— Тут списки. Посмотрите, пожалуйста, все ли в них верно. — Она положила папку на стол.

Открывать папку Его Княжество не спешил — разглядывал Машу пристальным взглядом. Наверное, искал, к чему бы придраться.

— Сварите мне кофе, — сказал наконец.

…Когда Маша вернулась в кабинет с чашкой свежесваренного кофе, он сидел все в той же расслабленной позе. Папка была закрыта.

— Ваш кофе, — сказала Маша тоном вышколенной официантки.

— Спасибо. — Его Княжество погасил сигарету, выразительно посмотрел на пепельницу, в которой сиротливо лежали два окурка.

— Помыть? — спросила она.

— Помыть, — сказал он.

— А списки?

— Забирайте, — Его Княжество подвинул к ней папку.

— Вы их просмотрели?

— Не задавайте глупых вопросов. Конечно, просмотрел, коль возвращаю обратно.

— Какие еще будут пожелания?

— Помойте пепельницу.

Девица, как и предполагала Маша, никуда не ушла — стояла с обиженным лицом у окна, нервно покусывала чувственные губы.

— Как вас зовут? — спросила Маша, усаживаясь на свое место.

Она не знала, существует ли в секретарской среде иерархия, но подозревала, что ее статус намного выше, чем статус этого юного создания с корявым почерком и непомерным гонором. Не стоит терпеть пренебрежительное к себе отношение. Ей вполне хватает княжеских капризов и претензий.

— Альбина… Денисовна, — отрекомендовалась девица и поморщилась. То ли ей так не нравилось собственное имя, то ли Машин вопрос.

— А я Мария Андреевна, — Маша холодно улыбнулась. — Все, Альбина Денисовна.

— Что — все?

— Вы можете идти.

Наверное, ее предположение о сложных иерархических взаимоотношениях в холдинге «Трио» оказалось верно, потому что Альбина Денисовна как-то сразу сникла и поблекла. От давешнего ослепительного сияния остались одни воспоминания. Она хотела было что-то сказать, даже рот открыла, но промолчала, только чуть слышно хмыкнула и вышла из приемной. Это невнятное хмыканье Маша проигнорировала, отвернулась к окну. Любопытно, что увидел за окном князь Серебряный. Лично она видела лишь верхушки каштанов и кусок грязно-серого неба.

* * *

Время подходило к обеду, Маша отвечала на телефонные звонки, в промежутках общалась с особо любопытными сослуживцами, которым не терпелось «засвидетельствовать почтение» новой секретарше Большого босса, и украдкой посматривала на часы.

С утра она легкомысленно ограничилась одним лишь кофе и теперь страшно хотела есть. Пустой желудок сварливо урчал, и ей казалось, что это урчание слышат все, кто находится в приемной. Наверняка ей положен обеденный перерыв. Вопрос лишь в том, когда этот перерыв случится. Как и обещал князь Серебряный, Машин рабочий день оказался ненормированным.

В половине второго Маша уже собралась испросить разрешение на обед у начальства, когда в приемную вошел посетитель. Высокий мужчина с холеным, красивым лицом мазнул по ней равнодушным взглядом и, не говоря ни слова, скрылся за дверью княжеского кабинета.

Маша перевела дух — однажды она уже видела этого мужчину. Тридцатисекундной встречи оказалось достаточно, чтобы запомнить его лицо. Человек, который по-свойски, без стука вошел к Его Княжеству, был Ликиным мужем.

Интересно, узнал ли он в скромной секретарше лучшую подругу своей жены? Вряд ли. Во-первых, прошло уже довольно много времени, целых полтора года, а во-вторых, кто она такая, чтобы он ее запоминал? Они не просто стоят на разных ступенях социальной лестницы. Кажется, они даже принадлежат к разным видам. Хотя, если следовать той же логике, и с Ликой. и с князем Серебряным у Маши так же мало общего, но Лика с ней дружит, а Серебряный, при всей скверности характера, помнит об их первой встрече.

Маша потерла переносицу, задумчиво посмотрела на пыльные кроны каштанов. Нет ничего удивительного в том, что ее новый босс и Ликин муж знакомы. У них много общего: деньги, власть, социальный статус, Лика. Возможно, они деловые партнеры, но почему в таком случае подруга не обмолвилась об этом ни словом? Впрочем, Лика вообще мало рассказывала о своей личной жизни. Маша знала лишь, что ее мужа зовут Егор, что он директор какой-то фирмы, что он очень любит Лику, но у него сложный характер. Наверное, из-за этого сложного характера подруга никогда не приглашала Машу к себе в гости. Они встречались либо у Маши, либо на нейтральной территории. Машу это не слишком смущало — у каждого есть свои секреты, в каждой семье есть свой «скелет в шкафу»…

Ее размышления прервал звук открывающейся двери: князь Серебряный и его гость вышли из кабинета.

— Мы обедать, — обронил Серебряный, не глядя на Машу.

— Надолго? — робко поинтересовалась она.

— Как получится.

Хорошенькое дело — как получится! А ей-то что делать? Можно ли ей отлучаться или нужно сиднем сидеть в приемной, пока начальство не вернется.

— У вас есть полчаса личного времени, — милостиво изрекло начальство.

Полчаса. И на том спасибо.

— Закройте кабинет, если будете уходить. Ключи возьмете у охраны, я велел сделать вам дубликат.

Пока Его Княжество давало ЦУ своей секретарше, Ликин муж с отсутствующим видом рассматривал носки своих до блеска начищенных туфель. Он вообще производил впечатление человека, привыкшего заботиться о себе: тренажерный зал три раза в неделю, парикмахер один раз в две недели, курс массажа раз в квартал, медосмотр раз в полгода, отдых за границей ежегодно. Наверное, список был далеко не полным, но Машины познания в этой сфере являлись ограниченными, да и не ее это дело, в конце концов…

Желудок возмущенно взвыл, Маша испуганно вздрогнула. Скорее бы эти двое ушли!

Через пару мгновений немые мольбы были услышаны — она осталась одна.

Итак, в ее распоряжении тридцать минут. Если поторопиться, то можно успеть перекусить в какой-нибудь кафешке. Не теряя драгоценного времени, Маша выключила компьютер, закрыла приемную и вышла из офиса.

