Глава 6

Сцена, которая за этим последовала, дала бы фору пресловутой финальной сцене из «Ревизора»: «… вот тебе, бабушка, и Юрьев день!»… Бобчинский и Добчинский с устремившимися движеньями рук друг к другу, разинутыми ртами и выпученными друг на друга глазами. Прочие гости остаются просто столбами. Почти полторы минуты окаменевшая группа сохраняет такое положение. Занавес опускается!'.

Не знаю, как долго эти полторы минуты тянулись у них, а у нас данная сцена заняла несколько бесконечных, словно существование самой Вселенной, секунд. Которых вполне хватило бы, чтобы красиво поседеть. Однако мне даже этих секунд оказалось достаточным, чтобы сориентироваться. И пока Модест Фёдорович ещё только-только начал багроветь и приоткрывать в негодовании рот, а Машенька приготовилась не то упасть в обморок, не то совершить по примеру храбрых сынов страны Восходящего солнца сеппуку, я сказал уверенным и оживлённым тоном:

— Отец! Как хорошо, что ты приехал! Тут такое случилось, ты не представляешь! — с этими словами я сунул полуобморочную всхлипывающую Машу отцу и спросил, — у тебя закурить есть?

Модест Фёдорович автоматически кивнул, машинально принимая Машу в объятия.

— Угости, а то нервы совсем ни к чёрту!

Получив в своё распоряжение целую пачку, я сказал:

— Пойду покурю пока, — и вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

За дверью послышались голоса. А я, удовлетворённо улыбаясь, отправился на кухню.

И наткнулся там на Фаину Георгиевну, которая курила, по обыкновению в форточку.

— А что это ты вдруг сигаретами разжился? — ворчливо спросила она, — уже у соседей не стреляешь… Получку выдали, что ли?

Всё это она произнесла крайне язвительным тоном. Явно не может мне простить предложение играть Лешего и скоморохов во второсортных постановках.

С одной стороны, я её вполне понимаю. Заслуженная артистка, любовь миллионов зрителей и тут на тебе! Да над ней завтра половина московской театральной тусовки ухахатываться будет. Но, с другой стороны, ей нужно проявить смирение, унять гордыню. Ну я не знаю, как это по-другому называется. В общем, снять корону хоть на немножко и обуздать свою «звёздную болезнь». И к этому, на мой взгляд, можно прийти только вот таким путём, через самоотречение.

Поэтому я ответил тоже не менее язвительным тоном:

— Гуманитарная помощь от афиканских собратьев.

Злая Фуфа хотела что-то сказать, но от моих слов умолкла и только молча курила, зыркая на меня.

На кухню вошла Белла и сказала:

— Всё шушукаетесь?

Не дождавшись ответа, спросила:

— А что за мачеха у тебя такая молодая, Муля? Вы же ровесники?

— Это она так хорошо сохранилась, — ответил я, задумчиво выпуская струю дыма в форточку, — а так-то ей за сильно пятьдесят.

— Да что ты втюхиваешь, Муля⁈ — возмущенно сказала Белла, прикуривая от конфорки, — ей лет двадцать-двадцать пять, не больше!

— Если женщина решила сохранить молодость, она её сохранит, невзирая ни на что, — поучительно сказал я и затушил окурок.

Так как возвращаться в комнату было неудобно, пришлось подкуривать вторую сигарету.

— Что-то ты много стал курить, Муля, — обличающе сказала Фаина Георгиевна и тоже подкурила вторую сигарету.

Я от комментария воздержался, а Белла сказала:

— Сегодня Софрон так кричал на Музу.

Я нахмурился, а Фаина Георгиевна насмешливо и красноречиво посмотрела на меня.

Я предпочёл взгляд не заметить, поэтому она не выдержала и едко сказала:

— Видишь, какой ты молодец, Муля!

— Нужно время, — буркнул я.

— Ну-ну, — ответила мне она многозначительным тоном с подтекстом.

Мы ещё немного поболтали на отвлечённые темы. Разговор, в основном, крутился вокруг свадьбы Ложкиной и Печкина, и вероятности примирения Пантелеймоновых. Затем дамы разошлись по комнатам. А я остался сиротливо стоять на кухне, крутя в руках злополучную пачку. Возвращаться в комнату было неудобно. Но и торчать всю ночь на кухне тоже не улыбалось.

Мои сомнения разрешил приход Модеста Фёдоровича.

Он вошел на кухню и сказал усталым голосом:

— Муля, дай сигарету.

Губы его при этом были припухшими и общий вид он имел лихой и немножко безумный.

Я сделал вид, что не заметил и протянул ему пачку.

