эксперимент, всё опять переписать и положить диссертацию с правильными результатами ему на стол. Иначе Таню отчислят и с лаборантского места, соответственно, тоже попросят (эти ставки Модест Фёдорович держал для аспирантов). И Таня понимала, что тогда она потеряет и койку в общежитии, и зарплату. И придётся ей возвращать в родную деревню. Или вообще идти на завод. Потому что нужна прописка, даже если и снять койкоместо у кого-то. В общем, везде засада и головная боль. И вот то ли от безвыходности, толи от бабской злой зависти, но Таня пошла в профком и рассказала, что Маша спуталась с женатым мужчиной и разрушает ему семью.

Как назло, в это самое время там околачивался Попов и всё прекрасно слышал. Попов был давний и заклятый враг Модеста Фёдоровича. Поэтому он моментально ухватился за возможность насолить давнему конкуренту. И раздул дело так, что теперь будут Машу рассматривать на общем профсоюзном собрании коллектива. И, скорей всего, отчислят и с аспирантуры, и с работы. Причём отчислят с позором. За безнравственность и аморалку.

В конце своего экспрессивного монолога, Маша опять разрыдалась.

— А что говорит Модест Фёдорович? — спросил я, удивляясь, почему Мулин отец не разрулил эту ситуацию.

— В том-то и дело, что Попов подгадал, когда Модест Фёдорович уедет на конференцию в Минск. И я не зна-а-а-аю-у-у-у-у, что делаа-а-а-ать, — всхлипнула Маша и высморкалась в мой платок, — извините, Муля.

— А когда собрание? — спросил я.

— Сейча-а-а-а-ас… — зарыдала опять Маша, — через сорок мину-у-у-ут…

Я посмотрел на часы, шесть четырнадцать. Через минуту начнётся собрание нашего профкома, куда вызвали меня по навету Барышникова. А до НИИ, где работал Мулин отец и Маша где-то минут тридцать пять быстрым шагом.

Надо было принимать решение. И я решил:

— Тогда вытри нос и побежали! — сказал я, — а то не успеем на твоё собрание!

— К-к-к-к-как? — пролепетала Маша.

— Я же Бубнов, — сказал я, — хоть и младший. Значит от имени нашей семьи буду говорить с Поповым я. Не бойся! Сейчас разберёмся.

И мы побежали.

По дороге я успел задать девушке пару уточняющих вопросов:

— Маша, а вы действительно любите моего отца?

— Эмммм… — от неожиданности Маша споткнулась и чуть не упала, если бы я не успел подхватить её за руку.

— Мне нужен ваш честный ответ, — чуть задыхаясь, сказал я (всё, с завтрашнего утра начинаю бегать, а то это никуда не годится!). — Чтобы правильно выстроить защитную речь. Я понимаю, что вопрос бестактный, но вы сами видите, что ситуация сейчас такая, когда не до реверансов.

— Да! — твердо ответила девушка, — но вы не думайте, я никогда бы не стала разрушать семью Модеста Фёдоровича… Может, и вправду мне лучше уйти отсюда…

Она опять всхлипнула, а я потянул её за руку дальше:

— Всё будет хорошо, Маша! Я вам обещаю! Побежали!

И мы побежали.

На собрание мы успели. Прибежали даже чуть раньше, поэтому Машенька успела сбегать в дамскую комнату и умыться. В зал она уже входила строгая и собранная. Куда и девалась перепугано рыдающая девочка.

Народу собралось много. Хоть был давно уже конец рабочего дня, но многие сотрудники этого НИИ были в белых халатах. Хотя, может, они так и домой ходят?

Я поймал себя на том, что шучу даже в мыслях. И одёрнул себя. Не время расслабляться. По крепко сжатым, до белой ниточки, губам Маши, я понял, насколько она взволнованна. Но по внешнему виду и не скажешь. Хорошо держит себя в руках. Хотя дальше посмотрим.