Ближайшее кафе обнаружилось в трех минутах ходьбы от офиса. Снаружи кофейня производила самое благоприятное впечатление. Впрочем, как и любое другое заведение, расположенное почти в самом центре города.

Маша толкнула дверь — мелодично звякнул колокольчик. Несмотря на разгар дня, в кофейне царил мягкий расслабляющий полумрак, вкусно пахло свежемолотым кофе и свежеиспеченной сдобой. Желудок заурчал.

Посетителей было немного. Два парня в вытянутых свитерах и линялых джинсах у стойки неспешно потягивали что-то из высоких бокалов и лениво перебрасывались фразами с молоденькой официанткой. За столиком в глубине кафе чинно восседала пожилая семейная пара. Рядом — мужчина неопределенного возраста в деловом костюме и при галстуке читал газету и неторопливо попивал кофе. Вот и все. Свободных мест, несмотря на обеденную пору, было предостаточно.

На появление Маши никто не отреагировал. Ну разве что официантка на секунду отвлеклась от разговора с молодыми людьми, да и то лишь затем, чтобы смерить посетительницу оценивающим взглядом. Под этим взглядом Маша почувствовала себя так, словно зашла не в обычное кафе, которых тысячи, а в какой-нибудь супердорогой и супермодный ресторан. В который уже раз за этот бесконечный день ее пытаются если не унизить, то задеть вот такими оценивающими взглядами. Или это паранойя и ей все мерещится? Если так, то нужно срочно что-то делать со своей самооценкой, вот прямо сейчас!

Маша гордо вздернула подбородок, подошла к стойке. Но от одного только взгляда на цены вся ее решимость куда-то испарилась. Цены были не просто высокими, они оказались запредельными. Крошечное пирожное с шоколадной розочкой стоило столько же, сколько полноценный комплексный обед в какой-нибудь не самой захудалой столовой.

— Я вас слушаю, — сказала официантка и одарила Машу дежурной улыбкой.

Отступать было поздно. Маша достала из сумочки кошелек, лихорадочно вспоминая, сколько наличности в нем осталось. Открыть кошелек и пересчитать деньги под пристальным взором официантки казалось немыслимым. Ладно, на кофе в любом случае должно хватить.

— Черный кофе без сахара, пожалуйста, — сказала она.

— И? — официантка вопросительно выгнула подведенную черным карандашом бровь.

— И вон то пирожное, — Маша указала на пирожное с розочкой.

— Еще что-нибудь? — не унималась официантка.

— Этого достаточно, — Маша открыла наконец кошелек. От сердца отлегло — денег хватит не только на кофе с пирожным, но и на стакан минералки, если она вдруг надумает заказать эту самую минералку.

Маша отсчитала деньги, положила их на стойку и, не дожидаясь, когда сварится кофе, прошла к столику у окна. Это была ее маленькая месть. В конце концов, официантка для того и нужна, чтобы приносить заказ клиенту.

Девушка возилась с кофе целую вечность. Возможно, это была ее ответная маленькая месть. А возможно, ей действительно мерещится то, чего нет.

Несмотря на кажущуюся или реальную неприязнь официантки, кофе был отменным. Сама Маша не сварила бы лучше. Впрочем, за такие-то деньги он и должен быть отменным. Пирожное тоже являло собой кондитерский шедевр. Маша откусила шоколадную розочку; блаженно зажмурилась. Вкусно. Жаль только, что так мало. Колокольчик на входе звякнул. Маша открыла глаза.

Посетительницу она узнала сразу. От неземной красоты Альбины Денисовны кофейня неуловимо изменилась. Даже интимный полумрак наполнился особым, не менее интимным сиянием. С немногочисленными мужчинами тоже произошли необычные, но вполне объяснимые метаморфозы. Молодые люди, напрочь забыв об официантке, развернулись на сто восемьдесят градусов, вперили в посетительницу восхищенные взгляды. Мужчина неопределенного возраста отложил газету. Даже пожилой джентльмен косился на девушку весьма заинтересованно.

Альбина, которой, по всему видать, к мужскому вниманию было не привыкать, окинула присутствующих равнодушным взглядом, грациозно покачивая бедрами, подошла к стойке, голосом усталым и томным одновременно заказала капучино, пирожное и минеральную воду без газа. Машу она намеренно игнорировала, что после их недавнего разговора было вполне объяснимо.

С появлением в кофейне Альбины мирное течение жизни в ней как-то разладилось. Мужчины, от мала до велика, никак не могли сосредоточиться на прерванных занятиях. Дамы заметно нервничали, особенно официантка. Девочка еще не научилась контролировать эмоции и весьма болезненно воспринимала присутствие на своей территории конкурентки. Она даже на Машу стала смотреть куда как благосклоннее. Это было похоже на немой призыв объединиться против более удачливой и опасной соперницы. Сама же виновница волнений с рассеянно-усталым видом помешивала кофе и покуривала тоненькую сигаретку. Что ей простые смертные? Она устала от трудов праведных, хочет отдохнуть, а тут эти назойливые взгляды. Ну нигде не найти покоя красивой девушке…

Маша допила кофе, с легким сожалением отправила в рот последний кусок пирожного и несколько секунд размышляла, а не купить ли еще одно, в счет будущей немалой зарплаты, так сказать.

В борьбе желудка с благоразумием уже в который раз победило последнее. Когда она еще будет, эта немалая зарплата? И будет ли вообще? Может, Его Княжество уволит ее завтра за профнепригодность или за несвоевременно вымытую пепельницу…

Она вернулась в офис аж на пять минут раньше срока, проскользнула в кабинет начальства, осмотрелась в поисках пепельницы. Пепельница стояла на подоконнике, наверное, Его Княжество курил и любовался каштанами. Что он в них нашел, в этих пыльных каштанах?

Серебряный вернулся в полтретьего, прошел мимо замершей на боевом посту Маши, через пару минут попросил сварить кофе. Можно подумать, там, где он обедал, кофе не подавали. А может, и не подавали, ей-то что?

Маша выполнила поручение, удостоилась рассеянного кивка, в знак благодарности, надо думать, и вышла из кабинета.

