Глава 20. Он

— Она на кухне, — бросает Марк и отступает в сторону, впуская меня в квартиру.

Я вижу, что брат вновь напряжен, разговор явно был из нелегких, и Марк еще не отошел или ждет нового прилива. Наверное, ему тоже не помешали бы звонкие пощечины.

— Не разувайся, — Марк закрывает дверь и в который раз оглядывает меня, все еще выискивая изъяны. — Иди уже.

Короткий коридор выводит к нужной комнате. Почему-то сперва я цепляюсь взглядом за небольшое цветное полотенце в ее руках… Тонкие пальцы, черненое кольцо и нервная хватка.

— Андрей, — ее голос дрожит и наливается слезами.

И она вдруг оказывается рядом. Совсем рядом, на расстоянии прикосновения… Я не могу сказать, кто именно делает шаг, но я чувствую теплые ласковые руки, она крепко обнимает меня и утыкается лицом в рубашку. Я даже не успеваю угадать ее черт, только удивляюсь какая она маленькая. Хрупкая.

— Ты все-таки приехал, — она чуть отстраняется, чтобы разглядеть меня и тянется ладонями к моему лицу.

Мне нужно наклониться. Я неуклюже собираюсь почти пополам и угадываю добрую улыбку матери. И вот — я вновь дышу, воздух, наконец, пробивается в легкие.

— Я… я…

А слова не идут.

— Всё хорошо, — подбадривает она, — всё хорошо, мой милый.

Материнская ладонь проскальзывает по моей щеке, забирая тревогу.

— Андрей, — произносит она с такой нежностью, что в сердце защемило. — Ты здесь.

Да, я здесь. И это ее тепло, руки… Ее волосы оказываются светлее, чем на фото, искрясь янтарем. И еще заостренные немилосердными годами черты, все равно родные по тем же снимкам. Впалые, но выразительные глаза, которые выдают возраст даже сильнее, чем морщины. Они смотрят слишком глубоко.

Всё это странно и неправдоподобно, я не верю себе, своим глазам и ощущениям. Я могу сколько угодно кривляться перед Марком, но сам-то знаю, сколько раз думал о матери, представляя ее далекие почти чужие дни и нашу встречу. Да, вот эту встречу. Глубоко внутри я боялся этого дня, боялся, что придуманный и разукрашенный до мелочей образ разобьется об реальность. Совпадет с тем, что рисовали фразы отца, брошенные им в сердцах.

Но нет, теперь всё правильно. Я чувствую, что меня любят, бескорыстно и безгранично. Той любовью, о которой я всегда мечтал.

— Мы не будем плакать, так же? — Марк протискивается в центр и строго смотрит на нас. — Никто не умер, никого не посадили — повода нет.

— Не будем, — кивает женщина. — Мы будем пить чай.

— И еще объяснять старшему сыну, почему мы здесь?

Марк облокачивается на столешницу и продолжает сверлить тяжелым взглядом. Только на женщину это не производит никакого впечатления. Она просто-напросто отмахивается от него.

— Выбери другой дом, если тебе не нравится тот.

— Мы это обсуждали.

— Это плохой район, — не отстает Марк, — опасный… И тебе нужна помощь.

— Я не беспомощная.

— Никто и не говорит. Но ты зря отсылаешь Лидию, она не домработница, а врач. А у кого-то шалит сердце…

— Марк, — слышится неподдельное раздражение.

И он затыкается. Марк затыкается. Господин босс затыкается.

Я же не могу оторвать взгляд от женского силуэта. Мама достает чашки, проверяет сахарницу на столе, поправляет кружевной край скатерти… Бытовая суета, которая буквально зачаровывает меня. И я думаю, что Марк видел это день за днем, он рос в этих мимолетных жестах и едва может сейчас улавливать, считывать их. Для него это рутина.

— В холодильнике есть лимон.

После ее подсказки Марк на автопилоте шагает к бурчащему старому холодильнику и достает с полки блюдце с дольками. Потом тычет мне в стул.

Беседа потекла на удивление легко, лишь иногда спотыкаясь об островки закрытых тем. Я упоминаю несуществующий диплом и стажировку, после чего вижу укоризненный взгляд матери в сторону Марка. Выписать диплом самому себе Марк явно забыл. И не проходит и часа, как эти мелочи накапливаются, и я отчетливо вижу всё ее беспокойство за старшего сына. Ее догадки и страхи. Если она и не знает деталей, то догадывается о многом. Она пронзительно остро смотрит на Марка, задерживаясь на его хмуром лице, так что видно, как ее мысли уплывают очень далеко, и отнюдь не к приятным горизонтам.

Она вздрагивает всем телом, когда звенит сотовый Марка. Брат тянется к карману, и рука матери накрывает его ладонь и крепко сжимает. На что брат болезненно кривится, словно за ее простым жестом стоят тысячи реплик, которые он устал выслушивать. В конце концов, он встает и выходит в соседнюю комнату, чтобы ответить на звонок.

— Я боюсь его звонков, — признается женщина наедине.

Я не знаю, что ответить. Как подбодрить.

— Он запутался, — она вдруг поднимается, испугавшись собственных слов, и отворачивается. — Запутался и заигрался.

— Не стоит.

— Я не хочу новый дом, — шепчет она, — я ничего не хочу…

Я подхожу к ней и обнимаю со спины. И мама тут же оседает в моих руках, найдя опору. Она замирает, и легко догадаться, что она сдерживает слезы.

— Он хороший, умный… Он может быть резким, но я знаю, какой он на самом деле. Он другой, — ее глаза все-таки блестят, — совсем другой…

— Он в порядке.

— Это всё из-за меня, из-за моей гордости.

Я чувствую крепкую ладонь на плече. Марк вернулся очень быстро, и теперь кивком приказывает мне отступить. Он забирает мать из моих рук и помогает ей сесть на стул.

— Не будем плакать, да?

Его тон становится мягким и шелковым, отчего звучит чертовски непривычно, я едва узнаю Марка, хотя смотрю на него в упор. Брат опускается на колени перед матерью и обнимает ладонями ее запястья.