29

Дмитрий Сергеевич расплатился по счету, и мы вышли из ресторана. Свежий ночной воздух показался глотком свободы после душной атмосферы заведения. Мы молча сели в машину. Я даже не заметила, как он завел двигатель и тронулся с места. Все мои мысли были только о том, что произойдет дальше. Всю дорогу я сидела, стиснув зубы, чтобы не закричать от возбуждения. Казалось, что каждая секунда длится целую вечность. В салоне царила звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим мурлыканьем мотора. Но для меня эта тишина была наполнена электричеством, напряжением, которое ощущалось кожей, каждым нервом. Романов сидел рядом, сосредоточенно глядя на дорогу, а я украдкой наблюдала за ним, стараясь уловить малейшее выражение на его лице. В полумраке его профиль казался еще более резким и мужественным. Сильная волевая челюсть, прямой нос, темные брови. О чем он думает сейчас? Обо мне? О том, что будет, когда мы приедем? Или, может быть, об этом думаю только я? Он же не напичкан гормонами под завязку! Попыталась успокоиться, сделать глубокий вдох, но это лишь усилило дрожь в теле. Я чувствовала его взгляд. Он знал, что я нервничаю. Наверняка, видел, как мои руки дрожат, как я пытаюсь скрыть свое волнение. И это только разжигало мое возбуждение. Знание того, что он знает. Знание того, что он контролирует ситуацию. Наконец, мы приехали. Он заглушил мотор. Я почувствовала, как он смотрит на меня. Я сделала глубокий вдох и повернулась к нему. – Вы живете здесь? – прошептала я, оглядывая частную парковку. Не помнила, чтобы Вера говорила мне об этом районе. Мне всегда казалось, что они жили ближе к центру. – Теперь, да, – кивнул он. – Я бы не стал привозить тебя в дом, где мы с Верой… – Оу… – я подняла руки, слегка отпрянув, – да, да, поняла. Спасибо вам. – Опять это “вам”... – Он горько усмехнулся. – Из тебя, что, выпороть этот официальный тон? Щеки мои вспыхнули, словно от пощечины, хотя Дмитрий Сергеевич всего лишь произнес это… слово. Порка. Само звучание его, грубое и властное, обожгло меня изнутри. Я всегда была такой… тихой. Незаметной. Имя отчество, строгое соблюдение субординации – это мой мир, моя броня. Но когда он так сказал… все рухнуло. В животе будто взорвалась маленькая звезда, рассыпаясь горячими искрами по всему телу. Дыхание сбилось, сердце колотилось так, что казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Порка. Меня? Дмитрий Сергеевич? Никогда бы не подумала… Вся моя скромность, вся нежность – все куда-то испарилось, оставив лишь бурлящий котел желаний. Я посмотрела на него исподтишка, стараясь скрыть охватившее меня возбуждение. Но, кажется, тщетно. Он заметил. Я видела это в прищуре его глаз, в едва заметной усмешке, тронувшей уголки губ. Он знал, какое впечатление произвел. Руки мои непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Я чувствовала себя беспомощной, обнаженной перед его взглядом, хотя на мне было вполне пристойное платье. Хотелось бежать. Хотелось спрятаться. Но больше всего на свете мне хотелось… чтобы он повторил это слово. Мысли исчезли. В голове звучало лишь биение пульса. Я взглянула в окно, стараясь отвлечься, но видела лишь свое собственное отражение – покрасневшее лицо, расширенные зрачки… предатели! – М-может быть, не стоит так строго, – пролепетала я, чувствуя, как голос дрожит. – Может быть… есть другие способы… наказать меня? Я покраснела еще сильнее, понимая, как глупо и двусмысленно это прозвучало. Я хотела сказать что-то о субординации, о приличиях, но слова вылетели из головы. Все мои доводы казались мне самой жалкими и неубедительными. Мне было стыдно. И безумно… возбуждающе. Он молчал, продолжая смотреть на меня этим своим прожигающим взглядом. Казалось, он видит меня насквозь, читает все мои мысли, все мои тайные желания. И от этого становилось только еще жарче. Его взгляд стал еще более пристальным, словно он вот-вот сорвется. И тогда я поняла, что больше не могу. Не могу сдерживаться. Не могу притворяться. Я посмотрела на него в ответ, и, наверное, в моих глазах отразилось все то безумие, что