Бонусная глава. Хрустальный перезвон и ветер тревоги
(От лица Рена)
Время после провального концерта превратилось в вязкую, удушливую трясину, где каждый вдох давался с трудом, словно воздух вокруг меня лишился всего кислорода. Я существовал в режиме механической куклы: ходил, улыбался, дышал, но внутри царило выжженное пепелище, на котором ветер гонял серый прах несбывшихся надежд.
Пытаясь заглушить эту разъедающую тоску суррогатами, я искал забвения в объятиях других муз, надеясь, что клин вышибают клином. В одной из таверн Нижнего города, душной от табачного дыма и дешевого вина, я обнимал смешливую брюнетку, чьи глаза обещали легкую ночь без обязательств. Она льнула ко мне, шептала что-то игривое, перебирала мои волосы, но ее прикосновения ощущались чужими, раздражающими, словно наждачная бумага. Ее смех казался стеклянным, лишенным той бархатной глубины, которая сводила меня с ума в Вивьен, а запах дешевых духов вызывал лишь тошноту.
Я отстранился, оставив девушку в недоумении, и выбежал в ночную прохладу, понимая окончательно: ни одна женщина в мире не сможет заменить ту, что разбила мое сердце.
Ноги сами, предательски игнорируя доводы рассудка, принесли меня обратно в Академию, в тот самый репетиционный зал, ставший склепом нашей любви. Я вошел в темноту, разгоняемую лишь лунным светом, льющимся из высоких окон, и тишина помещения обрушилась на плечи тяжелой мантией одиночества.
Я подошел к черному роялю, намереваясь забрать свои забытые эскизы и сжечь их, чтобы поставить финальную точку. Но вместо бумаг мой взгляд выхватил нечто иное.
На лакированной крышке инструмента, мерцая в луче луны перламутровыми инкрустациями, стояла изящная шкатулка из темного дерева. Рядом белел конверт.
Сердце, пропустив удар, забилось где-то в горле. Дрожащими пальцами я коснулся прохладного дерева. Кто оставил это? Неужели…
Я повернул миниатюрный латунный ключ.
Тишину зала наполнил хрустальный перезвон. Мелодия, чистая, нежная и пронзительно грустная, поплыла в воздухе, сплетаясь с лунными лучами. Это была не бравурная музыка для балов, не пафосный марш. Это звучало как робкое признание, как шепот сожаления, как слеза, скатывающаяся по щеке.
Моя броня, которую я так старательно ковал из обиды и злости последние дни, дала трещину. Я слушал эту песню, заключенную в механическую клетку, и чувствовал, как внутри разливается щемящая нежность. Вивьен купила это для меня. Она думала обо мне.
Я схватил конверт, разорвал плотную бумагу, и мой взгляд лихорадочно побежал по строкам, написанным ее летящим, уверенным почерком.
«Рен… Я нашла ответ… То, что происходит в Академии — не болезнь, а жатва… Я иду туда, чтобы вернуть их голоса…»
С каждым прочитанным словом кровь в моих жилах стыла, превращаясь в лед. Нежность сменилась ужасом — холодным, липким, первобытным.
«Подпольный аукцион… „Тень Химеры“… Я иду одна…»
Лист бумаги выпал из моих ослабевших пальцев, плавно кружась в воздухе.
Моя безумная, отчаянная, невыносимая Львица шагнула прямо в пасть чудовища. Она, лишенная поддержки, вооруженная лишь своей дерзостью, отправилась в самое опасное место Нижнего города, чтобы спасти других.
— Дура… — выдохнул я в пустоту, и голос мой сорвался на хрип. — Какая же ты дура, Вивьен.
Вся обида, вся гордость, все мысли о проваленном концерте сгорели в одно мгновение, уничтоженные всепоглощающим страхом за ее жизнь. Если Глэнгор или его подельники найдут ее там… Если она ошибется хоть на шаг… Я больше никогда не увижу этот надменный взгляд, не услышу ее голос, не смогу сказать ей, каким идиотом я был, сомневаясь в ней.
Я сорвался с места, опрокинув банкетку. Двери зала распахнулись от удара воздушной волны. Я несся по коридорам Академии, не разбирая дороги, перепрыгивая через ступени, взывая к своей стихии.
— Быстрее! — молил я ветер. — Неси меня быстрее!
Я вылетел в ночь, и магия Воздуха, откликнувшись на мой панический зов, подхватила меня, превращая бег в почти полет. Я мчался к пристани, к темным водам, отделявшим меня от города, зная лишь одно: я должен успеть. Я разнесу этот аукцион по кирпичику, я уничтожу любого, кто посмеет коснуться ее, но я не позволю моей Музе сгореть в одиночестве.