Глава 4

Солнечные лучи упрямо пробивались через полупрозрачные шторы и, не достигнув цели, рассеивались, освещая комнату мягким светом.

— М-м… Как же вставать не хочется.

Мари сладко потянулась и плотнее укуталась в одеяло. Хотелось продлить прекрасный сон, в котором она выступала на сцене среди сотен свечей с маэстро Людовико Эрколано. Их скрипки звучали в унисон, взгляды были полны огня любви. Это было прекрасно, непередаваемо, волшебно… Но это был всего лишь сон.

В реальности их с друзьями стихийно образовавшийся квартет имел все шансы вылететь из внутреннего студенческого конкурса до встречи с маэстро, потому что, что? Потому что Мари оказалась слишком принципиальна и самоуверенна. Нет, конечно, она правильно поступила, отказавшись идти на поводу у похотливых желаний маэстро Кавалли ради того, чтобы получить главные сольные партии. Но пощёчина и сломанный о голову смычок точно были лишним дополнением к её ответу на его предложение. Ответ, кстати, тоже мог иметь более дипломатичные формулировки. Однако всё уже произошло и произошло так стремительно, что Мари до сих пор не могла до конца принять масштабы катастрофы.

Четыре года она была лучшей в своём потоке. Высший проходной балл, призы региональных конкурсов, предложения работы уже на третьем курсе обучения. Мария была уверена, что талант и упорный труд приведут её к успеху, а ещё к единственной и самой большой любви – маэстро Людовико Эрколано. Она обожала его музыку, его стройную плечистую фигуру и пронзительные голубые глаза. В свои тридцать пять маэстро проделал огромный путь от никому неизвестного уличного музыканта из Мантуи до первой скрипки Миланского симфонического оркестра и соло-музыканта, настоящей звезды классической музыки, имевшей в своём профессиональном арсенале три альбома композиций собственного сочинения, работу с именитыми режиссёрами и сотни переработанных культовых произведений.

Мария не просто так выбрала для обучения консерваторию родного города. Она искренне верила, что Мантуя рождает настоящих звёзд. А когда, заканчивая первый курс, наконец увидела настоящего Людовико Эрколано на сцене, и узнала, что каждые три года он участвует в выпускном концерте, поняла, что всё не зря. Она сыграет с ним. Сыграет так, что он захочет слушать её снова и снова.

И вот сейчас, когда она была в шаге от цели, её усилия и мечты разбились о тучную фигуру дирижёра их главного оркестра. Мало того, что он обслюнявил её, как бульдог любимую игрушку, он ещё и вывернул ситуацию так, что Марию обвинили во всех грехах и лишили места первой скрипки в главном оркестре консерватории, оставив играть лишь некоторые не самые значительные партии. Её объяснения не помогли, потому что Кавалли заручился поддержкой свидетеля. Совпадение ли, что девушка метила на её место? Разницы не было, ведь Мария снова проявила «мудрость и чудеса выдержки».

— Моя музыка всё равно прозвучит, синьор Кавалли, — заявила она, гордо вздёрнув подбородок. — В вашем оркестре или без него.

— А это интересно, — подал голос ректор, в кабинете которого происходило разбирательство.

— Интересно что? — нахмурилась Мария.

— Устроим отбор, — ректор легонько хлопнул ладонями по столу. — Каждый год одно и то же. Пора бы разбавить консервативные устои. Коллективов много, дадим ребятам проявить себя.

Не сказать, что Марие не было приятно слегка насолить маэстро Кавалли, лицо которого мгновенно покрылось красными пятнами возмущения, однако её положение это никак не упрощало. Все самые сильные музыканты были собраны в главном оркестре, а несколько попыток примкнуть к менее заметным коллективам окончились провалом. Её игра слишком выделялась на фоне остальных, но прислушиваться к мнению «какой-то выскочки» руководители не спешили. Тогда Мария решила, что соберёт свою группу музыкантов, чем активно занималась весь месяц каникул. В начале учебного года консерватория Лучо Кампиани обзавелась новым камерным квартетом музыкантов, не боявшихся экспериментировать и покорять новые вершины.

Мари осталось только победить и выступить на выпускном концерте. Ведь на него должны прийти родители, которые, к слову, ещё не были в курсе того, как ярко проживает последний год студенчества их солнечный зайчик, Мария.

Осознание реальности окончательно прогнало дрёму. Мария выпуталась из одеяла и села на кровати, обречённо свесив голову.

