Его Княжество молча кивнул в ответ. Вид у него был раздраженный.

— Сварить вам кофе?

— Давно пора! — рявкнул он. — И пепельница полная!

Далась ему эта пепельница! Маша поморщилась, многозначительно посмотрела на часы — до начала ее рабочего дня оставалось еще целых семь минут. Треклятую пепельницу она помыла вчера вечером перед самым уходом, и если теперь та полна окурков — это не Машина проблема. А что касается кофе, пусть наймет себе буфетчицу, это не входит в ее…

— Что вы все время смотрите на часы? — процедил Серебряный, — Я, кажется, предупреждал, что у вас ненормированный рабочий день. Такой же, как у меня. А я уже полчаса вынужден обходиться без секретарши. Какой у вас номер мобильного?

— Никакой, — Маша растерянно моргнула. Вообще-то, мобильный у нее был, но она его потеряла во время недавней прогулки с Тайсоном. С аванса она собиралась купить новый, но рассказывать об этом боссу…

— Не понял?

— У меня нет мобильного телефона.

— Нет мобильного? — недоверчиво переспросил Серебряный.

— Нет.

— Каменный век! — Он раздраженно щелкнул зажигалкой, закурил. — Ладно, сварите наконец мне кофе и вымойте пепельницу.

Одно из двух, либо минувшая ночь у босса выдалась не слишком приятной, либо причина в его скверном характере. А может, тут замешано и то и другое. Вот только ей от этого, увы, не легче. Маша украдкой вздохнула, забрала со стола пепельницу — всего-то три окурка, — скрылась за раздвижной панелью.

— Уволю к хренам! — послышался вдогонку раздраженное брюзжание.

— Сам дурак, — буркнула она, ополаскивая пепельницу.

В душе закипали злость и обида, кофе едва не убежал…

— Вот, — Маша поставила кофе и пепельницу перед мрачным, как туча, боссом. — Я могу идти?

— Нет. Хотел еще вчера вам сказать… — Он глубоко затянулся, окинул ее критическим взглядом. — Мария Андреевна, в любой уважающей себя компании есть дресс-код. Вы второй день подряд приходите в одном и том же костюме. У вас что, нет приличной одежды? Если нет, то настоятельно советую вам ее приобрести. Вы теперь в некотором роде лицо компании. Ясно вам это?

— Ясно. Теперь я могу идти? — Если бы в этот момент пепельница была у Маши в руке, а не стояла перед Серебряным, девушка бы, наверное, запустила ее ему в голову, так сильно она его ненавидела…

— Не смею задерживать. — Босс погрузился в изучение документов.

* * *

Серебряный докуривал вторую подряд сигарету и пытался взять себя в руки. Разговор с Людмилой ничего не дал. Все, кто мог ему помочь, расписались в своем бессилии. Он не знал, что еще предпринять, и от этого злился. Вот и устроил разнос своей секретарше ни с того ни с сего.

А она расстроилась.

Серебряный сделал большой глоток кофе, потер гладко выбритый подбородок, задумчиво посмотрел на закрытую дверь. Что это с ним? Нашел, на ком срывать зло. На девчонке. Можно подумать, это ее вина, что у него все идет кувырком? Еще и дресс-код какой-то приплел. Она небось с копейки на копейку перебивается, а он про лицо компании. Совсем нервы ни к черту стали…

А девчонка молодец. Аннушка на ее месте уже давно рыдала бы в три ручья, а эта зубы сцепила и держится. Серебряный сделал еще один глоток, откинулся на спинку кресла. И кофе она готовит очень вкусный. Что есть, то есть.

День прошел в хлопотах и суете, Серебряный ее больше не трогал. Только один раз попросил сварить еще кофе. В обеденный перерыв он снова куда-то уехал, и Маша смогла спокойно съесть свой бутерброд.

Всю вторую половину дня ее никто не беспокоил. Шефа где-то черти носили, и весь офис пребывал в расслабленно-блаженном настроении. Маша понемногу осваивалась, знакомилась с коллективом. От ребят из финансового отдела она узнала, что Большой босс «мужик, в общем-то, неплохой, только больно уж принципиальный». Девочки из бухгалтерии сообщили, что хозяин — роковой мужчина, сердцеед и вообще душка, что его прежняя секретарша Аннушка жила припеваючи и горя с ним никакого не знала — покладист и неприхотлив…

Да уж, покладист и неприхотлив. Видела она, как он покладист. До сих пор на сердце — камень. Маше все больше казалось, что человек, о котором ей рассказывают, не имеет ничего общего с ее боссом. Или все дело в личной неприязни? Просто она его раздражает с первой минуты знакомства. Просто он не смог отказать Лике и теперь срывает раздражение на Маше.

Его Княжество появился в шестом часу. Маша сосредоточенно стучала по клавиатуре, отрабатывала зарплату. Она вздрогнула, когда над ухом послышалось деликатное покашливание. Большой босс смотрел на нее задумчиво и молчал. Маша собрала волю в кулак, вежливо-вопросительно улыбнулась.

— Вот, — он положил перед ней мобильный телефон, — это вам для связи. Привыкайте к тому, что можете понадобиться мне в любое время суток. И советую телефон не выключать.

— Спасибо. — Она все не решалась взять мобильный в руки.

— Там в записной книжке номера моих телефонов, на всякий случай.

Серебряный был уже у дверей своего кабинета, когда вдруг остановился и добавил:

— Подойдите в бухгалтерию, получите аванс и деньги… — он запнулся, — и деньги на представительские нужды. Сегодня можете быть свободны, — не прощаясь, он скрылся за дверью.

Маша еще несколько минут посидела в задумчивости, потом смахнула мобильный в сумочку и направилась в бухгалтерию. Там ее ждало новое потрясение. На «представительские нужды» ей полагалось шестьдесят тысяч рублей. Она поверила не сразу, несколько раз пересчитала нули в ведомости.

— Да, детка, вот такая у нас солидная компания, — сказала пожилая бухгалтер таким тоном, словно это ее собственная фирма и ее личные деньги. — Вот поэтому к нам и не попасть. Карту вам оформить мы еще не успели, так что деньги получите в кассе. Только поторопитесь, кассир работает до шести.