— Спасибо! — поблагодарил он и машинально вернул пачку мне, — с ума сойти!

Я философски пожал плечами, чуть подумал и прикурил очередную сигарету. Эта уже третья. Понимаю, что не надо бы, но разговор, очевидно, сейчас предстоит серьёзный.

Модест Фёдорович и себе прикурил от конфорки, по моему примеру, и сказал, выпуская дым:

— Спасибо, сын!

Ну супер. Значит, всё образовалось. И я ответил:

— Как там Маша?

— Немного успокоилась, — вздохнул Мулин отчим.

— В общагу ей нельзя, — ответил я, — там эта Ломакина её изведёт. Да и вообще… все любопытствуют. Она девушка молодая, ей тяжело всё это…

— Мы сейчас уйдём, — Модест Фёдорович крепко затянулся.

— Куда? — удивился я, — Зачем? Она вполне может пожить у меня в коммуналке, сколько надо. И, кстати, что ты намерен делать дальше?

Модест Фёдорович как раз затягивался опять. При моих словах он вспыхнул и закашлялся. Откашлявшись, он тихо сказал:

— Мы решили пожениться. Понимаешь, в этом случае нет другого выхода.

Я понимал. Но комментировать не стал. Просто произнёс с серьёзным видом:

— Конечно, конечно.

Модест Фёдорович недоверчиво посмотрел на меня, но я сохранял на лице маску невозмутимости, и он успокоился, так как продолжил:

— Сейчас мы уйдём, — увидев скепсис у меня на лице, он торопливо сказал, — нет, ты не подумай, я её у себя поселять до свадьбы не буду. А то узнает Попов и опять начнётся. Я сейчас отведу её к Зинаиде Валерьяновне. Она одна занимает четырёхкомнатную квартиру. Уж где-то уголок для Маши она у себя точно найдёт.

— А с чего бы ей пускать к себе чужого человека? — удивился я, — она, вроде как старушка вредная…

— Муля! Эта старушка была соратницей твоего деда! — сказал Модест Фёдорович и, посмотрев на моё скептическое лицо, пояснил, — боевой подругой она была… считай, как второй женой, только настоящей.

У меня чуть челюсть не отпала. Вот это да! Значит, не только у Мулиной маменьки полный шкаф скелетов. Это, оказывается, у них семейное.

— Так что нормально она Машу пустит, — буркнул Модест Фёдорович и потянулся за второй сигаретой.

А я, кажется, накурился на несколько лет вперёд, поэтому просто стоял и слушал.

— А когда вы пожениться планируете? — спросил я.

— Думаю, дня через три-четыре, — он подумал, поморщился и сказал. — Хотя нет, придётся целую неделю ждать, до субботы. У меня же в пятницу доклад на Комитете. Это очень важно. И для страны, и для науки. Так что только в субботу, наверное.

Я мысленно усмехнулся. Модест Фёдорович был сначала учёным, и только потом обычным человеком. Хотя в эти времена почти все люди были такими: сперва работа, потом личное. Возможно поэтому такую гигантскую страну от разрухи и вытащили, считай, не имея ни мощных технологий, ни ресурсов. На голом энтузиазме.

— А как за неделю вы успеете? — удивился я, — там же, вроде, в ЗАГСе заявление должно месяц лежать, и только потом…

— Всё-то ты знаешь, — беззлобно подколол меня Модест Фёдорович, — неужто для себя уже справки наводил?

Но я-то был не двадцативосьмилетний домашний мальчик Муля, поэтому на подколку не отреагировал и сказал:

— Ну, а как же. Нужно всегда наперёд думать, чтобы не было, как у тебя сегодня.

Модест Фёдорович ответную подколку оценил, крякнул и ответил:

— Могли бы хоть завтра, но тут ещё есть один нюанс…

Он глубоко затянулся, выдохнул дым в форточку и сказал:

— Мы с твоей мамой ещё не развелись…

Опа! У меня от удивления аж глаза на лоб полезли:

— Почему?

— Да как-то незачем было, — пожал он плечами.

— А она разве согласится на развод? — спросил я.

— Почему нет? — поморщился Модест Фёдорович, — квартира на нас троих. Я её выписывать не буду. Ты свою долю тоже получишь. Таки я заставлю и пропишу тебя обратно. А после меня моя доля Маше достанется. Так что нормально всё будет. Квартира большая. Её разменять спокойно на две двушки можно будет.

Я очумело покачал головой и ошарашенно сказал:

— Ты так далеко смотришь… — а потом уточнил, — а как ты все эти бюрократические барьеры в ЗАГСе преодолеешь? Чтобы за неделю и развестись, и расписаться?