До пяти вечера ничего особенного не происходило, Его Княжество погрузился в работу, Маша откровенно скучала. Бездействие тяготило намного сильнее, чем напряженный труд. В начале шестого в приемную вошел мужчина. Высокий, широкоплечий и угрюмый, он чем-то напоминал охранника на входе. Под его левой подмышкой что-то подозрительно бугрилось — пистолет?

— У себя? — он хмуро посмотрел на Машу.

— Здравствуйте! — сказала она, лучезарно улыбаясь и недвусмысленно намекая, что элементарную вежливость еще никто не отменял.

— Здрасьте, — буркнул мужчина. — Ну, так у себя?

— У себя.

— Хорошо. — Он сел на диванчик, принялся сосредоточенно разглядывать вазу богемского стекла.

Маша едва заметно пожала плечами, отвернулась от неприятного типа — пусть босс сам разбирается со своими хамоватыми посетителями.

Громко хлопнула дверь кабинета — Маша даже вздрогнула от неожиданности. При появлении Его Княжества мужчина вскочил на ноги, вытянулся по струнке, разве что каблуками не щелкнул в порыве служебного энтузиазма.

— Как там Аннушка? — спросил Серебряный неожиданно участливо.

Маша даже удивилась этой поразительной метаморфозе.

— Сегодня прооперировали, Иван Матвеевич. — Мужчина едва заметно вздохнул. Краем глаза Маша заметила, как нервно дергается его щека.

— Ну и?

— Врачи обещают, что все будет хорошо.

— А я тебе что говорил? — Его Княжество улыбнулся.

— Босс, спасибо вам… — Голос мужчины подозрительно дрогнул.

— Пустое, Степан. Поехали, что ли?

— Сегодня домой?

— Нет, сегодня на Кутузовский.

— А завтра забирать вас…

— …с Кутузовского.

— Как скажете, босс.

Маша уткнулась в компьютер и старательно делала вид, что не слышит ни слова из этого странного диалога про какую-то Аннушку, которую сегодня прооперировали, про то, что Его Княжество собирается ночевать не у себя дома, а на Кутузовском. Ей-то что?

— На сегодня вы свободны, Мария э… Андреевна. — О ней наконец вспомнили. — До завтра, и закройте кабинет, когда будете уходить.

— До свидания. — Она так и не решилась назвать босса по имени-отчеству, она вообще не знала, как к нему обращаться.

Задребезжал антикварный лифт, уносящий вниз князя Серебряного и его неприветливого водителя. Маша торопливо встала из-за стола. Все-таки интересно, кто такая Аннушка и к кому отправился Большой босс на Кутузовский.

* * *

— Можно я музыку включу? — спросил Степан, когда они уселись в машину.

— Включай. — Серебряный устало потер виски, посмотрел сквозь тонированное стекло на каштановый скверик.

Еще один разговор. Он уже не ждал ничего нового от этих почти еженедельных разговоров с Людмилой. Сколько их уже было? Он сбился со счету. Все без толку!

Ни ее всесильная контора, ни люди Щирого, одного из крупнейших криминальных авторитетов города, не могли найти убийцу Стрижа. Со дня его смерти прошло уже больше года, а расследование так и не сдвинулось с мертвой точки.

Его влияние, его деньги, его связи — все было пущено в ход, и что?! Во время их последней встречи Щирый, опасный и всемогущий, расписался в своем бессилии:

— Прости, Иван. Я сделал все, что мог, нажал на все рычаги. Ничего…

Сегодня его ждал разговор с Людмилой и, честно говоря, он уже почти не надеялся на хорошие новости…

…Стрижа нашли мертвым в его собственном автомобиле, с аккуратной раной в области печени. Машина стояла на проселочной дороге, всего в каком-то километре от дачного поселка, в котором Стриж строил загородный дом. Его обнаружил лесник всего спустя несколько часов после убийства. Приехавшие опера обшарили каждый сантиметр дороги, чуть не по винтикам разобрали автомобиль. Ничего! Никаких следов, никаких отпечатков, никаких свидетелей. Идеальное убийство, мать его… А мотив?

У Стрижа не было врагов. Такой уж он был человек.

Врагов хватало у Серебряного. Убийство его лучшего друга, практически брата, было актом устрашения. Во всяком случае, так считало следствие. Кто-то невидимый и очень осторожный объявил ему войну и начал со Стрижа. Серебряный закрыл глаза, погружаясь в воспоминания…

…Их было тринадцать. Они называли себя чертовой дюжиной. Самому младшему — десять, самому старшему — семнадцать.

Они называли себя гладиаторами. Маленький отряд злых, полуголодных, отчаянных мальчишек, готовых на все, чтобы выжить. Выжить — это был единственный смысл их ужасного существования. Чтобы остаться в живых, им приходилось сражаться и убивать…

Иногда друг друга…

Это было самым страшным — убить собрата по несчастью. Почти брата… Но у них не оставалось выбора — или ты убьешь, или тебя убьют. И хорошо, если сразу…

Серый на собственной шкуре знал, как это бывает.

Он должен был драться со Стрижом. Они надеялись, что бой будет «до первой крови», но Хозяин сказал — насмерть. Приближался Новый год, Хозяин хотел порадовать Гостей…

Это нельзя было назвать честным поединком. Стриж был моложе и слабее Серого. У него не было ни единого шанса. Они оба это понимали. Последнюю ночь перед боем они провели без сна, лежа спиной друг к другу на узкой койке Серого. Стриж ни о чем не просил. Он знал правила. Он готовился умереть. Серый умирать не хотел. И убивать Стрижа он тоже не хотел…

Стриж был самый молодой, самый светлый из их отряда. Чувствовалось, что он попал на Базу не с Зоны, как большинство из них, а из нормальной, давно позабытой остальными человеческой жизни. Это было странно. Хозяин не любил рисковать. На Базу привозили лишь пропащих, никому не нужных пацанов. Тех, кого никто не станет искать. Таких, как Серый…

Свою биографию Серый помнил смутно. Она состояла из четырех этапов.

