Глава 7

— Бубнов, — раздражённо сказал он, явно преодолевая себя, практически сквозь зубы. — Сегодня лекция будет не в Красном уголке, а в актовом зале. Желающих много. На какую тему ты будешь беседу проводить? Ты тезисы сделал? Мне же записать нужно.

— Впервые слышу, — равнодушно ответил я и переложил документы в папке, с которой сейчас работал.

— Потому что ходить на профсоюзные собрания надо, Бубнов! А не личными делами заниматься! — возмущённо рявкнул он и добавил раздражённым тоном. — Тему говори!

— Какую тему? — удивился я.

— Твоей лекции сегодня! — взвился комсорг.

— Я не планировал никаких лекций ни сегодня, ни в будущем, — ответил я удивлённым тоном.

— Как это не планировал⁈ — аж подпрыгнул комсорг, — почему не планировал?

— Не хочу, — пожал плечами я.

— Как это ты не хочешь⁈ — подскочил комсорг и уронил одну из своих папок.

— Аккуратнее, — по доброте душевной посоветовал я. — Места здесь мало, поэтому постарайтесь делать минимум резких движений. В крайнем случае можно выйти на коридор, и руками там помахать. Если уж так сильно хочется.

Лариса, которая прислушивалась к нашему разговору не выдержала и хрюкнула.

Комсорг бросил на неё злой взгляд, и она сделала вид, что это не она, и вообще, даже если и она, то она ничего такого и не имела в виду. А Мария Степановна просто поджала губы.

— Бубнов, не паясничай и давай тему! — продолжал злиться комсорг. Кажется, он так и не понял, что я его только что послал лесом.

— Не хочу, — я зевнул и с подвыванием потянулся.

Комсорг побагровел.

— Бубнов, на вчерашнем собрании было принято решение, что ты будешь читать лекции в актовом зале. Так что давай говори тему и не выделывайся!

— А у нас что, крепостное право? — удивился я, — как это вы за меня приняли решение?

— Все комсомольцы должны вести лекции, Бубнов. Дело комсомола — формировать и воспитывать молодёжь в духе коммунизма, готовить поколение всесторонне развитых людей, которые будут жить, работать и управлять общественными делами при коммунизме, — с еле сдерживаемым негодованием от моей непонятливости сказал комсорг, процитировав строчки из Устава комсомольской организации нашего Комитета.

— Верно, — согласился я, — есть в Уставе и другие строчки. В том же Уставе сказано, что каждый комсомолец должен быть примером для молодежи. И все комсомольцы должны пробовать себя в выступлениях. Если взять количество наших комсомольцев и разделить на количество дней, то получается, что каждому выпадает доклады делать по два раза за год. А я уже выступил три раза. Так что теперь очередь других.

От моих слов у комсорга глаза полезли на лоб.

— Бубнов, — он аж сдулся, — но не все могут делать хорошо доклады!

Если он хотел мне подольстить, то сильно просчитался. Я на такую грубую подначку не ведусь ещё со школьного возраста.

И я ответил:

— Так главная задача комсомола какая — формировать полноценную советскую личность, борца за коммунистическое дело. И задача нашей ячейки дать всем комсомольцами одинаковые условия для этого формирования. А не выделять одних и задвигать других.

На комсорга было страшно смотреть. Такое впечатление, что он сейчас взорвётся. Поэтому я добавил контрольный:

— Кроме того, как я узнал, Почётную грамоту за мои лекции и денежную премию получили вы, а не я. Вот и думайте теперь сами.

Комсорга переклинило, и он выскочил из кабинета, прошипев на прощанье злобное:

— Ну, всё, Бубнов, теперь тебе крышка!

А вечером я сидел на кровати с ногами и читал книгу. Да, вот так. Как в детстве читал. Взял сегодня в библиотеке «Граф Монте-Кристо» и теперь с наслаждением читал. Рядом, на тумбочке стояла чашка с чаем и блюдце с печеньками. Какая восхитительная красота! Нет ничего лучше, чем вот так читать (хотя ещё спать в дождь на веранде дачи тоже приятно). Запахи сладкого мятного чая, овсяного печенья и бумажных страниц смешивались и давали тот упоительный непередаваемый аромат, который может понять только любитель чтения.

И такое я получал удовольствие, что не крики, ни ругань на кухне, ни скудная обстановка Мулиной комнаты, ни время, куда я попал, и где нужно всё начинать заново — ничто мне больше не мешало. Я погрузился в сказку из своего детства и волшебные книжные ароматы.

И тем сильнее было моё разочарование, когда в дверь постучали.

Причём постучали так требовательно, что пришлось идти открывать.