— Да у меня Володька, друг мой, немалую должность в Москве занимает, — с усмешкой пояснил Модест Фёдорович. — мы вместе на фронте были. Он меня под Гомелем на себе, считай, с поля боя раненого вытащил. А я его уже под Брянском вытаскивал. Так что куда он денется, поможет…

Я только глазами захлопал. Вот это да!

И тут дверь в квартире Пантелеймоновых открылась и оттуда выскочил Жасминов с перекошенным от злости красным опухшим лицом. В коридоре он закричал истерическим голосом, оглядываясь на дверь:

— Что мне уже и поссать выйти нельзя⁈ Нигде в советских законах не сказано, что человеку выйти поссать нельзя! Не имеете права!

Из комнаты ему что-то угрожающе заорал Григорий.

— Это что ещё за клоун? — тихо спросил Модест Фёдорович, когда Жасминов скрылся в сортире.

— Это певец, в театре работает, — пояснил я, — его по уплотнению к Пантелеймоновым подселили, так они теперь воюют. Комната-то проходная.

— Вот потому я и не хочу, чтобы Маша тут оставалась, — осуждающе сказал Модест Фёдорович, — и так у неё проблем сейчас выше крыши. А ей вообще-то надобно к предзащите диссертации готовиться. А не всей этой ерундой заниматься.

В этом я с ним был согласен.

— А вообще, ты тоже, Муля, подумай, — сказал вдруг Модест Фёдорович. — Ну, что ты сидишь тут, в этой конуре. Возвращайся. Твоя комната всегда тебя ждёт.

— У тебя сейчас молодая семья, медовый месяц, — неуклюже пошутил я.

Модест Фёдорович покраснел и от смущения, и от удовольствия:

— Маша мне всё рассказала. Спасибо, что защитил её, и меня, на собрании. И что поддержал в такую минуту. Я очень тобой горжусь, сынок, — он расчувствовался и обнял меня.

— Думаю, любой поступил бы так на моём месте, — аккуратно отстраняясь, сказал я.

И тут из сортира вышел Жасминов и сказал:

— Муля, что мне делать⁈

— По поводу? — удивился я.

— Я не могу больше жить в таких условиях, — он кивнул на комнату Пантелеймоновых и жалостливо запричитал. — Понимаешь, ни выйти, ни зайти нельзя. Григорий орёт постоянно. Я каждый день домой, как на казнь возвращаюсь. Я так скоро сойду с ума, Муля!

— Ну это вам нужно в комитет обращаться, — задумчиво сказал я, — а вообще я не пойму, зачем вы на этот вариант согласились?

— Но я же не знал, что это чулан через проходную комнату будет! — всплеснул руками Жасминов и взмолился, — Муля, ну придумай что-нибудь! Ты же умный. Ты всем всегда подсказываешь, посоветуй и мне! Пропадаю!

Я задумался. Орфея я понимал прекрасно. Насколько и так тяжело жить такой вот коммуной, а тут ещё ходить через чужую комнату приходится, где живёт молодая семья. И это ещё ему повезло, что Лиля к нему толерантна, мягко говоря. А что было бы, если бы там жила женщина с таким характером, к примеру, как у Беллы?

— Думаю, если нужен выход из ситуации быстро, то тут есть только один правильный вариант, — задумчиво сказал я и спросил, — у тебя же нету блата, чтобы помочь?

— Муля, если бы у меня был блат, то разве я бы жил в этой кладовке? — печально усмехнулся Жасминов и покачал головой.

— Угу, — глубокомысленно покивал я и озвучил вариант, — тебе нужно жениться, Орфей. И этой площади будет недостаточно для проживания двоих.

В разговоре мы с Жасминовым постоянно переходили то на «ты», то на «вы», в зависимости от серьёзности темы.

— Но у меня нету невесты! — возмутился Жасминов. — Это же любить надо…

— Это может быть и фиктивный брак, — пояснил я, — пожениться, получить комнату побольше, пожить там какое-то время, а потом потихонечку развестись. И ты, и она получите отдельное жильё. А если ещё и ребёнок будет…

— Ну ты, Муля, и голова! — восхитился Модест Фёдорович, который всё это время внимательно слушал наш разговор. — Не знаю, в кого ты пошёл такой? Надя вроде не ахти, Адияков этот вообще какой-то недалёкий, раз профукал всё. А ты вот как…

— В деда, — коротко ответил я и Модест Фёдорович кивнул, удовлетворившись моим ответом.

— Муля, — Жасминов продолжал топтаться рядом, обдумывая мой совет. — А теперь тогда подскажи, где мне невесту найти?