Первый, самый светлый, больше похожий на сон, чем на реальность. Семья: отец, мама, старшая сестра. Серому было пять лет, когда все они погибли в автокатастрофе, и как-то вдруг оказалось, что у него никого нет и он никому не нужен.

Начался второй этап. Детский дом. Усталые воспитатели, злые няньки, серые, вечно влажные простыни, невкусная еда, убогие игрушки и активное, целенаправленное подавление любых проявлений индивидуальности. Серый взбунтовался в двенадцать лет. Хотя вряд ли это можно было назвать бунтом. Так, слабые попытки… Он стал прогуливать уроки, дерзить учителям. Ему очень хотелось выделиться из общей массы, но он не знал как. А однажды понял. Нашел на территории детского дома оброненный кем-то из персонала стольник…

На всю оставшуюся жизнь он запомнил запах своей первой сигареты, дешевой отсыревшей «Примы», и вкус «Жигулевского пива»…

Выкурив две сигареты подряд, прикончив «Жигулевское», прибалдевший, полуоглушенный, он решил — вот какой она должна быть, его жизнь! Свобода, сигареты, выпивка. Может быть, женщины. Женщин он еще не пробовал.

Это будет здорово, по-мужски…

Осталось решить, где взять деньги.

* * *

Воровать оказалось легко: немного ловкости, немного осторожности, немного ума.

Сначала он тырил по мелочам: пару сигарет у физрука, несколько конфет из сумочки математички.

Конфеты он не любил, но украл из любви к искусству и из нелюбви к математичке, толстой, потной бабище, с тяжелым взглядом подслеповатых глаз и большими, совсем не женскими руками. Этими своими ручищами она раздавала затрещины налево и направо, и Серому доставалось чаще всех. Конфеты он отдал шестилеткам, мелюзге.

Потом была мелочь из старого дерматинового кошелька дворничихи тети Люси, тихой, безобидной пьянчужки. Серый сначала взял деньги, а потом устыдился — вернул. Тетя Люся была доброй, добрее многих. Даром что пьяница. А он, Серый, добро помнил. И то, как дворничиха шуганула своей длинной метлой Ваську Зайцева и Вовку Петренко из 8-го «Б», когда они как раз собирались «намылить ему рожу», тоже помнил. А то, что попытался ее ограбить… Бес попутал.

Но он все исправил: деньги вернул и даже сунул в хозяйственную сумку тети Люси полную бутылку «Жигулевского» в качестве компенсации морального ущерба. Можно сказать, от сердца оторвал.

Потом он стянул у завхоза нутриевую шапку и загнал ее по дешевке на барахолке. Вырученных денег хватило, чтобы шиковать целую неделю. Серый даже прикупил себе не пролетарскую «Приму», а дорогой «Космос». А еще мелюзге купил двести граммов почти шоколадных конфет «Арахисовый аромат». Мелюзга пищала от радости, а он, по-взрослому затягиваясь сигаретой, снисходительно улыбался и чувствовал себя настоящим Робин Гудом, сильным, справедливым, неуловимым.

Вера в собственную неуязвимость его и подвела. Серый, за полгода безнаказанных вылазок осмелевший и утративший бдительность, замахнулся на святое — кошелек директрисы. Операция прошла без сучка, без задоринки. Директорский кабинет — на первом этаже, решеток на окнах нет. Только и дел-то — подгадать, когда директриса уйдет, а окошко не закроет.

Улов оказался знатным — целых двести рублей. Часть он потратил сразу же: накупил жратвы себе и заварных пирожных — мелюзге, каждому из шестерых аж по три штуки.

А вечером нагрянули менты… Детдом перевернули вверх дном. Серый был спокоен — оставшиеся деньги он спрятал в салу, в дупле старой яблони, жратву давно приговорил. Приходите — ищите!

Кто же мог подумать, что обыскивать станут не только старших, но и малышей…

Малые не успели съесть все пирожные, а может, просто хотели растянуть удовольствие на несколько дней. Что с них взять, с шестилеток? Их и запугивать особо не нужно, чтобы раскололись. Им достаточно увидеть человека в форме…

Серого увозили из детдома в наручниках, как настоящего преступника. Он шел в сопровождении двух ментов по усыпанной каштанами аллейке. Старался казаться взрослым, насвистывал что-то веселое, с беззаботным видом футболил носком ботинка попадавшиеся под ноги каштаны.

Его провожали всем детским домом. На улицу высыпали все, от мала до велика. Он видел зареванные, виноватые мордашки малых, напряженные, испуганные лица старших. Директриса стояла на крыльце, скрестив руки на груди, нахмурив брови, поджав тонкие губы. Воспитатели, учителя молча толпились за ее спиной — от этих сочувствия не жди.

Оказалось, он ошибался. До милицейского «уазика» оставалось всего пару шагов, когда на крыльце произошло какое-то движение. Серый обернулся — к нему шла, почти бежала, размахивая дерматиновой сумкой, математичка.

— Иван! — Она оттерла могучими плечами одного из ментов, принялась рыться в своей сумке. — Вот тебе… неизвестно, когда еще покормят. — Она сунула за пазуху Серому завернутый в тетрадный лист бутерброд. — Ваня, ты держись. И вот еще что… конфеты, с чаем попьешь…

Три карамельки казались до смешного маленькими на ее большой ладони. Серый вдруг почувствовал, что еще чуть-чуть — и он разревется.

— Спасибо, — выдавил он из себя, — большое спасибо.

— Господи, спаси и сохрани. — Математичка сунула карамельки в карман его рубашки и вдруг размашисто его перекрестила. — Иди, Ваня, — ее голос дрогнул.

Серый разревелся уже в «уазике». И не потому, что ему было страшно — нет. Просто, оказывается, не все люди плохие. Оказывается, ничего-то он в жизни не понимает…

Третьим этапом стала колония для несовершеннолетних преступников. После детдома в колонии было не так уж и плохо. Серый быстро освоился. Он вообще легко приспосабливался к новым условиям.

Жизнь шла своим чередом. Два раза он получал передачи: пряники, карамельки, сало, написанные корявым детским почерком письма от малых, записки от математички, книги. Ему особенно понравилось про графа Монте-Кристо. Сравнивать себя с узником замка Иф было легко и даже приятно…

А потом начался переходный этап: от третьего к четвертому.