Собрание открыл какой-то пожилой мужчина с внушительным брюшком. Он сказал, что в адрес профкома было подано заявление об аморальном поведении аспирантки Сазоновой (я вспомнил, что это фамилия Маши) и профессора Бубнова. Что, мол, данная аспирантка совращала профессора, зная о том, что он женат. Сазонова пыталась разрушить советскую семью — ячейку советского общества. Кроме того, сам упомянутый профессор, используя служебное положение, склонял аспирантку к связи. И что в связи с этим данным участникам дела следует выразить общественное порицание с занесением в трудовые книжки, а вышеупомянутую аспирантку уволить без права защиты кандидатской диссертации в других научных организациях. С семьёй Бубнова провести беседу, для чего вызвать супругу данного профессора и уведомить её о сложившейся ситуации.

После того, как мужик озвучил суть заявление, народ в зале зашумел. Поднялся такой галдёж, что мужик минут пять не мог всех утихомирить.

Я аж восхитился задумкой Попова. Это ж надо. Он одним махом перечеркнул по сути и карьеру, и семейную жизнь Мулиного отчима. Ещё и время выбрал такое, когда его нету и оправдаться, и защититься он не может. И всё бы у него получилось, если бы Машенька не додумалась позвать меня.

Вдруг с места подскочила давешняя старушка, которая забегала тогда в кабинет отца. Она вскочила и громким визгливым голосом заявила:

— Вздор! Вы не имеете права! Это нарушение!

— Па-а-а-азвольте! — рявкнул на неё пузатый, — никакого права мы не нарушаем!

— Вы нарушили регламент! — вскричала старушка, — во-первых, отсутствует сам Модест Фёдорович. А вы не имеете права его судить, за спиной! Что в лицо ему стыдно смотреть⁈

— Ничего подобного, Зинаида Валерьяновна! — опять рявкнул пузатый, — мы сейчас судим не Модеста Фёдоровича! А его аспирантку! Её безнравственное поведение! И расследование мы провели согласно регламенту! Было заявление. Мы рассмотрели. Составили акт. Опросили свидетелей. Опять составили акт. Вынесли на общее собрание. Так как Модест Фёдорович партийный, а Сазонова — из комсомола по возрасту отчислена, а в Партию она не вступила, то было принято решение рассмотреть это дело на общем профсоюзном собрании!

Старушка умолкла и села, растерянно оглядываясь на остальных в поисках поддержки.

А в зале опять зашумели. На этот раз порядок толстяк навёл гораздо быстрее.

— Слово предоставляется товарищу Ломакиной.

К трибуне поднялась долговязая девица. Она была бы даже красивой, если бы не выражение лица. Казалось, её сейчас вытошнит прямо на эту злополучную трибуну. Судя по тому, как дёрнулась Машенька, я понял, что это и есть подруга Таня.

— Как давно Сазонова вступила в порочащую связь с Бубновым? — задал вопрос толстопузый. — Расскажите нам всё, что вам об этом известно.

— Сразу, как только поступила в аспирантуру, — поджав губы, сказала Таня. — Сама по себе Сазонова, как химик, слабая и написать диссертацию так быстро не смогла бы. Жа и вообще самостоятельно не смогла бы. Поэтому она соблазняла нашего научного руководителя, чтобы защититься досрочно.

По залу прошелестел вздох. Толстопузый предупредительно постучал карандашиком по графину.

— Он ей даже место младшего научного сотрудника дал, хотя она и не имеет ещё кандидатской степени, — наябедничала Ломакина и посмотрела на всех ясными невинными глазами.

Машенька, которая сидела возле меня, чуть не подпрыгнула после этих слов, я еле удержал её.

— Тихо, — шепнул я ей. — Ещё не время.

— Мы с Сазоновой вместе поступили в аспирантуру, в один день, — продолжала искать правду Ломакина, — и ей сразу дали мэ-нэ-эса, а я так и работаю лаборантом. И другие аспиранты тоже: Якимов, Григорьев, Шамрова, Зуев и Рахимов. Хотя Шамрова и Рахимов пришли на два года раньше. А всё ещё лаборантами работают.

В зале поднялся такой шум, что ни стучание по графинчику с водой, ни призывы к тишине не помогали. Толстопузый пытался унять народ, но не получалось. Все кричали, доказывали и возмущались одновременно. И ничего понять нельзя было.