* * *

Маша вышла из офиса ровно в шесть вечера. Нежданно-негаданно свалившиеся на нее шестьдесят тысяч аккуратной стопкой лежали у нее в кошельке. Деньги на представительские нужды… Знать бы еще, что подразумевал великий и ужасный князь Серебряный под этими нуждами. Если не сбрасывать со счетов его утренний пассаж про дресс-код, то, выходит, деньги ей выделены на новый гардероб. Наверное, стоит позвонить Лике, попросить составить ей компанию в походе по магазинам.

После недолгих раздумий Маша набрала номер подруги, а спустя пятнадцать минут машина Лики остановилась у офиса.

Лика знала толк в шопинге. Мало того, Лика, не стесненная в средствах, знала места, где пусть и не брендовые, но, на Машин неискушенный взгляд, совершенно прекрасные вещи, можно было купить по вполне гуманным ценам.

— Мы, Маш, к маститым кутюрье обращаться не будем, мы к молодым, но талантливым обратимся. Они пока не признаны, поэтому стоят их шедевры еще не как авианосцы. Только на обувь придется раскошелиться, обувь — это визитная карточка женщины. — Лика окинула ее внимательным взглядом. — Обувь, сумочка, прическа и маникюр. Прическа и маникюр уже при тебе, остальное мы сейчас добудем.

После посещения маленького магазинчика на окраине — у молодых и талантливых не было еще денег на бутик в центре — Маша стала счастливой обладательницей таких прекрасных вещей, о которых раньше и мечтать не могла.

— На первое время должно хватить! — сказала Лика, с удовлетворением поглядывая на лежащие на заднем сиденье ее машинки многочисленные пакеты, пакетики и коробки. — И на гостинцы Ванюшке кое-что осталось. — Она радостно улыбнулась Маше. — Едем за гостинцами?

— Едем! — Маша украдкой погладила лежащую у нее на коленях новую, вкусно пахнущую кожей сумку.

Гостинцы выбрали быстро: Ваньке — чудесную машинку на батарейках, Тайсону — его любимые собачьи консервы, бабе Тоне — шоколадные конфеты. День катился к закату, на душе у Маши было легко и радостно. Даже Серебряный больше не казался ей деспотом и самодуром. Интуиция подсказывала: мобильник и деньги «на представительские нужды» — это такой своеобразный способ попросить прощения за утреннее хамство. Во всяком случае, ей хотелось думать именно так. Хотелось верить, что Серебряный не безнадежен.

— Как тебе работается? — спросила Лика, когда они уже подъезжали к Машиному дому.

— Нормально.

— Нормально — это как?

— Нормально — это нормально и есть. Терпимо вполне. — Маша улыбнулась, но, наверное, улыбка получилась не слишком искренней, потому что Лика посмотрела на подругу очень уж пристально.

— А про дресс-код ты рассказывала…

— Наверное, он просто сорвался. С кем не бывает…

— С Серебряным не бывает. — Лика покачала головой, а потом вдруг спросила: — И часто он так срывается?

Маша пожала плечами:

— Мы знакомы с ним слишком короткий срок, чтобы делать выводы. С ним не просто, но я надеюсь, что привыкну. Ты мне лучше скажи, твой муж тоже работает в «Трио»? Он приходил вчера к Серебряному.

— Работает. — Лика, казалось, смутилась.

— А почему ты мне не сказала?

— Как-то не придала этому значения. Это ведь не важно, правда?

Вообще-то, это было важно. Маша никак не могла взять в толк, почему за помощью Лика обратилась к Серебряному, а не к родному мужу. А может, мужу не нравится, что она водит дружбу с сомнительными личностями вроде Маши Литвиновой.

— Лика, у тебя точно не будет из-за меня проблем? — спросила она осторожно.

— Ты о чем?

— Мне кажется, я не слишком нравлюсь твоему мужу?

— Глупости. — Лика покачала головой. — Дело не в тебе. Просто Егор такой человек. Сложный, понимаешь? Он хороший, но с ним иногда тяжело. Для него существует только его работа. Нет, ты не думай, раньше он таким не был. Это только последнее время…

— Ты его любишь? — спросила Маша.

— Не знаю, — Лика вздохнула. — У нас не все гладко. У него непростой характер, но по-своему он меня любит, а я… Давай отложим этот разговор, а? — она вымученно улыбнулась.

— Извини, я не должна была спрашивать.

— Да ладно, я ведь тоже пристаю к тебе с расспросами про Серебряного.

— Сравнила! — усмехнулась Маша. — Они же совсем разные.

— Они одного поля ягоды, — сказала Лика неожиданно серьезно. Что-то было в этой серьезности, что-то такое, отчего Маше стало не по себе.

Этот вечер стал особенным. Теперь Маша понимала, что чувствует отец семейства в день получки. Теперь она сама была «отцом семейства», кормилицей и добытчицей, и она чувствовала смесь удовлетворения и гордости. А еще невероятное облегчение от мысли, что ее родные будут сыты, обуты и одеты, и что она может их даже чем-нибудь побаловать. Особенно Ваньку.

Подарок удался. Несколько долгих мгновений мальчик смотрел на игрушку широко распахнутыми глазами, а потом, когда первый шок сменился радостью обладания, с благоговейным трепетом взял машинку в руки и больше с ней не расставался. Так и сидел на ковре в гостиной, завороженно рассматривая мигающие фары, открывая и закрывая дверцы. Он даже от конфет отказался. Неслыханное дело!

Тай, от пуза наевшийся собачьего корма, развалился в гостиной, прямо у Машиных ног. Она сбросила тапки, подсунула ступни под горячий собачий бок. Потревоженный Тай недовольно завозился и затих.

Даже непредсказуемая баба Тоня вела себя на удивление корректно: не ворчала, не придиралась к Лике, не изводила Машу бесчисленными вопросами. Конфеты, что ли, на нее так благотворно подействовали?

— Ну, отдохнула? — баба Тоня положила в рот очередную конфету, вопросительно посмотрела на Машу. — Если отдохнула, так давай уж наряды примеряй! Сколько ждать-то можно?

Маша тяжело вздохнула, неохотно встала с дивана. Все-таки шопинг, хоть и успокаивает расшатанные нервы, но остается довольно утомительным мероприятием.

— Может, завтра? — спросила она без особой надежды.

— Сегодня! — сказали Лика и баба Тоня в один голос.

Примерка и обсуждение нарядов заняли почти час. Ее новый гардероб понравился даже взыскательной бабе Тоне. Ну, почти понравился. Спор возник лишь однажды.

Это было классическое «маленькое черное платье», и пуританку бабу Тоню категорически не устраивала его длина.