Переход ознаменовался болями в животе и рвотой. Серый промаялся сутки, потом другие. На третий день он потерял сознание. Очнулся в лазарете: холод, белый кафель, все та же, ставшая уже привычной тошнота, и голоса…

— Что у него?

— Гангренозный аппендицит. Перитонит. Я прооперировал.

— Жить будет?

— При очень хорошем уходе шансы есть.

— А при обычном?

— Это значит при нашем? — послышался сдавленный смех. — При нашем уходе мальчишка уже покойник.

— Я его забираю. Списывайте.

— Перевозки он может не вынести.

— Не ваши заботы.

— Действительно, ведь он и так уже покойник, — смех повторился.

— Я бы на вашем месте попридержал язык.

— Понимаю. Оплата?

— Как обычно.

— Ценю наше со…

Серый дослушать не успел, провалился в забытье.

Сколько длился промежуточный период, Серый не помнил. Кажется, ему было очень плохо. Кажется, его оперировали повторно. Кажется, у него случилась клиническая смерть. Во всяком случае, он слышал это странное, красивое словосочетание — «клиническая смерть».

А потом он пошел на поправку. Через месяц о болезни напоминал лишь рубец на животе. Начался четвертый этап, самый страшный, гораздо страшнее всех предыдущих.

* * *

Во время болезни Серый жил в маленькой комнате, похожей на больничную палату. Только окно этой палаты было забрано решеткой, а медперсонал, пожилой врач и звероподобный санитар, были уж больно неразговорчивы. Но ухаживали за Серым хорошо. И кормили от пуза. Это было замечательно. Плохо другое — безделье. Ни тебе книг, ни газет, ни общения. Поневоле волком взвоешь.

Кстати, о волках. Серому часто чудился волчий вой, пронзительный и безысходный. Из окна его комнаты-камеры был виден лишь глухой забор, обвитый колючей проволокой. Вдоль забора туда-сюда прохаживался охранник с «калашом», одетый не в форму, а в обычную телогрейку. Странная какая-то зона. Холят его, никому не нужного Серого, лелеют, кормят как на убой. Жаль только, на прогулку не выпускают. А так ничего, терпимо.

К волчьему вою, лаю собак по ночам и одиночным выстрелам он привык. Прислушиваться к доносящимся снаружи звукам стало его единственным развлечением. Он даже научился различать эти звуки. Довольно часто слышался стрекот вертолета, рев грузовиков. Пару раз до него доносился звук голосов и, странное дело, аплодисменты. А однажды ночью в полной тишине раздался утробный рык. И не волчий, и не собачий, потому что в ответ на него тут же залаяли псы, завыл волк. Серый несколько дней гадал, кто может издавать такой рык. В голову приходили фантазии одна страшнее другой.

Действительность оказалась намного страшнее самой безумной его фантазии. Утро началось не так, как обычно. К Серому никто не зашел: ни санитар, ни доктор. Его даже не покормили. Желудок, привыкший к обильной еде, возмущенно урчал. Серый погладил себя по животу, прижался лбом к зарешеченному окну, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь снаружи.

До самого обеда ничего не происходило. А потом послышался стрекот вертолета. Через полчаса дверь его камеры открылась, но вместо привычного санитара в комнату вошел незнакомый мужчина, невысокий, совершенно лысый очкарик. Он был одет в штатское, но по выправке чувствовалось — военный. Посетитель молча сел на единственный стул, скрестил руки на груди. Серый ждал. Мужчина тоже чего-то ждал. Время шло. Серый первым не выдержал этой игры в молчанку.

— Вы кто? — спросил он.

— Я хозяин. — Голос у мужчины был тихий, бесцветный.

— Чей хозяин?

— Твой.

— Я сам себе хозяин, — огрызнулся Серый. Происходящее не нравилось ему все больше и больше. Инстинкт подсказывал, что от этого бесцветного мужичка добра не жди.

— Теперь уже нет. Теперь я твой хозяин, — прошелестел посетитель. — Теперь я буду приказывать, а ты подчиняться.

— Что вы хотите?

— Узнаешь. Драться умеешь?

Странный вопрос.

— Умею, — набычился Серый.

— Сейчас проверим, — мужчина встал, в камеру тут же вошли двое с «калашами».

— Ведите, — бросил мужчина и вышел.

— Ну, че стал?! Двигай! — Один из охранников пнул Серого стволом в бок. — Слышал, что хозяин велел?

Впервые за несколько месяцев Серый оказался на свежем воздухе. С непривычки закружилась голова. Борясь с головокружением, подталкиваемый охранниками, он быстро шел по двору, обнесенному каменным забором высотой в два человеческих роста. Позади осталось одноэтажное здание с забранными решетками окнами — место его заточения. По узкой цементной дорожке его вели мимо бревенчатого барака, окна которого также были зарешечены. Они обошли барак, миновали будку, похожую на сторожку дорожного смотрителя, небольшой кирпичный дом, прошли еще метров триста, обогнули вертолетную площадку со стоящим на ней военным вертолетом, вышли к строению, похожему на ангар.

— Нам туда, — охранник толкнул парня в проем открытой двери.

В ангаре было холодно, кажется, еще холоднее, чем снаружи, и темно. Освещена оказалась лишь огороженная решеткой площадка, размерами похожая на баскетбольную. Пол площадки устилали опилки. В воздухе остро пахло древесиной.

— Давайте его на арену, — послышался из полумрака бесцветный голос.

Глаза привыкли к темноте, и Серый смог разглядеть в нескольких метрах от площадки конструкцию, похожую на спортивную трибуну.

— Че стал?! Иди давай! — В бок уперлось дуло «калаша».

Серый вошел в маленькую дверцу, ноги по щиколотки утонули в опилках. Запах усилился. Серый принюхался — был еще один запах, довольно отчетливый. Пахло кровью. Голова снова закружилась. За спиной лязгнул запор. Он оглянулся — один из охранников запер дверь на засов. Серый в нерешительности переступил с ноги на ногу, под ложечкой неприятно засосало.

— Снимай обувь, раздевайся до пояса, — послышалось с трибуны.