— Папу хватит удар, — прошептала она, зарываясь пальцами в густые тёмно-русые волосы. — Святая Дева, что же я натворила!

За дверью её комнаты уже вовсю кипела жизнь. Мама громко переговаривалась с кем-то из окна, на кухне гремела посуда и задорно свистел чайник. Мир продолжал крутиться с привычной скоростью, не догадываясь, что одна маленькая девочка отчаянно пытается бежать против ветра.

— Ну ничего, — выдохнула Мари и откинула одеяло, касаясь босыми ногами прохладного пола. — Справимся. Слишком высоки ставки.

Она бросила влюблённый взгляд на плакат за спиной, и блаженная улыбка сама собой набежала на лицо.

— Мы не просто сыграем, маэстро. Мы сыграем по моим нотам.

Послав портрету Людовико Эрколано воздушный поцелуй, девушка соскочила с кровати и, выхватив из шкафа чистое бельё, побежала в душ.

Стрелки показывали половину восьмого. Мария собрала волосы в небрежный пучок, натянула лёгкое платье с расклешённой юбкой до колена, а сверху уютный вязаный кардиган и, мельком взглянув на себя в зеркало, залетела на кухню.

— Утречка доброго! — бодро отсалютовала она родителям. — Я лечу, мне пора.

Папа отложил газету и взглянул на неё поверх очков с толстыми стёклами.

— Доброе утро, солнышко, — пробасил он. — Позавтракай и побежишь. Мама сегодня превзошла сама себя — такие рожки́[1] испекла, пальчики оближешь!

Папа сложил пальцы щепоткой и поцеловал воздух, комично пошевелив густыми чёрными усами.

— Оставь её, Алонзо, — мама покачала головой. — Как всегда летит.

Она поставила на стол термокружку с кофе и завёрнутый в бумажный кулёк рожок, присыпанный сахарной пудрой и молотыми орехами.

— Мамочка, — Мари сложила ладошки вместе. — Ты лучшая.

Она быстро поцеловала маму в щёку, а отца в макушку и, прихватив футляр со скрипкой и завтрак, поспешила на выход.

— Как дела в оркестре? — вопрос застал врасплох, заставив замереть на месте. — Уже начали подготовку к рождественскому концерту на площади?

Мария едва не выронила еду из рук. Ежегодное выступление на площади Сарделла в самый главный праздник года… Как можно было об этом забыть? Она медленно повернулась к родителям.

— Думаю, что в этом году они придумают что-то новенькое, — отец заговорщически подмигнул Марии.

— Да… — она сглотнула и неловко улыбнулась. — Пока не говорили, что и как будет в этом году. Но, наверное, что-то придумают. Ну, я побежала…

Дорога до консерватории пролегала через базилику Святого Петра. Мари привычно взлетела по ступенькам и юркнула в тёмную прохладу собора. Прислонившись к необъятной мраморной колонне, она закрыла глаза и прошептала:

— Дева Мария, помоги… я завралась, — глаза распахнулись, умоляющий взгляд устремился к куполу, из цветных окон которого лился мягкий солнечный свет. — Честно, сама не понимаю, как так вышло. Проще было бы, конечно, убить мерзкого старика, но такой масштабный грех никак не входил в мои планы на ближайший год… — от глупых мыслей захотелось шлёпнуть себя по лбу. — Прости, просто… я совсем запуталась. Всё стало так сложно, и шанс дотронуться своей музыкой до сердца Людовико… ведь он был дан мне не просто так? А теперь…

Где-то у алтаря тонкий голос внезапно запел псалмы. Мария медленно опустила взгляд и улыбнулась. Ощущение невидимой поддержки лёгким касанием приподняло крылья за спиной.

— Спасибо… спасибо, Мадонна! — она сложила руки в молитвенном жесте и зажмурилась. — Я знала, что путь любви — самый верный! Пусть не так просто, как хотелось бы, но… Спасибо!

Город постепенно пробуждался ото сна. Над столиками кафе раскрывались разноцветные зонтики, торговцы выкладывали на витрины новый товар, а первые туристы уже прохаживались по площади, щёлкая затворами фотоаппаратов.

Мари летела по узкой улочке, на ходу поглощая нежнейший рожок с хрустящей румяной корочкой. Сахарная пудра взрывалась на языке яркими красками, после чего её смывала лёгкая ванильно-сливочная волна сдобы с ореховыми нотками. Яркая кофейная каденция[2] завершала прелюдию[3] утра.