— Коротко, — безапелляционно заявила она.

— Да как же коротко! Всего на два пальца выше колена, — возразила Лика.

— Вот если бы на два пальца ниже…

— Так ведь модель такая!

— Все равно коротко!

— А мне нравится. И вовсе оно не короткое, — положила Маша конец начинающемуся спору.

Баба Тоня тут же надулась и целых десять минут участия в обсуждении покупок не принимала, но чисто женское любопытство и интерес к дамским безделушкам взял верх над обидой, и элегантный брючный костюм цвета топленого молока баба Тоня одобрила. Они улеглись спать только в двенадцатом часу. Ванька так и уснул в обнимку со своей новой машинкой. Маша несколько раз пыталась ее забрать, но он тут же просыпался и начинал хныкать, и она решила оставить все, как есть.

* * *

Серебряный выходил из машины, когда мимо продефилировала его новая секретарша. Точнее, она как раз и не дефилировала, а резво так выстукивала каблучками по тротуару, это его мозг воспринимал увиденное как замедленную киносъемку.

На его секретарше было темно-зеленое платье, по-пуритански наглухо застегнутое, но при этом очень даже соблазнительно обтягивающее фигуру. И фигура, к слову сказать, оказалась очень соблазнительная, и ноги длинные, и лодыжки узкие. В женских ногах ему всегда нравились именно узкие лодыжки, а если еще в сочетании с высокими каблуками…

Серебряный пришел в себя, лишь когда за его секретаршей захлопнулась дверь офиса. Что это на него нашло? Женских ножек он мало, что ли, видел? Да у него каждая вторая любовница — модель, а каждая первая — фотомодель. Да у них ноги — загляденье, и попы, и бюсты. А у этой пигалицы только и достоинств, что узкие лодыжки…

Серебряный достал сигареты, задумчиво закурил. Обычно он никогда не курил перед офисом, только у себя в кабинете, но сегодня вдруг решил сделать исключение. В конце концов, до начала рабочего дня еще целых двадцать минут.

— Пойду, пройдусь, — сказал он Степану.

— А что мне делать? — спросил тот.

Серебряный легкомысленно пожал плечами:

— До обеда ты мне не понадобишься. Если хочешь, навести Аннушку.

— Спасибо, Иван Матвеевич! — Степан нырнул обратно в машину, «Лексус» утробно зарычал и рванул с места.

Несколько секунд Серебряный постоял в раздумье и вместо офиса направился к скверу. Узкая аллейка была усыпана созревшими каштанами. Наступила каштановая пора, самый любимый его сезон. Он и осень-то любил исключительно за эту пору. Еще с самого детства все его карманы были забиты каштанами. Только спустя годы, когда его статус вырос до заоблачных высот, Серебряный как-то позабыл об этой своей детской привычке. А теперь вдруг вспомнил.

Оглядевшись, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не заметил, он присел на корточки, собрал пригоршню прохладных, маслянисто блестящих каштанов, рассовал по карманам пиджака. Карманы тут же непрезентабельно оттопырились, но он почему-то почувствовал себя почти счастливым, как в самом раннем детстве. Чувство это было таким непривычным, практически забытым, что по спине побежали мурашки. Серебряный недоуменно улыбнулся, выбросил в урну недокуренную сигарету, подобрал с земли еще несколько каштанов и направился к офису.

Ей наконец-то удалось прийти на работу раньше Большого босса — маленькая, но приятная победа. Маша прошла в его кабинет, включила кондиционер, сполоснула и насухо вытерла пепельницу. Она едва успела управиться и чинно усесться за свой стол, когда в коридоре послышались шаги.

— Доброе утро, Мария Андреевна!

— Здравствуйте.

Это было нечто — Большой босс улыбался. Улыбка, широкая, по-мальчишески беззаботная, до неузнаваемости изменила его худое желчное лицо. Теперь, увидев, как он улыбается, Маша смогла поверить девочкам из бухгалтерии, утверждавшим, что Серебряный — душка.

— Вы сегодня прекрасно выглядите. — Кажется, этим утром он решил добить ее окончательно.

— Спасибо. — Маша почувствовала, что краснеет.

— Вам очень идут платья…

Она уставилась на оттопыренные карманы его пиджака и потрясенно молчала. Наверное, нужно было сказать что-нибудь остроумное, что-нибудь про дресс-код, но у нее от удивления язык прилип к нёбу.

— Если бы это было в моих силах, я бы приказал вам приходить на службу исключительно в юбках.

— Ничего не получится, я уже купила два брючных костюма. — Она наконец обрела дар речи.

— Оперативно. — Серебряный продолжал улыбаться, перекатывая в левой руке два каштана.

— Я стараюсь.

— Что стараетесь — угодить начальству?

Маша никак не могла понять, издевается он или говорит серьезно.

— Соблюсти дресс-код.

— Дался вам этот дресс-код. — Он рассеянно посмотрел на каштаны в своей руке.

— Вы же сами велели.

— Я погорячился.

— Это извинение?

— Это констатация факта. Послушайте, Мария Андреевна, — Серебряный сунул каштаны в карман, уперся руками в ее стол, посмотрел внимательно и насмешливо одновременно, — а почему я обращаюсь к вам по имени-отчеству, а вы ко мне никак не обращаетесь? Не помните, как меня зовут?

— Помню, — сказала она осторожно.

— Тогда в чем дело?

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Хорошо, Иван Матвеевич, я буду обращаться к вам по имени-отчеству.

Серебряный радостно улыбнулся, точно решилась одна из его самых насущных проблем.

— А как насчет юбок? — спросил вдруг.

— Я постараюсь.

— Что постараетесь?

— Постараюсь соответствовать вашим представлениям о том, как должна выглядеть секретарша.

— Уж вы постарайтесь, Мария Андреевна!

— Всенепременно!

— Кофе сварите?

— Сварю.

— У вас очень вкусный кофе. Я такой еще никогда не пил, — сообщил он доверительным шепотом.

Маша вежливо улыбнулась в ответ. Определенно, с ее шефом — беда. Может, он головой повредился? А иначе с чего бы ему так меняться? Она встала из-за стола, протиснулась мимо Серебряного, который, как обычно, не подумал посторониться, и вышла из приемной, кожей чувствуя на себе изучающий взгляд босса.

Собранные в сквере каштаны оттягивали карманы пиджака. Чувствовать их тяжесть отчего-то было приятно. Серебряный нахмурился.