— Зачем? — насторожился он.

— Раздевайся!

По прутьям убедительно лязгнуло дуло «калаша».

Серый медленно снял ботинки, через ворот стянул робу, остался в одних штанах, как и было велено. По голой спине поползли мурашки. Только сейчас он заметил, что при дыхании изо рта вырывается облачко пара. Зубы начали выбивать частую дробь.

— Запускайте Гориллу! — донеслось из темноты.

Дверца в противоположной стороне площадки распахнулась, жалобно скрипнули плохо смазанные петли.

Серый снова присел на корточки, обхватил себя руками, чтобы хоть как-то согреться. На площадку вышло существо, лишь отдаленно напоминающее человека. Широченные плечи, кривые ноги, непропорционально длинные руки, низкий лоб с кустиками редких волос, массивная челюсть, маленькие бессмысленные глазки. Существо тоже было почти голым, но холод его, похоже, не тревожил. Оно нерешительно остановилось у решетки, тупо уставилось на Серого.

— Сейчас вы с Гориллой будете драться, — послышалось из темноты. — Начнете по свистку. Не волнуйся, убить тебя мы ему не позволим. Разве что покалечить.

Радостно заржали охранники.

— Так что, если хочешь остаться невредимым, — дерись!

Серому совсем не хотелось драться, особенно с этим дебильным увальнем, один кулак которого был больше, чем его собственная голова.

Раздался свисток.

— Начали! — сказал Хозяин.

Серый вскочил на ноги, настороженно посмотрел на противника. Тот задумчиво почесал поросшую шерстью грудь, безмятежно улыбнулся. От этой улыбки веяло таким ужасом, что Серого замутило. Продолжая улыбаться, Горилла начал приближаться мелкими, семенящими, ну точно обезьяньими, шажками. Серый отступил, прижался спиной к решетке, застыл в ожидании.

В голове набатом звучали слова: «Хочешь остаться невредимым — дерись». Странная какая-то зона, беспредельная. Ему очень хотелось жить и очень не хотелось драться. Особенно с этим кривоногим уродом.

Урод тем временем приблизился на опасное расстояние, вытянул навстречу Серому длинные лапищи, точно собирался обниматься. Инстинкт подсказал: еще чуть-чуть — и чудовищных объятий не миновать. Надо уносить ноги!

Серый поднырнул под правую руку Гориллы, оказался за его спиной. Вот сейчас бы врезать уроду кулаком по хребту, а потом — по почкам…

Он бы и врезал, но в душе теплилась надежда, что все происходящее не взаправду, что это просто глупый розыгрыш…

Горилла начал медленно разворачиваться. Идиотская улыбка исчезла. В маленьких глазках светилась детская обида на слишком прыткого соперника.

— У-у-у, — сказал Горилла и двинулся на Серого. — У-убью…

В голосе, хриплом и каком-то ломаном, звучала обида.

Серый опять отступил, примерился, как бы половчее врезать уроду под дых. Не успел…

От давешней медлительности Гориллы не осталось и следа. Правая рука молнией метнулась вперед, со свистом рассекая воздух. Если бы Серый не отклонился, с таким же свистом раскололась бы его голова. Удар не достиг цели, по инерции Гориллу развернуло.

— У-у-у! — взревел он и бросился вперед.

На сей раз Серый не зевал — в два прыжка оказался на относительно безопасном расстоянии. Если не терять бдительности, если вовремя уходить от ударов…

Тишину разорвал резкий звук свистка.

— Я сказал — драться, а не танцевать! — донеслось из темноты.

Горилла испуганно присел, втянул в плечи шишковатую голову. Один из охранников врезал прикладом по прутьям решетки. Горилла взвыл, бросился на Серого. Переход от испуганного бездействия к атаке был настолько стремительным, что Серый не успел увернуться от мощного толчка, рухнул в опилки. Сверху тут же навалилась пахнущая потом и мочой туша, на шее сомкнулись толстые пальцы. Серый захрипел, перед глазами поплыли радужные круги. Было больно, воздуха не хватало катастрофически. Еще чуть-чуть — и Серый отключится. Он попытался спихнуть с себя рычащую тушу. Безуспешно. Слабеющие пальцы беспомощно царапали волосатую спину Гориллы. Собрав остатки сил, сосредоточившись и прогнав из поля зрения радужный пузырь, Серый врезал ребрами ладоней по шее противника. По рукам, от кистей до локтя, побежала судорога боли. Горилла взвыл. Хватка ослабла. Уже почти теряя сознание, Серый ударил Гориллу в пах. Вой перешел в жалобный визг.

Парень выполз из-под корчащегося тела, встал на четвереньки, потряс головой. Воздух врывался в легкие со свистом. За каждым вдохом следовала вспышка боли. Грудь словно сдавило стальным обручем. Парень отполз подальше от поверженного соперника, осторожно ощупал грудную клетку, застонал от боли. Кажется, ребро сломано…

Лязгнул засов, в клетку вошли охранники, не обращая внимания на Серого, направились к Горилле.

— Эй, дебил! — Один из охранников носком сапога пнул урода в бок. — Хватит валяться! Вставай!

— Бо… — заскулил тот.

— Бо-бо?! — охранники заржали. — Сам виноват. Надо было этому заморышу сразу шею свернуть. Тогда бы не было бо-бо. А так терпи. И конфет теперь хрен получишь, не заслужил.

Горилла сел, прижимая к промежности обе ладони, тихо заскулил.

— Бо… больно.

— Слышали уже, — проворчал охранник. — Вставай, а то будет еще больнее, — он замахнулся прикладом.

Горилла жалобно взвизгнул, прикрыл голову руками…

Серый, пошатываясь, встал на ноги. Постоял, привыкая к тошноте и боли, побрел к открытой двери.

— Куда? — Его грубо схватили за плечо, развернули на сто восемьдесят градусов. — Далеко собрался? — спросил охранник и осклабился.

— От тебя подальше, — огрызнулся Серый.

Удар прикладом сбил его с ног. Снова стало нечем дышать, по лицу потекло что-то горячее, в ноздри и рот набились опилки. Он сплюнул колючий, пахнущий кровью ком, провел рукой по лицу, языком пробежался по зубам — передние шатались, но были на месте, а вот нос, кажется, сломан…

— Это тебе наука на будущее, гаденыш, — послышалось над ухом.