— Вот мразь, — сказала Машенька и с ненавистью посмотрела на лучшую подругу, уже бывшую.

Та как раз в это время посмотрела на Машеньку и в её взгляде промелькнуло такое злобное торжество, что у меня аж холодок по позвоночнику прошел. Мда, это она ещё такая юная, тоже где-то под тридцатник ей. А что с нею будет в пятьдесят, когда она пообтешется и наберётся опыта? Страшно даже подумать.

— Товарищи, кто желает высказаться по этому поводу? — спросил толстопузый и с затаённой угрозой сказал, — и давайте не шуметь и говорить по очереди. А кто будет нарушать дисциплину, сейчас Ольга Михайловна быстренько на списочек всех запишет и завтра Ивану Ивановичу мы передадим. И эти товарищи останутся без квартальной премии. И не говорите потом, что я не предупреждал.

В зале мгновенно застыла звонкая тишина. Лишь было слышно, как сзади сопит одышливый толстяк. Надеюсь, за громкое сопение его не лишат квартальной премии.

— Так есть желающие выступить? — опять задал вопрос толстопузый.

Старушка подскочила и воскликнула, вытягивая руку, высоко вперёд:

— А можно я скажу?

— Вас, Зинаида Валерьяновна, мы уже слушали, — недовольно поморщился толстяк.

— Где это вы меня слушали? — возмутилась она, — посмотрите в свой протокол! Я надеюсь, вы его правильно ведёте⁈ В разделе «были заданы вопросы и выступили» меня нету!

— Говорите, — с неохотой протянул толстопузый.

Старушка юрко выскочила к трибуне и затараторила:

— Товарищи! Я знаю Модеста Фёдоровича всю его профессиональную жизнь. Ещё с аспиранта его прекрасно помню. И я вам скажу — нет человека более порядочного, чем он. И жену его, Надежду Петровну тоже знаю. Я всю семью их хорошо знаю, мы с покойным Петром Яковлевичем…

— Зинаида Валерьяновна, — рявкнул толстопузый, — давайте ближе к делу. Ваши воспоминания, конечно, очень интересны, но мы здесь собрались по другому поводу.

По залу прошелестели смешки.

Старушка после такой отповеди гневно вспыхнула и едко сказала:

— Валентин Альфредович, мы тоже прекрасно знаем, что вы — друг Попова. И знаем, к чему вы всё это ведёте…

В первом ряду справа подскочил похожий на колобок мужичок, лет за пятьдесят и возмущённо закричал:

— Я бы попросил без ваших инсинуаций, Зинаида Валерьяновна!

— Вы хотите сказать, что я не права, Виктор Семёнович? — закричала старушка.

Толстопузый побагровел и заорал тоже:

— Зинаида Валерьяновна! Извольте сесть на своё место! А не то я приму меры и выведу вас из зала!

Старушка дёрнулась, как от оплеухи, и, чеканя шаг, с ровной спиной, вернулась на своё место. Так как мы с Машенькой сидели на первом ряду слева, то мне было прекрасно видно, как дрожат её губы и сколько усилий она прилагает, чтобы не разрыдаться.

— Кто ещё желает сказать по этому вопросу? — спросил толстопузый (я проникся к нему таким неуважением, что заставить себя называть его Валентином Альфредовичем не мог даже мысленно).

— Я желаю! — поднял руку какой-то невзрачный парень.

Он дождался, когда толстопузый ему кивнул, прошел за трибуну и сказал:

— Я считаю, что Сазонова позорит наш коллектив. И ей не место в нашем институте! От имени нашей комсомольской ячейки вношу предложение исключить Сазонову из аспирантуры и не позволить защищаться в нашем спецсовете!

— А по поводу рабочего места, что думает комсомол? — деловито спросил толстопузый.

— Журавлёва из декрета выходит, если не ошибаюсь, через полгода, — развёл руками комсорг, — до этого времени Сазонова не защититься. Она вообще теперь не защититься. Соответственно работу она сама потеряет.

— Понятно. Спасибо! — поблагодарил комсорга толстопузый. — Ещё кто хочет выступить? Давайте активнее, товарищи.