Что это с ним такое? Хорошо хоть, никто не видит, как он тут флиртует со своей секретаршей.

А она хорошенькая. Особенно когда смущается. И уши у нее такие… маленькие и розовые… и пахнет от нее кофе с ванилью…

Серебряный тряхнул головой, прогоняя наваждение. «У нее есть собака, огромная, злобная псина, — напомнил он себе. — Эта женщина любит собак. Уже только поэтому у вас с ней не может быть ничего общего».

«А еще у нее есть ребенок, а у ребенка есть отец», — шепнул внутренний голос.

К тому моменту, когда кофе был сварен, князь Серебряный стал прежним. Он больше не улыбался, с сосредоточенным видом смотрел в монитор.

— Спасибо, — сказал босс, не отрываясь от работы, — мне бы пепельницу…

Она осмотрелась — до краев заполненная каштанами пепельница стояла прямо под его носом.

— Каштаны выбросить? — спросила она.

— Я вам выброшу! — Серебряный оторвался от компьютера.

— А что мне с этим делать?

— Пересыпьте куда-нибудь.

«Вот отчего топорщились его карманы, — подумала Маша, пересыпая каштаны в вазочку из-под конфет, — он набил карманы каштанами. С ума сойти!»

* * *

С того самого «каштанового» дня на работе у Маши все наладилось. Даже отношения с Его Княжеством выправились. Она проработала в фирме три месяца, освоилась, приловчилась, даже стала получать от своей работы некоторое моральное удовлетворение.

Примерно месяц Большой босс к ней присматривался, а потом стал поручать более ответственные задания, чем мытье пепельницы и приготовление кофе. Довольно быстро Маша погрузилась в пучину бумажной работы, как-то незаметно стала да шефа не просто секретаршей, но и помощником. Ей хотелось думать, толковым помощником.

С некоторых пор Машина должность стала именоваться «секретарь-референт», а ее оклад увеличился в полтора раза. Теперь ей уже не нужно было прятаться по углам с принесенным из дома бутербродом. Теперь она со спокойным сердцем и гордо поднятой головой обедала в том самом кафе. И девочка-бармен улыбалась ей как старой знакомой. И на пирожных Маша могла не экономить, ну разве только в интересах фигуры. И даже распрекрасная Альбина больше не бросала на нее презрительных взглядов, только раздраженные. Теперь у Марии вполне приличный гардероб, и в маленьком магазинчике от начинающих кутюрье она стала постоянной клиенткой.

Это была чудесная пора. Маша про себя называла ее Каштановой. Она даже стянула один из каштанов Серебряного и постоянно носила его в сумочке, на удачу. Все складывалось, все получалось. Она чувствовала себя востребованной и довольной жизнью.

…Ванька заболел внезапно. Еще утром он был веселым и резвым, а к обеду сник. Термометр показывал тридцать девять с половиной.

— Что делать? — Машу охватила паника.

Наверное, такое чувство испытывает любая мать, ребенок которой заболел. Гадкое чувство, когда дрожат руки, а в голову лезут всякие страшные мысли.

— Будем сбивать температуру, — сказала баба Тоня решительно.

— Я уже давала ему парацетамол.

— Вот именно, уже давала. Не помогла твоя химия. Надо пробовать народные средства. Неси теплую волу, водку и уксус. Будем растирать.

Маша сбегала на кухню, перечисленные ингредиенты нашла со второй попытки.

— Раздевай ребенка, — скомандовала баба Тоня, смешивая водку с водой.

Ванька горел, но ручки и ножки его оставались ледяными. Как только с него сняли одежду, он задрожал и расплакался.

— Ванечка, солнышко, не плачь. Сейчас мы тебя полечим. — Маша прижимала сына к груди и сама готова была разрыдаться.

— Дай-ка сюда! — Баба Тоня забрал Ваньку, быстро и профессионально натерла его приготовленной смесью.

Ванька закричал. Маша расплакалась.

Прошло больше часа, а температура и не думала падать, даже после второй дозы парацетамола. Ванька больше не кричал, тихо лежал на руках у Маши и дышал часто-часто. А еще он дрожал, так сильно, что его дрожь передавалась и ей.

— Не переживай, ну, подумаешь — температура! У детей часто поднимается температура, — успокаивала баба Тоня, но выражение лица у нее было тревожным.

К девяти вечера термометр показывал сорок. Ванька забылся тяжелым сном.

— Все, я вызываю «Скорую»! — Дрожащей от волнения рукой Маша потянулась к телефону.

«Скорая» приехала на удивление быстро, минут через двадцать.

— Ну, что тут у нас? — спросила врач, немолодая женщина с равнодушно-уставшим взглядом.

— Температура сорок и не сбивается. — Маша из последних сил боролась со слезами.

— Спокойно, мамочка. Давайте-ка для начала мы вашего мальчика послушаем, а потом укольчик сделаем.

— Не дам дите колоть! — зашипела баба Тоня.

— И вы, бабуля, без паники. — Врач подошла к лежащему на кровати Ваньке, сказала ласково: — Ну-ка, зайчик, дай тетя тебя послушает.

Обычно Ванька не шел на руки к незнакомым людям, но теперь так намаялся, что к посторонней тете отнесся с полным равнодушием.

Врач слушала его долго, хмурилась, бросала на затаившую дыхание Машу быстрые взгляды, а потом покачала головой:

— Похоже на пневмонию. Надо ехать в больницу.

— Какая еще пневмония?! — Баба Тоня бросилась к Ваньке. — Он ведь почти не кашляет.

— А в легких у него — влажные хрипы. — Врач обращалась только к Маше. — Сейчас мы ему литическую уколем и поедем. Вы пока собирайтесь.

— Что собирать? — шепотом спросила Маша, баюкая Ваньку.

— Паспорт возьмите, халат, сменную обувь, ребенку одежки, может, игрушку какую. Только сначала подержите его, пока я колоть буду, — врач раскрыла свой саквояж.

Она сделала укол быстро и ловко. Ванька даже не сразу среагировал, только спустя секунд десять расплакался, вцепился в Машину шею холодными ручками.

— Поедешь в больницу? — спросила ее баба Тоня.

— Поеду.

— Глупости все это! Только дите мучить. Ладно, успокой Ванюшку, а я вещи пока соберу.

— Придется капать, — сказал дежурный врач, осмотрев Ваньку.

— Как капать? — не поняла Маша.

