Глава 42 · Глазунья с привкусом счастья и настоящая жизнь

Солнечный луч, наглый и по-летнему горячий, пробился сквозь пыльное стекло мансарды, коснувшись моей щеки ласковым поцелуем и вырывая из сладкой, тягучей неги сна. Я потянулась, чувствуя приятную ломоту в теле — эхо нашей ночной бури, — и инстинктивно протянула руку, надеясь нащупать теплое плечо Рена. Однако пальцы встретили лишь прохладу смятой простыни; место рядом со мной пустовало, храня лишь едва уловимый аромат его кожи, смешанный с запахом масляных красок.

Окончательно прогнав остатки дремоты, я уловила доносящиеся из-за двери звуки: звон посуды, шкварчание масла на сковороде и приглушенный, но заразительный смех, переплетающийся с гулом оживленной беседы. Жизнь в этой маленькой квартире кипела, не дожидаясь пробуждения гостей.

Приведя себя в относительный порядок и накинув на плечи одну из просторных рубах Рена, найденную на стуле (мое платье выглядело слишком торжественно и неуместно для утра), я глубоко вздохнула и толкнула дверь в общую комнату.

Мир по ту сторону порога обрушился на меня какофонией запахов и красок. Кухня, совмещенная с гостиной, утопала в солнечном свете и творческом беспорядке: мольберты соседствовали с обеденным столом, а банки с кистями подпирали стопки книг.

За круглым столом, покрытым скатертью в веселую клетку, сидела пестрая компания. Рен, с растрепанными волосами и сияющими глазами, что-то увлеченно рассказывал, размахивая вилкой. Напротив него расположился парень с копной рыжих кудрей и пятном краски на носу — Марко, догадалась я. Рядом дремал, опираясь подбородком на кулак, широкоплечий юноша с темными кругами под глазами — Калеб, очевидно, только что вернувшийся с ночной смены. А у плиты, ловко орудуя лопаткой, хлопотала миниатюрная девушка с короткой стрижкой — Джулия.

Стоило мне появиться, как разговор оборвался на полуслове. Три пары глаз уставились на меня. В комнате повисла тишина, но не та, тяжелая и осуждающая, к которой я привыкла в высшем обществе, а звенящая от любопытства и сдерживаемого веселья.

— Ого, — первым нарушил молчание Марко, присвистнув. — А наш ветреный друг не врал. У него в спальне действительно прячется сама Вивьен де Ларуа. Я думал, это очередная его иллюзия, созданная, чтобы оправдать опоздание к завтраку.

Рен обернулся, и его лицо озарилось такой теплотой, что у меня перехватило дыхание. Он встал, подошел ко мне и, ничуть не стесняясь друзей, обнял за талию, прижимая к себе.

— Доброе утро, соня, — шепнул он, целуя меня в висок. — Знакомься, это мой балаган. Марко — гений цвета и повелитель хаоса, Джулия — наша совесть и лучший кулинар квартала, а Калеб… Калеб просто пытается не уснуть в тарелку после разгрузки кораблей.

— Рад встрече, — пробормотал Калеб, лениво приоткрыв один глаз и салютуя мне чашкой кофе. — Не обращайте внимания на мой вид, леди. Обычно я очарователен, но порт выжимает все соки.

— Ну хватит вам смущать гостью! — Джулия решительно отодвинула парней и поставила передо мной тарелку, от которой поднимался аппетитный пар. — Садись, Вивьен. У нас все просто: кто не успел, тот остался голодным, но для тебя я сберегла порцию.

Я опустилась на скрипучий стул, глядя на простую яичницу с беконом и поджаренным хлебом так, словно это был деликатес, достойный королевского стола.

— Спасибо, — искренне произнесла я, чувствуя, как щеки заливает румянец.

— Так значит, вот она — та самая Муза, из-за которой наш Рен последние недели ходил сам не свой? — лукаво прищурился Марко, намазывая джем на тост. — То рисует драконов в воздухе, то вздыхает, глядя на луну. Мы уж думали вызывать целителя, а оказалось, тут замешана любовь.

— Марко, заткнись, — беззлобно бросил Рен, кидая в друга салфеткой, но сам при этом улыбался, глядя на меня с нескрываемой гордостью.

— А правда, что вы, Огненные, можете подогревать чай одним взглядом? — с детской непосредственностью спросила Джулия, подливая мне кофе из медного кофейника. — А то у нас артефакт для чайника вечно ломается.

— Могу, — рассмеялась я, чувствуя, как напряжение окончательно покидает тело. — Но если перестараюсь, придется покупать новую кухню.

Комната наполнилась дружным хохотом. Мы сидели за этим простым столом, ели незамысловатую еду, пили дешевый, но удивительно вкусный кофе, и я ловила себя на мысли, что никогда еще не чувствовала себя так уютно.

Здесь не требовалось держать спину прямо, следить за этикетом или взвешивать каждое слово, боясь сплетен. Эти люди, бедные художники и работяги, приняли меня — дочь богача, надменную Львицу — без лишних вопросов и подобострастия. Они видели во мне не кошелек отца и не фамильный герб, а просто девушку своего друга.

Я смотрела на Рена, который смеялся над шуткой Калеба, на солнечных зайчиков, пляшущих на стенах, на щербатую кружку в своих руках, и понимала: вот она, настоящая жизнь. Не застывшая в мраморе и золоте, а живая, теплая, пахнущая хлебом и свободой. И эта простота, эта искренность трогала мое сердце куда глубже, чем все балы Луминвера вместе взятые.