Серый сел, улыбнулся охраннику разбитыми губами.

— Ишь, он еще и улыбается?! Тебе мало, что ли? Сейчас добавлю!

Приклад взлетел в воздух. Серый зажмурился. Послышался свист.

Охранник замер с занесенным для удара «калашом». Серый осторожно приоткрыл один глаз.

— Прекратить! — донеслось из темноты. — Гориллу — в загон. Новенького — в лазарет…

Он лежал на узкой койке в полной темноте и прислушивался к звукам, доносящимся снаружи. Снова выл волк. В вое чувствовались отчаяние и безысходность. Друг по несчастью, такой же пленник, как и он сам…

Серый облизал сухие губы. От уколов, сделанных врачом, боль в груди немного стихла. Вот только солоноватый привкус крови во рту не проходил, и все время хотелось пить.

У него оказались сломаны два ребра. Нос, как ни странно, остался цел, только распух.

— До свадьбы заживет, — сказал врач и как-то криво усмехнулся.

Серый попытался расспросить его о Хозяине, но в ответ тот лишь неопределенно махнул рукой:

— Скоро все узнаешь.

Серого до дрожи в ногах страшила неизвестность. После боя с Гориллой надежда на то, что его перевели в другую колонию, испарилась. В обычной зоне заключенных не заставляют драться до первой крови. В обычной зоне заключенных не кормят как на убой.

А кстати, где они, заключенные? Горилла — заключенный?

И волчий вой…

И стрекот вертолета…

И охранники без униформы…

И некогда услышанный разговор, который до сих пор Серый считал горячечным бредом. Про то, что он уже покойник. Про то, что его можно списывать…

Его списали с обычной зоны?

Куда? Для чего?

От вопросов и догадок голова шла кругом. Серый не заметил, как провалился в сон.

* * *

Еще целый месяц в его жизни ровным счетом ничего не происходило. От неизвестности и страха он стал подвывать невидимому волку, заочно ставшему ему почти другом.

Все изменилось первого мая. Серый давно потерял счет дням, просто утром услышал, как охранник поздравляет санитара с Первомаем. А еще он услышал, что прилетает Хозяин, чтобы собственнолично проверить, как идут приготовления к бою. При упоминании Хозяина сердце Серого бешено заколотилось. Что-то должно случиться…

Хозяин пришел ближе к вечеру в сопровождении двух охранников. Окинув Серого равнодушным взглядом, коротко бросил:

— Выводите.

Его вели тем же путем, что и месяц назад. Зона — мысленно он продолжал называть это странное место зоной — изменилась. По краям бетонной дорожки робко зеленела трава, он даже заметил желтые головки одуванчиков. Здания, заново оштукатуренные, украшали флаги. Наверное, по случаю Первомая. Если бы не забор с колючей проволокой и часовые на вышке, зона сошла бы за пионерский лагерь.

Серого вели к ангару, правда, на сей раз не к центральным воротам. Они вошли в неприметную дверцу, по деревянной лестнице поднялись на второй ярус и оказались на небольшом балконе, забранном стальными прутьями.

— Садись, — Серого подтолкнули к одиноко стоящему стулу. — Сегодня ты у нас почетный гость. Будешь смотреть представление из королевской ложи.

Охранники заржали. Серый обернулся, встретился взглядом с тем, кто ударил его прикладом по лицу. Мужик осклабился, подмигнул как старому знакомому. Серый презрительно улыбнулся, уселся на стул.

Ему было страшно. Но животный страх перед неизвестностью разбавляло жгучее любопытство. В глубине души он знал, какое именно представление увидит, но глупое сердце все равно замирало от нетерпения. Может, оттого, что сегодня он всего лишь зритель…

На сей раз и клетка внизу, и трибуна были ярко освещены. Клетка пока пустовала, зато на трибуне сидели люди: не много, человек двадцать. Солидные мужчины в строгих костюмах, с бумажными гвоздиками в петлицах. Серый разглядел даже нескольких женщин, немолодых, хорошо одетых, все с теми же бумажными гвоздиками. Публика вела себя сдержанно, но в воздухе витал дух нетерпения. Это чувствовалось по напряженным лицам, по быстрым взглядам, бросаемым в сторону пустой пока еще клетки. Только один человек смотрел не на клетку, а вверх, прямо на Серого.

Хозяин.

По спине потекла струйка пота, рот наполнился горечью. Серый сплюнул на бетонный пол. Охранники проворчали что-то неодобрительное, но бить не стали.

Тем временем внизу произошло какое-то движение, Серый прильнул к решетке. Под возбужденный гул публики на сцену вышли голые по пояс пацаны. Серый насчитал тринадцать человек. По свистку пацаны разделились на две группы, разошлись по разным сторонам арены. Серый, затаив дыхание, всматривался в их лица — его ровесники, ну, почти ровесники. Были чуть старше и чуть младше. Коротко стриженные головы, сжатые челюсти, настороженные глаза… Он не сразу заметил, что тринадцатый, высокий мальчишка с лицом обреченного на смерть, так и остался стоять у железной двери.

Под сдержанные аплодисменты началось представление. Это было похоже на спортивное соревнование. В центр арены по свистку выходили по двое. Дрались до первой крови, голыми руками. Дрались остервенело, с криками, со звериным рычанием. Очень скоро на желтых опилках появились алые пятна.

Бой прекращался также по свистку. Пацаны, со сбившимся дыханием, с перепачканными кровью лицами, с мокрыми от пота спинами, расходились по разным сторонам арены. На их место выходила следующая пара, и все начиналось сначала.

Пальцы, сжимавшие решетку, побелели и затекли, но Серый этого даже не заметил, он не мог оторваться от происходящего внизу. Публика начала заводиться: женщины нервно поправляли прически, мужчины поснимали пиджаки, закатали рукава рубашек, точно сами готовились ринуться в бой.

Пацану из последней, шестой, пары не повезло — схватка закончилась для него поломанной рукой. Серый видел, как он с громким криком упал в опилки, прижимая к груди руку. На застывшем лице его соперника не отражалось абсолютно никаких эмоций.