— Положим вашего мальчика в отделение интенсивной терапии, поставим ему капельницу…

— Отделение интенсивной терапии… Это же реанимация, да?..

— У ребенка сильнейшая интоксикация, поэтому температура не сбивается. — Врач был терпелив, смотрел на Машу с жалостью. — Нужно капать. Поверьте, после капельницы ему станет намного легче.

— А можно мне с ним?

— В реанимацию посторонним нельзя. Такие правила.

— Он без меня не сможет, он без меня еще ни разу не оставался. Ну пожалуйста, я вас очень прошу! А может, нужно заплатить? — Маша потянулась за сумочкой. — Вы только скажите…

— Прекратите. — Врач устало потер глаза. — Нельзя, значит, нельзя.

Маша себя больше не контролировала, прижимала Ваньку к груди и заливалась слезами.

— Не нужно так переживать. — К Маше подошла медсестра, тронула ее за плечо, погладила Ванюшу по голове. — Вашего малыша «загрузят», он всю ночь проспит. Ему не будет страшно.

Наверное, она обманывала. Даже наверняка обманывала. Вот такая ложь во спасение. Но от слов, ласковых и успокаивающих, Маше стало чуть легче.

— А утром вы меня к нему пустите?

— Утром будет видно. Может, утром его вообще переведут в обычное отделение. Тогда вы сможете быть с ним.

Расстаться с Ванькой не было сил, но она заставила себя разжать онемевшие руки. Дверь в реанимационное отделение захлопнулась, отсекая голоса врачей и Ванькин плач.

Маша рухнула в стоящее в коридоре кресло, закрыла лицо руками. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука, но ей все равно казалось, что она слышит, как плачет ее ребенок. Она ждала больше часа, с надеждой всматриваясь в лица входящих и выходящих из заветной двери людей. Наконец вышла уже знакомая ей медсестра.

— С вашим мальчиком все будет хорошо. Ему уже поставили капельницу.

— Можно мне к нему? — спросила Маша в который уже раз.

— Вы же знаете, что нельзя. — Медсестра покачала головой. — Да и зачем? Он уже спит. Идите лучше домой, отдохните, а утром придете.

Маша замотала головой, вцепилась в подлокотники кресла.

— Можно я здесь, в коридоре, посижу?

— Это неразумно, ваше присутствие здесь ничего не изменит.

— Все равно, если можно, я останусь…

Ночь тянулась мучительно медленно. Маша то забывалась тревожным сном, то просыпалась. От сидения в неудобном кресле затекли спина и ноги. Утро она встретила полностью разбитой: и морально, и физически. В восьмом часу в коридор вышла все та же, знакомая уже, медсестра. Маша бросилась к ней.

— Ну как? — спросила шепотом.

— Проснулся. Температура тридцать семь и четыре.

— Спасибо! Можно мне к нему?

— Снова здорово! — Медсестра устало улыбнулась. — Зайдите лучше в ординаторскую, поговорите с лечащим врачом.

— Тем, который нас вчера принимал?

— Да, это заведующий. Его зовут Олег Анатольевич.

— Ну что? Так домой и не уезжали? — спросил Олег Анатольевич, как только Маша переступила порог ординаторской.

— Не уезжала.

— Ох уж мне эти мамаши! Ну, присаживайтесь, — он жестом указал на продавленный диван, — побеседуем. Самочувствие вашего мальчика удовлетворительное. Мы проводим дезинтоксикационную терапию, вводим антибиотики.

— Так, может…

— Нет. — Он махнул рукой, заранее предвидя Машин вопрос. — Анализ крови плохой. Мы понаблюдаем его до вечера.

— А вечером?

— А вечером вы придете, и мы поговорим. Сейчас езжайте домой, поспите немного. С вашим ребенком все будет хорошо, обещаю.

* * *

Маша выходила из ворот больницы, когда ожил ее мобильный.

— Мария Андреевна, где вас носит? — Голос Серебряного звенел от раздражения.

Господи, она совсем забыла про работу…

— Иван Матвеевич, простите. У меня ребенок заболел.

— И что?..

— Я сейчас приеду.

— Уж будьте так любезны… — В трубке послышались короткие гудки.

Ожидая маршрутку, Маша успела сделать звонок бабе Тоне — успокоить, подбодрить.

— Когда домой придешь? — спросила баба Тоня. — Я завтрак сготовила, ты ж там не ела ничего, в этой больнице.

— После работы. — Маша поспешила к подъезжающей маршрутке. — Я опаздываю… мне надо… Шеф звонил.

— У нее дите болеет, а она про работу думает! — послышалось в трубке. — На бюллетень иди, непутевая!

— Моя маршрутка… Я вам потом позвоню. — Маша зашвырнула телефон в сумочку.

Рядом, тонко взвизгнув тормозами, замер оранжевый бусик, приглашающе распахнулись двери. Маша сделала глубокий вдох, нырнула в его сумрачное нутро.

Серебряный смотрел в окно и хмурился. За стеклом было слякотно и мерзко. Его собственное настроение было под стать погоде. День начался «не с дуги».

Его новую свежекупленную и свежеотремонтировалную квартиру затопили соседи сверху. И в шесть утра Серебряному пришлось выяснять отношения с виновниками. Сосед, молодой еще совсем пацан, каялся и клялся все исправить в кратчайшие сроки. Только известны эти кратчайшие сроки. Придется переселяться в загородный дом, а это у черта на рогах, времени на дорогу туда и обратно будет уходить хрен знает сколько. Наверное, лучше поселиться в отеле, где-нибудь поближе к офису. Вот только Иллария Федоровна, домоправительница, расстроится. Не любит она, когда хозяин мыкается по казенным углам…

Серебряный приехал на работу раздраженный, не выспавшийся, с головной болью. Он жаждал кофе, а его секретарша посмела опоздать на работу. На часах уже половина десятого…

Скрипнула дверь. Серебряный отвернулся от окна — на пороге стояла его блудная секретарша.

— Извините… — Вид у нее был помятый и какой-то пришибленный.

Серебряный нашарил сигареты.

— Что — извините? — Он щелкнул зажигалкой, прикурил. — Мне кажется, я достаточно четко очертил круг ваших профессиональных обязанностей.

За облачком дыма ее лицо казалось размытым, нечетким, ненакрашенные губы подрагивали.