Потом пытался сказать своё слово какой-то дедуля, но его, как и Зинаиду Валерьяновну быстро затюкали и заткнули. Потом говорили ещё пару человек, но столь невнятно, «для галочки», что и упоминать незачем.

— Слово даётся Сазоновой, — провозгласил толстопузый и ехидно посмотрел в нашу сторону.

Маша чуть сжала мою руку, встала и решительно вышла к трибуне:

— Всё что здесь сказано, — звонким от напряжения голосом сказала она в полной тишине, — всё перекручено и искажено. Я не буду говорить, кому и зачем это надо. Но скажу вам так, товарищи. Моя совесть и душа чиста! Ничего предосудительного и порочащего честь института я не сделала. И Модест Фёдорович тоже!

С этими словами она развернулась и вернулась на место.

— Молодец! — тихо сказал ей я.

Она чуть улыбнулась, совсем краешком губ. Но уже хорошо, что она не паникует, а держится.

— В таком случае, считаю обсуждения законченными, — заявил толстопузый, — сейчас из вашего числа мы изберём счётную комиссию и будем голосовать за исключение Сазоновой. Голосование открытое. Я подчёркиваю это. Поэтому мы всем коллективом увидим, пофамильно, кто потакает безнравственности и разврату.

Вот гад! По сути это не завуалированное давление на общественное мнение.

— Одну минуту! — я встал с места и громко сказал, — не всем ещё дали слово! Я ещё не выступил!

— А вы собственно кто такой? — мазнул по мне пренебрежительным взглядом толстопузый, и с возмущённым видом обратился к залу, — кто пустил сюда посторонних?

Но мне на его возмущение было чихать. Я уже шел к трибуне.

— Позвольте представиться, — громко сказал я, — Бубнов Иммануил Модестович!

На зал моментально рухнула оглушительная тишина. С задних рядов тянули шеи, чтобы лучше меня рассмотреть.

А я продолжил:

— Сейчас идёт обсуждение ситуации, которая напрямую связана с моей семьёй. Жаль, что для этого вы выбрали время, когда Модест Фёдорович в отъезде и не может сказать в свою защиту и в защиту аспирантки ни слова. Поэтому возьму эту функцию на себя. Ведь согласно регламенту, семью опрашивать вы тоже собрались. Так почему бы не сделать это здесь и сейчас?

И для аргументации я обезоруживающе улыбнулся и развёл руками.

— У нас не планировалось опрос всей семьи Бубнова, — моментально влез толстопузый, — кроме того, мы планировали поговорить только с Надеждой Петровной.

— Считайте, что я уполномочен нею, — опять улыбнулся я и спросил зрителей, — вы же не возражаете, товарищи? Позволите мне, как сыну, сказать пару слов тоже?

— Говорите! — закричала со своего места Зинаида Валерьяновна.

Её возглас подхватило ещё несколько человек, но поддержка оказалась вяленькой.

Мда, не только у Раневской проблемы с нетворкингом. Придётся с Мулиным отчимом поработать тоже. Иначе, я смотрю, он тут надолго не задержится. И научные регалии ему не помогут.

Но пауза затянулась, поэтому я сказал:

— Товарищи! Что мы сейчас обсуждаем? Я не совсем понял. В чём суть вопроса? Что Модест Фёдорович симпатизирует такой красивой и умной аспирантке?

Все взгляды моментально скрестились на Машеньке. Она вспыхнула, но спину держала ровно.

А я продолжил:

— Уверен, что любой половозрелый мужчина его поймёт и одобрит.

— Товарищ Бубнов, мы сейчас обсуждаем аморальное поведение Сазоновой, — недовольным голосом вмешался толстопузый, — у нас, в советском обществе не принято разрушать семьи.

— Как представитель семьи Бубновых ответственно заявляю — товарищ Маша Сазонова никакую семью не разрушала. Вас кто-то ввёл в заблуждение. И, очевидно, сделал это с далеко идущей целью! — сказал я.

В зале загудели. Толстяк постучал по графину.

— Поясните! — лицо толстопузого перекосило.

— Охотно поясню, — кивнул я, — Сазонова не разрушала никакой семьи, так как семьи давно уже нет.