На пороге стоял и топтался Герасим.

Как-то в последнее время он был то в запое, то, наоборот, пропадал сутками на работе, и особо как-то не отсвечивал. А тут вдруг заявился.

— Муля, — сказал он, — ты это…?

— Что? — сперва не понял я, а потом решил, что он похмелиться хочет. — Извини, Герасим, у меня ничего нету. Было две бутылки, одну ты выпил, вторую ещё с кем-то. Ничего нету. Ты у Гришки проси, у него всегда есть.

— Нет, Муля, я не буду, — даже замотал с негодованием Герасим, — в завязке я нынче.

— А что тогда? — удивился я, больше тем для общения у нас и не было.

— Надо это…! — Выдохнул Герасим, но сформулировать не смог и умоляюще посмотрел на меня.

— Что именно? Объясни. Передвинуть помочь что-то? Или что?

— Нет, я покажу, — он вытащил из кармана какую-то детальку и показал мне, — у тебя есть такая? Мне надо.

Когда я пытался отыскать Мулины вещи, то залезал посмотреть во всевозможные места. Так-то Муля особо барахольщиком не был (хотя расхламление я на этом выходном точно проведу), и я где-то в нижнем ящике тумбы видел большую коробку со всякими деталями, гайками и гвоздями.

— Сейчас гляну, — сказал я, — ты заходи, Герасим.

Герасим вошел. Но продолжал топтаться возле входа — не хотел топтать ковёр (дорожку Дуся сняла в стирку).

Я вытащил плоскую жестяную коробку не то от печенья, не то от конфет, ещё дореволюционную. С цветами, котиками и «ятями» в надписи. Открыл её — она была забита всякой всячиной. Но выделить среди этого полуржавого хлама искомое я не смог. Поэтому сказал:

— Герасим, вот, что есть. Ты давай садись к столу и сам посмотри, — и поставил всю коробку на стол.

Герасим обрадовался и деловито приступил к поиску. Он перебирал все эти детальки с таким благостным видом и нежностью, словно совершал медитацию.

Я посмотрел на него и спросил:

— Герасим, а хочешь чаю с печеньем?

Тот отрицательно помотал головой и промычал что-то нечленораздельное, мол, не мешай, отвяжись.

Ну и ладно.

Я обратно влез на кровать и принялся читать книгу. Только-только я дошел до того места, как героя в зашитом саване сбросили в воду, как в дверь опять постучали.

Да что же это такое! Я могу хоть один вечер нормально отдохнуть, а не решать все эти глупые проблемы⁈

Я аж взбесился. Дело в том, что есть у меня такая негативная черта: я запойный. Только не к алкоголю запойный. Тут как раз я равнодушен. Нет, могу в хорошей компании и под настроение даже хорошо могу. Но я всегда знаю, когда надо остановиться. Кроме того, чаще всего мне проще отказаться. У меня другой запой. Читательский. Ещё с детства так повелось. Примерно с детсадовского возраста, когда я только-только научился читать, книги стали моим избавлением от серости жизни, от неприятностей и путём в мир фантазий и сказок. И я так увлекался чтением, особенно если в руки попадался какой-нибудь томик, типа о Робинзоне Крузо, о пиратах или о рыцарях, что я тогда не видел больше ничего. Я мог не выучить уроки, мог пропустить школу. И читал до тех пор, пока книга не заканчивалась. Родители со мной воевали по-всякому, и запрещали, и ремня по заднице давали. Не помогало. Это была беда. И только повзрослев, я научился хоть как-то контролировать это. Поэтому во времена бифуркаций, когда у меня были важные проекты, много работы и так далее, я никогда не позволял себе читать. Иначе всё.

А тут я решил немного расслабиться и сел за чтение. А мне уже второй раз стучат и отвлекают. Бесят!

Стук повторился.

Мысленно чертыхнувшись, я пошел открывать.

К моему несказанному удивлению, на пороге стояла… Наденька… смысле Мулина мама.

— Муля! — экспрессивно воскликнула она, практически врываясь в комнату (я еле успел отскочить с её дороги), — объясни мне! Что происходит?

Она буквально упала на стул, заламывая в отчаянии руки:

— Муля! Это катастрофа!

— Что случилось? — осторожно спросил я.

В таком состоянии женщине нужно дать возможность выговориться, выпустить пар. И только потом можно беседовать, взывать к голосу её разума и так далее. Но пока она так взвинчена, ничего предпринимать нельзя. Это первое правило при общении с женщинами.

Поэтому я сказал:

— Рассказывай! Всё. Подробно.