— Я уже говорила по телефону, у меня заболел ребенок…

— И что? Хорошо, у вашего ребенка случился насморк. Понятно, все дети болеют, но вы могли хотя бы позвонить! Или вы считаете, что работа — это такое место, куда можно ходить от случая к случаю?

Маша слушала Серебряного и почти ничего не слышала. В висках шумело, к горлу подкатывал колючий ком.

— Что вы молчите? Я с вами разговариваю!

Последнее время она стала считать его хорошим человеком. Он даже начал ей нравиться…

Нет, не умеет она разбираться в людях, совсем не умеет.

— Не кричите на меня, — сказала Маша.

— Что?

— Я виновата. Я обязана была вас предупредить. Вы можете меня наказать, но вы не смеете на меня орать, не имеете права.

Так, стоп. Нужно взять себя в руки. От ее выдержки зависит их с Ванькой дальнейшая жизнь. Маша не должна потерять эту работу.

— Значит, я не имею права. — Серебряный глядел на нее с недобрым прищуром, сигарета в его руке медленно тлела, роняя пепел ему на брюки.

— Иван Матвеевич, простите меня. — Чтобы не упасть, Маша вцепилась в дверной косяк. — Простите, этого больше не повторится.

Он молчал, наверное, целую вечность, разглядывал ее задумчиво и молчал, а когда заговорил, голос его был холоден и вежлив:

— Сварите мне кофе, будьте так любезны.

Баба Тоня позвонила в третьем часу.

— Машка, звонили из больницы, — сказала она трагическим шепотом.

— Что? — Маша без сил опустилась в кресло, приготовилась к дурным новостям. — Что-то случилось? Что-то с Ванюшей?

— Я не знаю, они спросили, где тебя можно найти. Они хотят с тобой поговорить.

— О чем? — Ноги сделались вдруг ватными, если бы Маша стояла, то обязательно упала бы.

— Не знаю… Я не поняла ничего…

— Я сейчас приеду. — Маша уронила трубку, сделала несколько глубоких вдохов, чтобы собраться с силами.

Серебряный курил сигарету за сигаретой. День продолжился так же неудачно и бестолково, как и начался. Несмотря на все усилия, его и Егора, срывался очень выгодный контракт с немцами. Они обрабатывали этих чертовых капиталистов несколько месяцев, и вот, когда казалось, что все уже на мази, контракт ушел к конкурентам.

В дверь постучали.

— Да! — рявкнул Серебряный, сминая в пепельнице недокуренную сигарету.

— Иван Матвеевич, мне нужно уйти, — с порога заявила его секретарша. — Очень нужно. Пожалуйста.

Наверное, если бы все это происходило в какой-нибудь другой день, менее мерзкий, более удачный, Серебряный бы отпустил ее без разговоров, а сегодня…

— Что на сей раз? — спросил он.

— Все то же, — тихо сказала она.

— Мария Андреевна, вы решили испытать мое терпение? Я плачу вам приличные деньги. За эти деньги вы можете нанять квалифицированную сиделку своему ребенку и не дергать меня по пустякам.

Она стояла на пороге и смотрела на него так странно, со смесью мольбы и решительности.

— Мне можно уйти? — Ее голос звучал глухо.

— Нет, черт подери! Ты останешься до конца рабочего дня! — Серебряный потянулся за сигаретами. Что угодно, только чтобы не видеть выражения ее глаз. С него довольно…

— Я ухожу. — Ее голос обрел силу и решительность.

Серебряный отложил сигареты.

— Что, простите?..

— Я ухожу, — повторила она, пятясь к двери.

— Я вас уволю.

— Увольняйте.

Дверь захлопнулась. Серебряный остался один на один с этим сумасшедшим, неправильным днем.

* * *

— Да успокойтесь вы, мамаша! Ничего страшного с вашим ребенком не случилось, — Олег Анатольевич снял очки, устало потер переносицу. — Даже наоборот, ему сейчас намного лучше. Собственно говоря, вам поэтому и звонили. Мы переводим вас в пульмонологическое отделение. Можете забрать свое сокровище из реанимации.

От неимоверного облегчения Маша снова едва не расплакалась. Что она только не передумала, пока ехала в больницу! Вспоминать страшно. А тут — такая чудесная новость!

— Я могу его увидеть прямо сейчас?

— Да, вы можете увидеть его прямо сейчас, — улыбнулся доктор. — Но, я надеюсь, вы меня правильно поняли. Из больницы вас никто не отпускает. Вас переводят из одного отделения в другое. Недельку-другую придется полечиться.

Она закивала. Сейчас самое главное — поскорее увидеть Ваньку, а потом они будут вместе, и все наладится…

Маша стояла перед заветной дверью, ведущей в отделение интенсивной терапии. Она не сводила глаз с этой двери. Скорее бы! Что они так долго?!

Наконец дверь открылась.

Ваньку вывела молоденькая, незнакомая ей медсестра. Свободной ручкой ее мальчик прижимал к груди игрушечного Винни Пуха и часто-часто моргал.

— Ванька, Ванечка! — Маша бросилась к сыну.

Ванька вцепился в нее мертвой хваткой — не оторвать. А она и не хотела его никуда отпускать, она прижимала своего ребенка к груди и боролась с подступающими слезами. Нельзя плакать, ни в коем случае, только не при Ваньке. Ему и без того хватило…

В маленькой трехместной палате они с Ванькой были первыми и пока единственными пациентами. Маша присела на кровать, усадила сына к себе на колени.

— Ну, вы пока устраивайтесь, — сказала медсестра. — А потом вот… измерьте ребенку температуру. — Она положила на прикроватную тумбочку электронный градусник. — Вечером будет обход, дежурный врач вас посмотрит.

Маша молча кивнула.

— И вы бы переоделись. У нас — режим. Без сменной обуви нельзя. — Медсестра выразительно посмотрела на Машины сапоги. — Если кто увидит, попадет и вам, и мне.

— Да, да, я переоденусь, вы не волнуйтесь…

Только сейчас Маша поняла, что не взяла с собой ни халата, ни тапок, ни зубной щетки. Надо звонить Лике.

Подруга выслушала ее рассказ молча, только однажды, при упоминании реанимации, тихо всхлипнула.

— Маша, почему ты мне сразу не позвонила? — спросила с упреком.

— Мне не до звонков было, прости.

— Через час буду, — Лика отключила телефон.

Ровно через час в палату заглянула все та же медсестра.

— А к вам посетитель, — сообщила она. — Только вы по-быстрому тут, до обхода осталось мало времени.