Под аплодисменты и улюлюканье публики охранники уволокли зеленого от боли пацана с поля боя. В представлении наступил антракт.

Пока арену посыпали свежими опилками, зрители возбужденно обменивались впечатлениями, запивая водкой бутерброды с красной икрой.

— Ну как, нравится? — послышался за спиной насмешливый голос.

Серый ничего не ответил, лишь крепче вцепился в прутья решетки.

— Вижу, что понравилось, — не унимался охранник. — Подожди. Дальше еще интереснее будет. Ты такого кина никогда не видал.

Серый его не слушал, он смотрел, как на арену выходит тот самый тринадцатый пацан. Парень выглядел совсем плохо: белое от страха лицо, лоб и щеки блестят не то от слез, не то от пота, руки свисают плетьми. Он никак не походил на бойца.

По трибуне прокатился нетерпеливый рокот. Недоеденные бутерброды и недопитая водка были позабыты. Все смотрели на нескладную долговязую фигуру в центре арены.

Раздался свисток. Серый вздрогнул. Парень втянул голову в плечи, затравленно оглянулся по сторонам. Лязгнул засов. На арену шагнул Горилла. Он скалился улыбкой идиота, из уголка рта стекала тонкая струйка слюны. Зрители встретили его появление аплодисментами. Горилла неуклюже поклонился. Аплодисменты стали громче. Раздался еще один свисток, и в ангаре воцарилась звенящая тишина. Серый совершенно отчетливо слышал удары своего сердца.

Горилла, не переставая улыбаться и широко раскинув длинные руки, стал медленно приближаться к долговязому. А тот, казалось, не мог пошевелиться от страха. Он стоял посреди арены и завороженно смотрел на надвигающегося врага.

— Дурак, — прошептал Серый, — двигайся!

Точно услышав его немой крик, пацан встрепенулся, в самый последний момент вывернулся из объятий Гориллы, отпрыгнул в сторону и снова застыл.

Он так и стоял столбом, давая противнику возможность перестроиться. А ведь у него был прекрасный шанс! Урода можно было подсечь, повалить на землю…

Эх, сам бы Серый никогда не упустил такую возможность. Он уже знал, что слабое место Гориллы — не тело, а мозги. Он слишком медленно соображает. И если подловить момент, а потом врезать как следует…

Долговязый снова повторил свой старый маневр. Горилла обиженно заревел, замотал башкой, во все стороны полетели брызги слюны. Долговязый попятился…

Серый застонал — этот дурак двигался как лунатик. Если так пойдет и дальше — долго ему не продержаться. Вполне возможно, что одним сломанным ребром не обойдется.

Он как в воду глядел…

Горилла медленно, но неуклонно загонял противника в угол клетки. Вполне реальным шансом вывернуться, уйти из ловушки долговязый не воспользовался. Прижался спиной к прутьям решетки и зажмурился.

Серый до крови прикусил губу. В душе теплилась слабая надежда, что вот сейчас раздастся свисток, и охранники отгонят Гориллу от его жертвы. Ведь совершенно очевидно, что это неравный бой. Разве это честно?!

Он ждал напрасно. Вместо свистка раздался оглушительный рев. Трудно было представить, что каких-то два десятка глоток способны издать такой звук.

Подбадриваемый зрителями, Горилла сгреб долговязого в охапку, легко, словно пушинку, поднял над головой на вытянутых руках, вышел на середину арены, обвел публику счастливо-вопрошающим взглядом.

Публика неистовствовала. Еще час назад такие степенные дядьки и тетки повскакивали со своих мест, орали, махали руками. И только один человек сохранял невозмутимость. Хозяин.

Поймав взгляд Гориллы, он ободряюще улыбнулся и вытянул перед собой кулак с опущенным вниз большим пальцем.

Серый перестал дышать. Он знал, что поднятый вверх большой палец означает «все хорошо», а опущенный вниз?..

Горилла счастливо улыбнулся, поудобнее перехватил свою беспомощную жертву, опустился на одно колено…

…Хруст ломающегося позвоночника показался оглушительным во внезапно наступившей тишине.

Горилла с победным кличем отбросил в сторону поверженного противника. Тело тряпичной куклой упало на арену, поднимая в воздух фонтан опилок. Тишину вспороли аплодисменты. На арену посыпались конфеты. Спотыкаясь о мертвого врага, Горилла бросился их собирать.

Серый этого уже не видел. Его рвало…

* * *

Этим вечером его не повели в лазарет. Этим вечером его, предварительно избив за изгаженный пол, потащили в сторону барака.

— Принимайте тринадцатого!

Серого втолкнули в полутемное помещение. За спиной послышался лязг запоров. Несколько секунд глаза привыкали к темноте, а потом он увидел два ряда железных коек. На койках сидели и лежали пацаны. Те самые, которые сегодня бились на арене. Не хватало только двоих: того, что с переломанной рукой и долговязого. Первый сейчас, наверное, в лазарете. А второй не вернется никогда…

Пацаны молчали, смотрели неприветливо. Серый уселся на одну из двух пустующих кроватей, в душе надеясь, что это не койка долговязого, обвел присутствующих испытующим взглядом. После увиденного у него до сих пор дрожали колени, в горле стоял ком. Но шестое чувство нашептывало, что в этой компании нельзя выказывать слабость. В волчьей стае слабым не место…

— Ну, что уставились? — спросил он.

— Это Ключа койка, — сказал один из пацанов, смуглолицый, коренастый, с раскосыми глазами.

— И что с того?

— Ключ из лазарета вернется…

На душе полегчало — значит, он занял койку не долговязого, а того, второго, с поломанной рукой.

— Пусть возвращается. Мне-то что?

— Ты занял его койку, — упрямо повторил смуглолицый.

— Отвали! — Еще в колонии он усвоил, лучшая защита — это нападение.

— А ты у нас крутой, да? — в разговор вмешался белобрысый паренек с голубыми глазами и белесыми ресницами.

— И ты отвали, — посоветовал ему Серый.

— Значит, крутой, — констатировал белобрысый. — А ты видел, что у нас тут с крутыми бывает?