В зале поднялся такой шум, что толстяк аж подскочил с места и принялся кричать, чтобы навести порядок. Наконец, минуты через полторы, все утихомирились, и он сказал:

— Что это значит⁈

— Это значит, что моя мать ушла жить к моему отцу. И Модест Фёдорович абсолютно свободен, — сказал я и зал опять загудел.

— В каком смысле? — растерялся толстопузый. — К какому отцу?

— К моему настоящему биологическому отцу, — сказал я и добавил, — Модест Фёдорович Бубнов — мой приёмный отец.

В зале опять взорвались криками и шумом. Люди переговаривались, что-то доказывали, разговаривали громко и все одновременно.

Я взглянул на Машеньку — она сидела ошарашенная, растерянная, с огромными от изумления глазами.

Толстопузый бросил на меня укоризненный взгляд и принялся успокаивать взбесившихся от таких невероятных новостей химиков.

Когда все успокоились, я продолжил:

— Я ещё раз заявляю — Модест Фёдорович Бубнов — свободный человек. И Маша Сазонова — тоже свободный человек. Они оба — взрослые совершеннолетние люди. Нашей советской Конституцией двум разнополым людям любить друг друга не запрещено. Поэтому считаю, что обсуждать этот вопрос дальше смысла нету.

— Эту информацию ещё нужно проверить! — подскочил Попов, — давайте сделаем запрос в отдел кадров. Есть тут Мария Ивановна? Где Мария Ивановна⁈ Пусть скажет, приносил Бубнов справку о разводе?

Вот же гад. И не уймётся никак. И я едко сказал:

— А слова его приёмного сына, значит, недостаточно? И почему именно вы, товарищ Попов, так активно нравственность моего отчима отстаиваете? Вы в принципе такой высокоморальный человек, или это касается только личности Бубнова?

От моих слов зал грохнул от смеха. Смеялись все — и те, кто поддерживал Модеста Фёдоровича в этом противостоянии, и даже его противники. Уж больно комичным стало лицо Попова после моих слов.

— В таком случае я предлагаю постановить: товарищ Сазонова норм морали не нарушала. А собрание предлагаю закрыть, — торопливо подытожил толстопузый. — Расходимся, товарищи.

— Э, нет, товарищи! Так не годится! — сказал я, — этот вопрос теперь так просто закрыть нельзя! Сейчас нужно выяснить, почему аспирант Ломакина вдруг написала это ложное заявление в профсоюз. И какое отношение к этому имеет товарищ Попов.

— Мы сами разберёмся, — словно о несущественном, отмахнулся толстопузый. — В рабочем порядке.

Вот только не с тем он связался, и я терпеть не могу, когда обесценивают мои слова. Поэтому я жёстким тоном отчеканил:

— Товарищи! От имени семьи Бубновых, я прошу профсоюз разобраться, на каком основании Ломакина и Попов пытались очернить имя моего отца в его отсутствие, за спиной! Я прошу принять меры в ответ на клеветнические действия Ломакиной и Попова. Иначе я подам на них в суд за клевету! Я здесь был и всё прекрасно слышал. И ничего не намерен спускать. Прошу занести эти мои слова в протокол и ознакомить меня с протоколом под подпись!

В конце моей пламенной речи воцарилась тишина. А затем раздались одинокие хлопки. Я посмотрел — хлопала Зинаида Валерьяновна. За ней подхватила какая-то девушка. Затем — Маша. И буквально через миг — аплодировал весь зал.

Попов сидел мрачный, красный. Ломакину я в зале не видел. Хотя я её не очень хорошо рассмотрел.

После окончания собрания, которое вышло скомканным, я еле-еле отбился от любопытствующих и подхватив Машеньку, направился к выходу.

— Спасибо, Муля, — прошептала она хрипло. А потом не удержалась и добавила, — а про семью… это правда?

— Неужели вы считаете, что я стал бы врать при таком скоплении народа? — пожал плечами я, — давайте я вас проведу. Вы же в общежитии живёте?

— Чёрт! — вдруг чертыхнулась Машенька и от этого смутилась до слёз.

— Что случилось?

— Я живу с Таней в одной комнате, — прошептала она.