Глава 25 · Закрытые двери и звездная пыль на пальцах

Наш стремительный порыв, подгоняемый ветром надежды и тяжестью украденного флакона в моем кармане, разбился о скалы бюрократии с оглушительным треском. Приемная ректора встретила нас не спасительной прохладой и готовыми к бою союзниками, а лишь скрипом пера по пергаменту и чопорным взглядом секретаря — дамы с прической столь высокой и жесткой, что она напоминала шлем.

— Ректор Селеста отбыла в столицу по делам, — произнесла она тоном, не допускающим возражений, даже не оторвав глаз от документов. — Вернется не раньше, чем через три дня.

Эта новость обрушилась на нас ледяным душем. Рен, до этого вибрировавший от нетерпения, словно натянутая тетива, замер, и его лицо исказила гримаса отчаяния.

— Три дня? — переспросил он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — У нас нет трех дней! В Академии происходит…

— Рен, — я резко перебила его, положив ладонь ему на плечо и сжав пальцы, призывая к молчанию.

Секретарь уже подняла на нас подозрительный взгляд, и лишние слова могли превратить нас из свидетелей в нарушителей спокойствия.

— Спасибо. Мы зайдем позже.

Я буквально выволокла его в коридор, подальше от любопытных ушей.

— Ты что творишь? — прошипел Рен, пытаясь вырваться. — Глэнгор обнаружит пропажу флакона к вечеру! Он перепрячет все улики, или, что хуже, ускорит процесс. Мы должны вернуться, найти его записи, пока он на лекциях…

— Нет! — мой голос эхом отразился от каменных стен, заставив пару проходивших мимо первокурсников испуганно вжать головы в плечи. — Мы не пойдем туда снова. Мы и так прошли по краю пропасти, Рен. У нас есть доказательство. Настоящее, осязаемое. Мы спрячем флакон в самом надежном месте и дождемся Селесту.

— А если за эти три дня исчезнет кто-то еще? — в его глазах плескалась тьма, смешанная с болью.

— Значит, мы будем осторожны, — твердо ответила я, глядя ему прямо в душу. — Мы будем ходить только людными коридорами, не оставаться одни и запирать двери на все магические замки. Рен, вспомни, зачем мы здесь. У нас через неделю отчетный концерт. Если нас отчислят за взлом кабинета профессора или, не дай боги, найдут наши охладевшие тела в том самом подвале, мы точно никому не поможем.

Он смотрел на меня долгую минуту, борясь с собственным бунтарским духом, но затем, увидев непоколебимую решимость в моих глазах, медленно выдохнул, признавая поражение.

— Ладно, Муза. Твоя взяла. Мы ждем. Но если я замечу хоть тень Глэнгора рядом с тобой…

— Я закричу так, что рухнут стены, — пообещала я, пытаясь улыбнуться, хотя внутри все сжималось от тревоги. — А теперь иди репетировать свои иллюзии. Нам нужно создать шедевр, помнишь?

Расставшись с Реном, я направилась в Восточное крыло, пытаясь переключить мысли с преступных схем на учебную рутину. Расписание безжалостно диктовало свои условия: меня ждал урок по чтению натальных карт у профессора Кассиопеи.

Аудитория, расположенная под самым куполом обсерватории, дышала мистикой и ароматом сандала. Вместо парт здесь стояли круглые столы, покрытые бархатными скатертями, на которых мерцали магические проекции небесных сфер.

— Сегодня мы погрузимся в хитросплетения кармических узлов, — провозгласила Кассиопея, поправляя свой тюрбан. — Взгляните на карту перед вами. Это сложный случай. Соединение Сатурна и Плутона в восьмом доме. Что это предвещает нативу?

Я лениво опустилась в кресло, чувствуя, как тяжесть флакона, спрятанного теперь в потайном кармане моей сумки, жжет бедро. Звезды казались мне далекими и холодными, совершенно безучастными к нашим земным страстям. Но, взглянув на золотистые линии, соединяющие планеты, я вдруг увидела не просто геометрию, а историю.

Картинка сложилась в голове сама собой, словно кто-то нашептал ответ. Интуиция Льва, помноженная на уроки, вдруг сработала безотказно.

— Это карта разрушителя, который станет созидателем через боль, — произнесла я, поднимая руку. Голос прозвучал уверенно, разрезая тишину аудитории. — Сатурн ограничивает, но Плутон трансформирует. Этот человек потеряет все, что имеет, — статус, деньги, семью, — чтобы обрести силу, о которой не подозревал.

Кассиопея медленно повернулась ко мне, ее глаза за толстыми стеклами очков расширились.

— Поразительно точно, Вивьен, — проскрипела она с ноткой уважения. — Вы увидели самую суть аспекта, которую многие астрологи ищут годами. У вас, несомненно, есть дар чтеца, скрытый за… кхм, вашей яркой натурой. Подумайте над тем, чтобы перевестись в Академию Соларион, из вас получилась бы неплохая жрица.

Студенты вокруг зашептались, бросая на меня завистливые взгляды. Я же лишь пожала плечами, чувствуя не гордость, а легкое раздражение.

— Благодарю, профессор.

Я откинулась на спинку стула, наблюдая, как золотые нити проекции медленно вращаются в воздухе. Зачем мне это? Зачем мне знать, как звезды ломают судьбы? Я не хочу сидеть в пыльной башне, предсказывая чужие катастрофы или высчитывая удачные дни для заключения браков. Этим занимаются жрецы в храмах или скучные старцы, забывшие вкус вина и поцелуев.

Мое призвание — не читать судьбу, а творить ее. Я хочу стоять на сцене, в свете софитов, в шелках и бриллиантах, и чтобы мой голос заставлял сердца биться чаще, а не страх перед ретроградным Меркурием. Я — солнце, вокруг которого должны вращаться планеты, а не наблюдатель с телескопом.

Вдруг я замерла, пораженная внезапным, ослепительным откровением. Эта мысль пронзила сознание, затмевая даже блеск бриллиантов, о которых я грезила секунду назад. Всю свою жизнь, все девятнадцать лет, мои желания ограничивались витринами дорогих бутиков и капризами избалованной наследницы. Я существовала, чтобы тратить, чтобы украшать собой гостиные, сияя отраженным светом отцовского золота, считая это вершиной успеха.

Но сейчас, вспоминая вибрацию пола под ногами в репетиционном зале и то пьянящее, ни с чем не сравнимое чувство всемогущества, когда мой голос сплетался с иллюзиями Рена, я поняла нечто пугающе важное. Мне это нравилось. Не просто внимание толпы или восторг поклонников, а сам процесс — мучительный, сложный, требующий полной самоотдачи. Искусство, от которого я так брезгливо воротила нос, считая уделом бедняков, внезапно оказалось единственным, что заставляло мою кровь кипеть по-настоящему.

Я больше не хотела быть просто богатой куклой Вивьен де Ларуа, чья ценность измеряется размером приданого. Я хотела быть Голосом. Я хотела петь, творить, сжигать и возрождать души одной лишь нотой. Впервые в жизни я ощутила жажду иного рода — не обладать вещами, покупая их за чужие монеты, а создавать миры, рождая их из собственной страсти и пустоты. Это открытие испугало меня и одновременно окрылило: кажется, я действительно нашла то, ради чего стоило просыпаться по утрам.