Вслед за медсестрой в палату вошла Лика. В каждой руке у нее было по огромному и, по всей видимости, неподъемному пакету.

— Спасибо, мы хотели бы побыть наедине. — Лика аккуратно поставила пакеты на пол, что-то сунула медсестре в карман халата.

— Я на посту, — девушка улыбнулась и скрылась за дверью.

— Ну, как вы тут? — Лика присела на кровать, обняла сразу и Машу, и Ваньку. — Как ты, мое солнышко?

Ванька ничего не ответил, закрыл личико ладошками.

— О господи, — вздохнула она. — Ванюшка, это же я, Лика. А смотри-ка, маленький, что я тебе принесла, — она достала из пакета гоночную машинку. — Смотри — нравится?

Ванька убрал от лица ладошки, посмотрел на машинку.

— Ну, Ванюшка, бери, — Лика протянула ему игрушку.

Ванька шмыгнул носом, обеими руками взял подарок.

Маша невесело улыбнулась. Раньше при появлении новой игрушки никакая сила в мире не удержала бы Ваньку у нее на коленях, а теперь он просто вертел машинку в руках и не предпринимал попыток проверить, как она работает.

— Что врачи говорят? — почему-то шепотом спросила Лика.

— Говорят — воспаление легких. Подруга ахнула, погладила Ваньку по ручке.

— Может, лекарства какие нужны? Антибиотики, витамины? Маш, ты у врача спрашивала?

— Не спрашивала, как-то не подумала.

— Надо обязательно спросить.

— Спрошу.

— Вот, я тут вам принесла на первое время, — встрепенулась Лика. — Заехала к тебе домой, сказала бабе Тоне все, как ты велела. Она мне сумку упаковала, — подруга кивнула на один из пакетов. — А во втором — еда для вас с Ванюшкой, фрукты, соки. Для тебя пару детективов. Только, Маш, еда не домашняя, ты уж прости. Самой готовить времени не оставалось, я в ресторане заказала.

— Лика, мне сейчас никакая еда в горло не полезет. Давай лучше Ваньку покормим. Ванюшка, хочешь йогурта?

— Нет.

— А булочку?

— Нет.

— А сока?

— Не кочу…

— Может, хочешь курочку?

— Кочу курочку.

Маша и Лика счастливо переглянулись.

Ванька не согласился перейти за стол. Так и сидел у Маши на коленях с куриной ножкой в одной руке и машинкой — в другой. Лика и Маша смотрели на него и умилялись. Лика тихо всхлипнула.

— Ты чего? — спросила Маша.

— Ничего, это я так. Следующий раз, если что-то случится с тобой или Ванюшей, звони мне сразу. Поняла? В конце концов, я его крестная.

— Хорошо, буду звонить.

В палату заглянула медсестра.

— Все, красавицы, закругляйтесь.

— Сейчас, сейчас, — Лика замахала на нее руками, посмотрела на Машу. — На работе-то как? — спросила торопливо. — Серебряный в курсе?

— На работе все хорошо. Серебряный в курсе.

— Надо будет из него дополнительную материальную помощь выжать.

— Не надо.

— Почему?

Маша рассеянно погладила Ваньку по голове.

— Он меня уволил.

— Как уволил? Когда?..

Маша пожала плечами.

— Сегодня.

— За что?

— За строптивость и профнепригодность. Я на работу с утра опоздала, потом в обед пришла отпрашиваться…

— А что, ты еще и на работу сегодня ходила?!

— Ходила.

— Маш, я не могу в это поверить. А ты ему сказала, что v тебя ребенок болеет?

— Сказала.

— А он?

— А он ответил, что платит мне достаточно денег, чтобы я могла нанять для Ваньки сиделку…

— Погоди. — Лика замотала головой. — Серебряный не мог так поступить…

Маша промолчала, до недавнего времени ей тоже так казалось.

— Нужно разобраться.

— Не нужно ни в чем разбираться.

— Гордая, да? — Лика встала, посмотрела на нее сверху вниз. — А про него ты подумала? — она кивнула на Ваньку. — Чем ты его кормить будешь, если Серебряный тебя уволит?

— Серебряный уже меня уволил…

— Я с ним поговорю. Все уладится.

— Не уладится. — Маша прижала к себе сына.

— Маш, я не понимаю, у вас же все было хорошо… ну, в смысле, тебя же все устраивало. — Лика снова присела рядом, погладила Ваньку по голове. — Или не все?

— Меня устраивало, а его, выходит, нет.

— Это так на него не похоже.

— Ты его просто плохо знаешь.

— Я его хорошо знаю. Очень хорошо. У него много недостатков, не спорю, но никогда раньше он не вышвыривал на улицу одинокую женщину с ребенком.

— Когда-то ведь надо начинать…

— Девочки, миленькие, сейчас обход начнется. Меня врач убьет. — В палату снова заглянула медсестра.

— Все ухожу, не надо волноваться. — Лика торопливо поцеловала Машу и Ваньку.

— Не проси за меня Серебряного, — сказала Маша.

— Ладно, разберемся. Завтра утром я вас навешу. Выздоравливай, цветочек! — она помахала Ваньке рукой.

— Пока, Ика, — сказал он в ответ.

* * *

Серебряному не спалось. Огромная гостиничная кровать казалась твердой и неудобной. Он то и дело вставал, выходил покурить. Он убеждал себя, что бессонница вызвана сменой места. Казенный номер, пусть даже и люкс, казенная еда. Где ж тут уснуть? Но в глубине души он знал — гостиничный номер здесь ни при чем. Можно подумать, он мало мотался по командировкам и никогда не спал в казенных номерах? Спал, еще как спал. Можно сказать, мертвецким сном спал.

Дело в его секретарше… в его бывшей секретарше. Вот утром он проснется — если еще удастся уснуть, — примет душ, побреется, позавтракает в ресторане, приедет в офис, а там — никого…

Кофе нет. Пепельница забита каштанами вперемешку со вчерашними окурками. Документы не разложены по степени важности в аккуратные папки, а разбросаны по всему столу. И запаха кофе с ванилью нет. И в приемной пусто…

Что на него нашло?!

Что вообще на него находит, когда дело касается его секретарши… его бывшей секретарши?.. Почему она для него как красная тряпка для быка? Ну что в этой пигалице такого… раздражающего?..

Может, ему следует завести любовницу? Почитай, три месяца совсем один. Может, это от воздержания он такой нетерпимый?..