Женщинам нравится, когда их просят рассказать всё подробно. От перечисления подробностей и воспоминаний они успокаиваются и приходят в нормальное состояние.

— Ты представляешь, Модест хочет подавать на развод! — воскликнула она и поднесла надушенный кружевной платочек к глазам, аккуратно промокнув слезинку, чтобы не размазать косметику. Плакала Надежда Петровна виртуозно — уголками глаз.

— Но ты же живёшь с отцом, — сказал я и тут же понял, что совершил стратегическую ошибку.

Надежда Петровна вспылила:

— Ну, ты сам подумай, Муля! Мы же нормально все вместе жили! Зачем было разводиться⁈ А теперь что будет? Дуся говорит, что он себе какую-то бабу завёл! Муля! Ты представляешь! Не успела я из дома уйти, как он тут же бабу привёл!

— Во-первых, ты ушла из дома давно, — успокоительно сказал я, — и ушла первой. То есть бросила его.

— Но Муля! Как я могла не уйти к Павлику⁈ — вскричала Надежда Петровна так, что бедный Герасим, который, как мышка, сидел за другим краем стола и не отсвечивал, с перепугу уронил две гайки под стол. — У нас ребёнок общий! Ты!

— Ну, вот, — сказал я гипнотизирующим тоном, — ты ушла. Он жил один. Теперь решил тоже создать семью.

— Но Муля! — закричала Надежда Петровна, — зачем ему семья⁈ У него Дуся есть. Она спокойно ведёт всё хозяйство! Я тоже захожу два раза в неделю, контролирую, подсказываю. А теперь что будет?

— А теперь он женится, — сказал я, и Надежда Петровна опять зарыдала.

— Мама, — сказал я, когда поток слёз, жалоб и причитаний чуть иссяк, — ты что, любишь Модеста Фёдоровича? Тогда зачем уходила к отцу?

— Муля! Ты же сам знаешь, я всю жизнь любила и люблю только Павла Григорьевича! — вспылила она. — Это мой отец не позволял мне за него замуж выйти. Но сейчас я могу жить так, как хочу!

— И это прекрасно, — примирительно сказала я, — ты большая молодец, что у тебя хватило мужества понять, что ты хочешь. И хоть часть жизни пожить с любимым человеком. Но почему ты не допускаешь, что и Модест Фёдорович тоже хочет поступить также?

Надежда Петровна охнула и с недоумением посмотрела на меня. Такая мысль ей явно не приходила в голову.

— Он двадцать восемь лет прожил рядом с тобой, поддерживал тебя. Принял меня и воспитал как родного сына. Потом ты ушла к отцу. Он и это принял. Жил один. А сейчас он встретил женщину и решил на ней жениться. Что в этом плохого?

— Как что⁈ Как что⁈ — запричитала Надежда Петровна, — ты, Муля, слишком молод и не понимаешь, что у него могут быть дети. И квартиру придётся делить.

— Ну, и что из этого, — пожал плечами я, — ну и поделим, если надо будет. Тем более, что тебе есть где жить, у меня тоже есть вот жильё…

— Да какое это жильё! — взвилась Наденька, — кстати, ты где телевизор подевал?

Она окинула взглядом комнату и тут её взгляд остановился на Герасиме, который нашел-таки под столом свои гайки и сейчас вылезал из-под стола.

— А это ещё кто⁈

— Знакомься, мама, это — Герасим, мой сосед, — светским тоном представил его я. И развернулся к Герасиму, — Герасим, а это Надежда Петровна, моя мама.

Герасим пробормотал что-то невразумительное, он жутко стеснялся и мычал.

Надежда Петровна соседа моего проигнорировала, у неё были заботы гораздо поважнее какого-то там Герасима.

— Муля! — она всё возвращалась к теме, которая её беспокоила, — нужно же что-то делать! Что-то срочно предпринять! Ты должен поговорить с отцом. Он тебя послушается!

— О чём поговорить? — удивился я.

— Он не должен на ней жениться! — выпалила Надежда Петровна. — Мне Дуся говорила, что Модест ей признался, что это его аспирантка! Муля! Ты представляешь, он связался с несовершеннолетней! Она какая-то аферистка! Теперь его посадят в тюрьму! Это такой позор для всей нашей семьи будет!

Мулина мать, как обычно, всё утрировала и гиперболизировала, — поэтому я сказал успокоительным тоном:

— Мама, успокойся, Маша взрослая, ей двадцать девять лет, — сказал я, — и она скоро должна защитить кандидатскую диссертацию по физколлоидной химии. Ну, не может она быть проходимкой и аферисткой.

