Глава 40 · Соль на губах и компас надежды

Адреналин, бурливший в крови во время схватки, начал медленно остывать, уступая место дрожи, которая волнами пробегала по телу, заставляя зубы выбивать дробь. Рен, мгновение назад повелевавший штормом, теперь приблизился ко мне с осторожностью, словно боялся, что я рассыплюсь от одного неосторожного прикосновения. Тьма в его глазах рассеялась, уступив место тревоге, глубокой и болезненной.

Он бережно, почти невесомо, взял мои руки в свои, осматривая запястья, на которых уже наливались уродливые синяки — следы стальной хватки наемника-Овна. Его пальцы, еще хранящие остаточное тепло магии, скользнули по моей коже, проверяя, нет ли других ран, нет ли сломанных костей, и каждое его касание ощущалось живительным бальзамом.

— Ты цела, — выдохнул он, и в этом шепоте смешались облегчение и едва сдерживаемая ярость на тех, кто посмел меня тронуть. — Вив, скажи мне, что ты цела.

Этот простой вопрос, полный заботы, сломал последний барьер моей выдержки. Рыдания, которые я душила в себе весь этот кошмарный вечер, прорвались наружу неудержимым потоком. Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах морской соли, пропитавший его рубашку, и позволила слезам течь свободно, смывая маску гордой аристократки.

— Прости меня, — всхлипывала я, сжимая ткань его одежды кулаками. — Прости за все… За опоздание, за эгоизм, за то, что втянула нас в это… Рен, это не Глэнгор. Точнее, не только он. Я видела ее.

Я подняла заплаканное лицо, заглядывая в его синие глаза, желая, чтобы он понял всю чудовищность открывшейся мне правды.

— Селеста. Это ректор Селеста. Она была там, на аукционе, в кружевной маске. Она жала руку покупателю, забравшему таланты. Она стоит во главе всего, Рен. Наша «мать», наша защитница — она и есть тот паук, что плетет эту сеть.

Рен замер, словно пораженный молнией. Осознание услышанного отразилось на его лице тенью ужаса, но затем сменилось чем-то иным — безграничным уважением, смешанным с нежностью. Он смотрел на меня так, будто видел впервые: не капризную девчонку в дорогих шелках, а равную себе, женщину, шагнувшую в пекло ради истины.

— Ты пошла туда одна, — прошептал он, проводя большим пальцем по моей мокрой щеке, стирая слезу. — Ты рискнула жизнью, чтобы узнать правду. Моя безумная, храбрая Львица.

Он не дал мне ответить, не дал снова попросить прощения. Рен наклонился и накрыл мои губы своими — жадно, отчаянно, словно хотел передать мне свое дыхание, свою силу, свою жизнь. В этом поцелуе не осталось места для прежних игр или недомолвок; он имел вкус соли моих слез, пепла сожженных мостов и терпкой сладости обретенного единства. Огонь и Воздух наконец слились, не уничтожая, а питая друг друга, создавая пламя, способное согреть нас в наступающей тьме.

Когда он отстранился, наши лбы соприкоснулись, и я почувствовала, как его дыхание выравнивается в унисон с моим.

— Нам нельзя возвращаться, — твердо произнес Рен, и его голос не допускал возражений. — Академия теперь — ловушка. Если Селеста узнает, что ты видела ее на аукционе, или если Глэнгор доложит, что упустил тебя, они перевернут каждый камень на острове. Общежитие станет нашей тюрьмой, а стены «Эфира» — эшафотом.

— Но куда нам идти? — спросила я, чувствуя, как страх снова подступает к горлу. — У меня нет денег, я все потратила…

Рен бросил быстрый взгляд на выход из переулка, проверяя, нет ли погони, а затем снова посмотрел на меня, и в уголках его глаз заплясали знакомые, лукавые искорки надежды.

— У стипендиатов свои секреты, Вивьен. Я знаю место, где нас не найдут ни ищейки Глэнгора, ни водные шпионы Селесты.

Он крепче сжал мою ладонь, переплетая наши пальцы в замок.

— Ты доверишься мне, Муза?

Я посмотрела на него — на его растрепанные ветром волосы, на решительный разлет бровей — и поняла, что готова пойти за ним хоть на край света, хоть в бездну.

— Веди, — выдохнула я. — Я больше не боюсь темноты, пока ты держишь меня за руку.