— Орфей, — устало вздохнул я, — вот уж чего-чего, а это вообще не вопрос. Сколько из деревень девчонок ежедневно приезжает в Москву? И любая из них будет счастлива на такой вариант. А сколько вдов осталось, чьи мужья с войны не вернулись? Они страдают от одиночества. У многих и дети есть. Кстати, может, тебе действительно взять хорошую хозяйственную женщину с ребёнком или двумя? Расписаться с нею, немного пожить, она тебе и готовить будет и хозяйство вести, а потом получить жильё и развестись? И никто в обиде не будет.

Глаза Жасминова полыхнули восторгом.

— А пока вы в чуланчике жить будете, она очень быстро Гришку на место поставит. Он у неё по струночке маршировать будет.

Этот совет пришелся Жасминову особо по душе. И он с энтузиазмом воскликнул:

— Муля! Ты меня спас! — и счастливый и лучезарный, умчался обратно в комнату.

Оттуда тотчас же послышалась ругать Гришки.

— Ужас какой, — прокомментировал Модест Фёдорович, качая головой на всё это.

— Так и живём, — пожал плечами я.

Модест Фёдорович затушил окурок и сказал:

— Пошли, Муля. Поздно уже. Мы с Машей сейчас уйдём, а ты давай-ка ложись спать. Ты ужинал?

— Да, мы с Машей по дороге в общагу зашли в столовку, поели, — сказал я. — А ты?

— А меня Дуся накормит, — отмахнулся Модест Фёдорович и с улыбкой добавил. — Хорошо, что я на два дня раньше вернулся, хотел к докладу подготовиться к пятнице. Как чувствовал, что тут что-то не то.

— Да, хорошо, — кивнул я и сказал с улыбкой, — пошли мою будущую мачеху тормошить, а то она там заждалась уже вся.

На следующий день на работу я шел, честно говоря, опасаясь результатов вчерашнего. Я, конечно, человек отмороженный и плевать мне на все эти разборки, но для моего плана мне нужно задержаться в Комитете по искусствам. А если со мной будет то же, что хотели вчера провернуть с Машей и Мулиным отчимом, то вряд ли получится задержаться здесь надолго.

Поэтому перед тем, как пройти на своё рабочее место, я сходил к кабинету, где работала кареглазка с подругами, и заглянул туда.

— О! Муля! — обрадовались мне девчата, — а почему тебя вчера не было?

— Это длинная история, — загадочно сказал я, — обязательно расскажу потом как-нибудь. А что вчера было? И чем всё закончилось?

— Ой, такое было! — экспрессивно воскликнула кареглазка и всплеснула руками, очевидно, для дополнительной аргументации.

И девчата, торопясь и перебивая друг друга, принялись рассказывать мне о вчерашнем заседании.

В общем, если кратко, то комсорг решил на меня наехать, что я перестал проводить лекции. И что мои лекции содержат вредные для советского комсомольца идеи. Что я пропагандирую мещанство. И так далее. Это бла-бла-бла он вещал долго. Если его послушать, то я — вражеский элемент, который разлагает коллектив с какой-то тайной целью.

Мда, дела явно непростые.

Моё отсутствие подтвердило мою виновность. И комсорг, захлёбываясь возмущением, обличал мою мещанскую и вражескую сущность. А потом встал Барышников и тоже внёс свои пять копеек. И тоже, с его слов, я выходил конформистом и приспособленцем, для которого своя шкура дороже, чем общее дело строительства коммунизма.

Не знаю, до чего они бы договорились, но, когда поднялся вопрос о том, что мои лекции вредные и их нельзя слушать, то народ взбунтовался. Особенно неиствовали девушки, которые надеялись послушать мои лекции по изменению внешности. Они-то и отбили меня у комсорга, буквально силой. Сгруппировались все и дружно напали на него.

— Там такой ор стоял! — мечтательно закатила глаза подружка кареглазки.

— А что решили в конце концов? — спросил я.

— Решили, что ты должен лекции продолжить, — хихикнула кареглазка, — так что теперь будешь каждый день нам рассказывать.

Я вежливо поулыбался, поблагодарил милых девушек, но ничего не обещал.

Когда вернулся в кабинет, Лариса сказала осуждающим тоном:

— Ты прогулял вчера собрание, Муля. Тебя рассматривали. Наш очень злой на тебя.

— Спасибо, Лариса, — сказал я и сел на своё место.

— Ты разве не собираешься к нему в кабинет? — удивилась она.

На что я пожал плечами и ответил:

— Меня не вызывали. Сижу, работаю.

Некоторое время в кабинете было молчание. А потом дверь без стука распахнулась и вошел сердитый комсорг.