А сам вспомнил Ломакину. Хотя, если честно я её аферисткой и не считал. Просто дурочка-неудачница, глупыми бедами которой столь хитроумно воспользовался Попов, чтобы насолить Мулиному отцу.

— Ты что, всё знал⁈ — всплеснула руками Надежда Петровна, — ты всё это время знал и молчал⁈

Она разрыдалась:

— У меня нет больше сына! — сквозь рыдания причитала она и мне это уже надоело. Я всегда стараюсь потакать женщинам. Они — слабый пол, они — украшение нашей жизни и имеют право на некоторые капризы, экспрессию и слабости. Но у Надежды Петровны это уже переходит здравый смысл. Её эгоизм просто зашкаливает. Привыкла, что все её хотелки всегда исполняются. А жизнь, она такая, что иногда нужно и желания других людей учитывать. Окружающих.

— Жаль, — сказал я более жестким тоном, чем следовало, — жаль, что ты отказываешься от меня по такой ерундовой причине. Ну что ж поделать. Мать от меня отказалась. Но скоро появится мачеха…

Надежда Петровна гневно фыркнула:

— Не смей! Ноги её в нашем доме не будет! — и с этими словами она выскочила вон из комнаты.

— Звиздец, — устало констатировал я.

— Бабы, — философски сказал Герасим и протянул руку ко мне: на его ладони лежали четыре какие-то детальки, — Муля, можно я эти все возьму?

— Бери, — разрешил я, — да и вообще, можешь всю коробку забрать. Дарю!

Герасим, не веря свалившемуся на него богатству, схватил коробку и нежно прижал её к груди:

— Спасибо, Муля! — восхищённо сказал он и уже на пороге добавил, — а на баб внимания не обращай. Что с них взять, с баб-то⁈ Много воли им при советской власти дали. Вот что я скажу. Покричит и вернётся.

И я был с ним абсолютно солидарен.

А у Музы дела были плохи. Софрон то ли из-за бесконечных возлияний, то ли науськиваемый Зайкой, но мозги у него совсем протекли. Он с сестрой разговаривал, как собакой. Кричал. Выгонял её, постоянно насмехался. Муза аж почернела вся, но терпела и пыталась его оправдать, когда я или кто-то из соседей предлагали с ним разобраться.

И чем дальше шло дело, тем было сложнее.

И вот после ухода Надежды Петровны я услышал в коридоре опять шум. Вышел и обнаружил, как Софрон кричит Музе:

— Да ты никому никогда не нужна! Балерина, мать твою! И многого ты добилась, балерина сраная⁈ Конуру в коммуналке получила и пенсию в три копейки, вот и вся твоя жизнь! Ни мужа, ни детей, кому ты такая нужна!

Выпалив эти злые слова, он гордо, с чувством собственной важности, удалился в комнату.

А Муза осталась в коридоре, она сидела, скрючившись на полу и плечи её вздрагивали.

— Муза, — сказал ей я, — пойдём ко мне в комнату.

Она взглянула на меня мокрыми больными глазами, встала и с гордо поднятым подбородком сказала:

— Извините, Муля, я сейчас очень занята. Дела семейные, как вы понимаете.

И удалилась в свою комнату. Оттуда послышались крики Софрона и визгливый смех Зайки. Опять, наверное, водку распивают.

Мне было жаль Музу. Нужно было что-то срочно предпринимать. Я как-то в последнее время переключился на другие вопросы и совершенно перестал заниматься «программой успеха» для Музы и Беллы.

Поэтому я постучал к Белле в комнату.

— Минуту! — открылась дверь и на пороге появилась Белла, закутанная в старый халат и с какой-то творожной маской на лице, но только желтого цвета.

— Муля? — удивилась она, нимало не смущаясь своего вида, — что случилось?

— Случилось, — понизив голос до шепота, сказал я и оглянулся на дверь Музы.

— Зайди, — тоже шепотом велела она, — только у меня бардак.

В комнате действительно был бардак: все шкафы открыты, часть каких-то нарядов кучами валялись на кровати, непонятные шляпки на столе, флакончики от духов и всевозможных женских средств выстроились на той части стола, которая не была занята тряпками.

— Ревизию навожу, — проследив мой взгляд, заявила Белла.

— Правильно, — одобрил я. — Мне тоже нужно взять с вас пример. А то зарос барахлом по самые уши.

— Так что ты хотел? — не смогла сдержать любопытства за маской вежливой беседы Белла.

— Белла, — сказал я, — вы помните, мы с вами обсуждали план по Музе? Ну, чтобы убрать отсюда Софрона?

Белла кинула и глаза её загорелись предвкушением.

— В общем, пора наш план внедрять. Когда ваши девочки смогут переехать к нам в коммуналку?