Уже засыпая, Серебряный принял сразу два знаковых решения: завести любовницу и завтра же утром позвонить Лике. Если с пунктом первым все было более или менее понятно, то с пунктом вторым никакой ясности и в помине не было. Он так и не смог объяснить самому себе, почему нужно позвонить Лике и зачем нужно делать это непременно утром…

Разговора с Ликой не получилось.

— Серебряный, это ты? — Ее голос в телефонной трубке звучал вежливо и холодно.

— Я… Лика, я хотел поговорить…

— Знаешь, я тоже. — Все так же вежливо и холодно, без души. Значит, уже в курсе.

— Позавтракаем вместе?

— Позавтракаем.

— Я заеду за тобой в половине девятого.

— Жду. — В трубке послышались гудки отбоя.

Они сидели в ресторане. Аппетита не было ни у одного из них, ограничились кофе.

— О чем ты хотела со мной поговорить? — Серебряный закурил, посмотрел на Лику сквозь облачко дыма.

— А ты о чем?

— Я первый спросил.

— О господи! — Лика вздохнула. — Ты как ребенок.

— Все мужчины — большие дети, — усмехнулся он.

— Только вот решения вы принимаете совсем не детские.

— Ты о ней?.. О своей разлюбезной подруге?

— Да, я о Маше.

— Так я и знал. — Он затянулся так глубоко, что заболело внутри.

— Что ты знал?

— Что она первым делом побежит к тебе, жаловаться.

Что-то он не то сказал… Уже в который раз. Лика побледнела, резко отодвинулась, словно даже сидеть с ним рядом для нее было в тягость.

— Она ко мне не побежала. После того, как ты ее уволил, она побежала в детскую больницу, в реанимационное отделение. Серебряный, ты знал, что ее ребенок в реанимации?

— Не знал… — Сигаретный дым, такой необходимый, такой привычный, превращался в яд, растекался по жилам, холодил губы и кончики пальцев.

— Конечно, ты не знал…

— Она мне ничего не говорила про реанимацию.

— А ты спрашивал?! Ты вообще дал ей возможность объяснить?! Что с тобой случилось, Серебряный? Я тебя не узнаю, — Лика разочарованно покачала головой, отодвинула чашку с так и не допитым кофе. — Когда ты успел стать таким… таким… — Она не смогла подобрать нужного слова.

— Подлецом? — помог ей Серебряный.

— Не знаю. — Лика пожала плечами.

— Что я должен сделать? — спросил он. — Я ее не уволил, никаких бумаг не подписывал. Пусть работает.

— А она не хочет. Она вообще запретила мне с тобой об этом разговаривать.

Серебряный загасил сигарету, достал новую, повертел в руках, спрятал обратно.

— Что мне сделать? — повторил он.

— Сам решай. Если тебе с ней так тяжело, если вы не можете ужиться…

— К черту! — Серебряный хлопнул ладонями по столу.

Немногочисленные посетители удивленно посмотрели в их сторону.

— Это твое заявление что-то значит? — вежливо поинтересовалась Лика.

— Что-то значит, — буркнул он.

— А можно узнать, что именно?

— Узнаешь.

Она улыбнулась, погладила его по руке.

— Ты же не такой зверь, каким кажешься, Серебряный.

— Да, я не такой зверь. На самом деле я гораздо страшнее, — сказал он без тени улыбки.

Но Лика почему-то не испугалась, заулыбалась еще лучезарнее. Против воли он тоже улыбнулся.

— О чем ты хотел со мной поговорить? — спросила она.

— Теперь это уже не имеет значения.

Лика кивнула, точно поняла про него что-то очень важное.

— Как ее ребенок? — проговорил Серебряный, не глядя на собеседницу.

— Ванюшке уже намного лучше.

— Его зовут Иваном.

— Да, Машиного сына зовут Иваном. Как тебя.

* * *

Цветы принесли ближе к обеду — огромный букет белых роз. Маша повертела его и так и этак, но сопроводительной карточки не нашла.

— Это точно мне? — на всякий случай спросила она у медсестры.

— Точно вам.

— А от кого?

— Ну, вам виднее, — медсестра улыбнулась.

— Ничего мне не виднее. — Маша пристроила розы в литровую банку.

На следующий день ей принесли новый букет. На сей раз не розы, а орхидеи. Завтра придет черед лилий…

Ее босс… ее бывший босс не оригинален. Маша очень хорошо знала этот порядок: розы, орхидеи, лилии. Именно в такой последовательности доставляли цветы в офис. Она сама ежедневно за них расписывалась. Наверное, это те самые «офисные» цветы…

На душе творилось бог весть что. С одной стороны — ежедневные букеты могли означать раскаяние. Это отрадно. Но с другой стороны — «офисные» цветы… Есть в этом что-то унизительное. Впрочем, кто она такая, чтобы ей вообще дарить цветы? Секретарша?! Да еще бывшая, да еще не самая хорошая…

На третий день в «цветочном графике» произошел сбой. Маша ждала лилии, а доставили ирисы, красивые, темно-лиловые… В офисе, в вазе богемского стекла, никогда не стояли ирисы. Наверное, это слишком простой букет для такой непростой конторы.

— Хороший у вас кавалер. — Медсестра, принесшая букет, многозначительно улыбнулась.

— Это не кавалер. — Маша осторожно понюхала ирисы.

— Да бог с вами! Кто же, как не поклонник, станет дарить женщине такую красоту?

— Понятия не имею. — Маша поймала ползающего с машинкой по полу Ваньку, усадила на кровать.

— Тогда откуда вам знать, что это не поклонник? — резонно спросила медсестра.

— Нет у меня никакого поклонника. — Она тщетно пыталась удержать рвущегося обратно на пол Ваньку.

Мальчик оживал на глазах. Днем он был уже почти прежним. Только по ночам вскрикивал во сне, цеплялся за Машину руку. Они так и спали — взявшись за руки…

— Ладно, есть — нет, не мое дело, — усмехнулась медсестра. — Только знаете что, цветы лучше домой передайте, хотя бы половину. А то ваша палата скоро превратится в оранжерею.

— Может, вы себе возьмете? — предложила Маша.

— Давайте на посту поставлю. Не выбрасывать же такую красоту. Какие забирать?

— Все, кроме ирисов.

— Все-таки это поклонник, — сказала медсестра, унося цветы из палаты.

* * *