— Можно сказать, что у нас поменялся формат выступлений или что это часть выпускной работы, — заключила девушка, сворачивая во дворик учебного заведения. — В конце концов, если родителям ещё никто сплетни не донёс, значит, стерва Барбара ректора услышала. Время есть… правда, чуть-чуть.

— Пульчетта[4]! — громкий бас разнёсся по холлу консерватории, не успела Мари свернуть к нужной аудитории. — Что ты опять натворила?

Кофе в термокружке заманчиво колыхнулся, призывая вылить его на голову одному незадачливому шутнику. Мария придала лицу самое снисходительное выражение лица и повернулась к бородатому здоровяку, улыбавшемуся ей во весь рот.

— Клаудио, малыш, — она слегка прищурилась. — Сколько лет прошло, а ты всё никак не вырастешь из детского сада. Предлагаешь вернуться к прозвищам того времени? М? Как же там было, «Маленький Вонючка»?

— Ладно тебе, Ри-ри, не дуйся, — миролюбиво поднял руки сосед по горшку. — Но тебя и правда искала старая ведьма.

— Синьора Этторе? — в животе неприятно заныло. — Не сказала зачем?

Клаудио мотнул головой.

— Ясно… — Мария поудобнее перехватила футляр со скрипкой и шагнула в сторону ректората. — Ладно, спасибо. Если задержусь, предупреди маэстро Росси.

Ответ на вопрос, зачем секретарь ректора искала её с утра пораньше, не заставил себя ждать.

— А вот и ты, Мария, — женщина встала к ней навстречу. — Отлично, — она обратилась к какому-то парню, стоявшему спиной. — Знакомьтесь, синьор Конти, ваш куратор на ближайший учебный год…

Незнакомец медленно повернулся. Выражение лица «небожитель» слегка смазывалось синяком на скуле, что, впрочем, парня нисколько не смущало. Насмешливый взгляд зелёных глаз прошёлся по Марии от макушки до пяток, на секунду замерев в области декольте, от чего мгновенно захотелось прикрыться чем-нибудь большим и непроницаемым. Девушка инстинктивно попыталась сложить руки на груди в замок, но термокружка и музыкальный инструмент помешали, поэтому она неловко махнула ими в воздухе и спрятала за спину. Красивые губы парня изогнулись в ухмылке. Внутри привычно полыхнуло. Таких заносчивых снобов было полно среди джазовиков, которые исконно считали себя на десять ступеней выше «скучных заучек», игравших классику. Джаз — это свобода, импровизация, настоящий диалог с музыкой, а классики — рабы ритма, порядка и миллиарда правил.

— Рикардо будет учиться на джазовом факультете, — подтвердила её догадки синьора Этторе, и Мария мысленно фыркнула. — Но до зимних каникул ему нужно будет сдать общий курс за весь период обучения. Совет решил, что ты блестяще справишься с этой задачей.

Сказанное не сразу долетело до сознания. Мария нахмурилась и качнула головой.

— С какой задачей? — она растерянно взглянула на женщину.

— Нужно подготовить студента к сдаче базовой программы третьего курса и познакомить с внутренней кухней консерватории, — недовольно разжевала синьора Этторе.

— Но у меня же…

— Ты хочешь оспорить решение ректора, Мария? — бровь женщины иронично дёрнулась вверх. — Не слишком ли много вольностей для выпускного курса?

Мари закусила губу и сглотнула ком, подступивший к горлу. Привычка искать позитивные стороны в любых ситуациях грустно притихла в уголке. Нет. В этот момент не происходило ничего хорошего. Её будущее, мечты, планы… всё летело под откос из-за мерзкого Кавалли, выдумщика-ректора и, самое главное, идиотского мажора, ни с того ни с сего решившего свалиться на её голову.

Парень тем временем подошёл ближе и, заглянув ей в глаза, грудным, с хрипотцой голосом произнёс:

— Ну привет…

_______________________________

[1] Корнетто ([korˈnetto] итал.; в переводе «маленький рожок») — исторически итал. название продукта, похожего на австрийский кипферль.

[2] Каденция — Гармонический оборот, завершающий музыкальное произведение или его часть, подчёркивающий композиционную целостность произведения

[3] Прелю́дия (от лат. prae… — перед и лат. ludus — игра) — короткое музыкальное произведение, не имеющее строгой формы.

[4] Pulcetta (ит.) — маленькая блоха или блошка