Глава 47 · Признание и семейный герб

Шок, повисший в бальном зале, казался плотнее сценического тумана, который оседал на паркете после завершения нашей «Иллюзии Правды». Королевская стража, наконец вытеснив замешательство, быстро и профессионально взяла на себя контроль над ситуацией. Железные наручники звонко сомкнулись на тонких запястьях ректора Селесты, которая, хотя и сохраняла ледяное достоинство, не могла скрыть полного, чудовищного поражения. Глэнгора, все еще бормочущего проклятия и судорожно цепляющегося за подол чьего-то платья, силой подняли с пола и поволокли прочь. Вихрь интриг и лжи, душивший Академию, внезапно рассеялся, оставив после себя лишь горький осадок и абсолютную тишину.

Мы с Реном спустились со сцены, ступая по паркету, где мгновение назад развеивались иллюзии, чувствуя невероятную, опустошающую усталость. Адреналин, гнавший нас весь этот вечер, покинул тело, оставив после себя только дрожь и слабость. Зал, полный аристократов и журналистов, теперь смотрел на нас не как на артистов, а как на героев — или свидетелей, переживших нечто невероятное.

Толпа расступилась, образовав широкий проход, и в этом проходе, отделенные от нас сиянием люстр, стояли две фигуры, появление которых здесь равнялось чуду.

Мой отец. И мать.

Они прибыли на Бал Магии, ничего не сказав, чтобы преподнести мне сюрприз, и получили нечто гораздо большее, чем ожидалось. Отец казался озадаченным, его брови нахмурились, выражая беспокойство о делах и репутации, но в его глазах светилась нескрываемая гордость.

А вот моя мать… Моя мать, холодная, как мраморная статуя, которую, казалось, ничего в этом мире не могло тронуть, стояла, приложив руку к груди. В уголках ее глаз, обычно отстраненных и колючих, блестели влажные дорожки.

Отец сделал шаг навстречу, его шаги по паркету звучали тяжело и уверенно.

— Вивьен, — пророкотал он, и в его голосе слышалась смесь облегчения и родительского недоумения. — Я, конечно, знал, что ты устроишь представление, но не такого масштаба. Скандал… это будет большой скандал в Этернисе.

— Папа, — я сделала шаг к нему, чувствуя, как с плеч падает тяжелый груз. — Мне… мне жаль, что это вышло так. Но Селеста…

— Я видел, — мягко прервал он меня, кивая на место, откуда только что увели ректора. — Я знаю, что ты боролась за правду, и я горжусь тобой. Ты проявила себя как настоящий Лев.

Мать подошла ближе. Она не сказала ни слова, лишь протянула руку и коснулась моей щеки. Ее прикосновение казалось непривычным, но нежным.

— Твой голос, — наконец произнесла она, и ее голос был тих и глубок. — Он разбил мое сердце. Я никогда не знала, что ты на это способна, Вивьен.

В ее словах заключалось все прощение, вся любовь и все признание, которых я так долго ждала. Мое стремление к славе наконец принесло нечто ценное.

Я повернулась к Рену, который стоял рядом, немного смущенный близостью высшего общества, но держался с безупречным достоинством.

— Папа, мама, — произнесла я, переплетая свои пальцы с его. — Позвольте представить вам Рена. Он мой партнер. И он спас мне жизнь.

Отец перевел взгляд с меня на Рена. В его глазах я не увидела вопросов о происхождении, счетах или фамильном гербе. Он видел только бледного, но решительного юношу, готового идти в огонь ради его дочери.

— Рен, — сказал отец, протягивая ему широкую ладонь. — Вы настоящий мужчина.

Он пожал руку Рена крепко и долго, с той уверенностью, с какой заключают миллионные сделки, и этот жест значил больше, чем любой контракт.

Мать лишь слегка кивнула, но в ее глазах, которые теперь смотрели на нас обоих, я увидела полное, безоговорочное одобрение. И хотя они не сказали об этом вслух, я знала: Рен, бедный художник, стал частью нашей семьи, признанный не золотом, а храбростью и любовью.

Мы стояли втроем, в центре зала, где звенел хрусталь и горел огонь, окруженные светом и будущим, которое, я знала, мы будем строить вместе.