творилось у меня внутри. И он это увидел. Увидел, что я – на грани. Что я хочу его так же сильно, как и он меня. Наши взгляды встретились и больше не отрывались. Время замерло. И тогда мы одновременно сорвались. Его руки потянулись ко мне, мои – к нему. Мы прильнули друг к другу в поцелуе, таком страстном и жадном, что в нем утонули все слова, все сомнения, все правила. Этот поцелуй был как взрыв, как пожар, как наводнение. Он затопил меня полностью, оставив лишь желание – быть с ним, здесь и сейчас, без остатка. Я впилась в его губы жадным поцелуем. Я кусала их, царапала его щетину, отдаваясь во власть своим чувствам. Он ответил мне тем же. Язык скользнул по губам, раскрыл их и проник в рот. Я тихо пискнула, выгибаясь, прильнув к нему насколько позволяла консоль, разделяющая нас. Его руки сжали мое тело, притягивая как можно ближе. Его поцелуи стали более требовательными и грубыми, он буквально пожирал меня губами и я стонала от восторга, зная, что дальше будет только лучше. В голове словно сорвало все предохранители. Забыв про всякую скромность, про приличия, я льнула к нему. Сейчас, здесь, в этой машине – больше ничего не имело значения. Только он. Только его прикосновения. Только этот безумный, всепоглощающий жар, который выжигал меня изнутри. Руки уже тянулись к его лицу, ноги готовы были вскарабкаться на колени, лишь бы быть ближе, еще ближе. Хотелось утонуть в нем, раствориться, стать единым целым. Мелкая дрожь била меня, словно лихорадка. Я чувствовала себя обезумевшей, потерянной, но в то же время – абсолютно счастливой. Романов кое-как оторвался от меня, с трудом выдохнув: – Давай все же поднимемся наверх… Иначе я за себя не отвечаю… Его голос звучал хрипло, прерывисто, выдавая его собственное состояние. Да, да! Не отвечайте за себя, Дмитрий Сергеевич! Я видела, как он борется с собой, пытается взять ситуацию под контроль. Но я знала, что это бесполезно. Огонь уже разгорелся, и потушить его было невозможно. Он вышел из машины, обошел ее и открыл передо мной дверцу. Я смотрела на него как под гипнозом, ноги подогнулись. И я буквально выпала из его внедорожника прямо в его объятия. – П-прости-те… – Все, готовься к порке, Сапрыкина! Снова поцелуй. Еще жарче. Еще ненасытней. Казалось, мы пытаемся компенсировать все то время, что потратили на разговоры и ужин, все те сдержанные взгляды и случайные прикосновения. Прямо так, целуясь, не отрываясь друг от друга, он подхватил меня на руки. И понес. Словно я была невесомой пушинкой, словно боялся меня уронить. Вокруг мелькали стены подземного паркинга, мимо проплывали ряды машин, но я ничего не видела. Только его лицо. Только его глаза. Только этот безумный поцелуй. Он нес меня к лифтам. К самому маленькому из них, предназначенному, видимо, только для избранных. И как только двери закрылись, он перестал себя сдерживать. Прижал меня к закрытым дверям и прорычал. Прорычал! О, боги! Он целовал шею, плечи, ключицы… Каждый поцелуй – словно клеймо, словно признание во власти. В тесном пространстве лифта от его прикосновений становилось невыносимо жарко, воздух наполнился нашим рваным дыханием, звуками влажных поцелуев и моими бессвязными стонами. – Ты сводишь меня с ума, – признался он, запуская руку мне под платье. – Только с тобой я не могу держать себя в руках! Он быстро, нетерпеливо отодвинул ткань моих промокших нафиг трусиков и коснулся самой чувствительной части моего тела. И меня словно пробило разрядом тока. Я вскрикнула и вцепилась в его широкие плечи. – О, господи боже! Хотелось сорвать с него всю одежду, прижаться к нему обнаженной кожей, почувствовать его дыхание, его сердцебиение. Каждый этаж казался вечностью. Лифт медленно полз вверх, а меня изнутри разрывало от нетерпения. Его губы обжигали, словно клеймо, оставляя огненный след на моей коже. От него исходит пьянящий аромат, смешанный с запахом первозданной мужской силы. Сексуальная щетина и порочный взгляд добавляли ему животной привлекательности... Он казался мне сейчас невероятно притягательным! Мечта, а не мужчина! И как я раньше этого не замечала?!