Глава 2. Эрика

Самым сложным было привыкнуть к тому, что в зеркале теперь отражалось другое лицо. То лицо, которое могло бы принадлежать брату Эрики, если бы у нее были братья.

Она не лукавила, рассказывая доктору Вернону о том, что готовила мертвых к погребению, когда жила в монастыре. Сейчас, наконец-то готовясь ко сну, Эрика вспоминала о том, как родители выслали ее в обитель, надеясь, что посты и молитвы усмирят их строптивую дочь и сделают ее такой, какой и полагается быть юной леди из старинной семьи — тихой, скромной и послушной воле родителей и супруга.

Но в монастыре музыка, которая с раннего детства прорастала из глубин души Эрики, зазвучала еще сильнее — так, что ее уже никто не смог бы остановить.

В дверь осторожно постучали, и Эрика услышала голос Моро:

— Милорд? Разрешите войти?

— Да, Жан-Клод, входи, — ответила Эрика, устало усаживаясь на кровать. День был долгий, и она хотела бы лечь и заснуть на пару суток.

Моро вошел в комнату — если обычно у него был такой вид, словно он хранил какой-то очень страшный и темный секрет, то сейчас слуга выглядел так светло и восторженно, как если бы перед ним открылись небесные врата и дали ему возможность заглянуть в рай. В руках он по-прежнему держал листок, который Эрика исписала в зале для вскрытия.

Она сама удивлялась тому, что вдохновение частенько приходило к ней в самых неожиданных и пугающих местах.

— Простите меня за дерзость, милорд, — промолвил Моро, — но не могли бы вы сыграть мне? Сейчас?

Эрика вздохнула и, устало качнув головой, ответила:

— Да. Но только один раз, я уже хочу спать.

Осунувшееся лицо Моро словно солнцем озарило.

— Благодарю вас, милорд, — горячо прошептал он. — Благодарю!

«Итак, с чего бы начать мою историю? — думала Эрика, усаживаясь за рояль. — Должно быть, с того, что родители вернули меня из монастыря и сообщили радостную весть: полковник Геварра выразил горячее желание взять меня в жены, и они ответили ему согласием. Пока мой жених на маневрах, я должна привыкнуть к этой мысли, не срамить родителей и склониться перед тем, с кем буду до гроба».

Геварра делал великое одолжение, взяв в жены практически бесприданницу — пусть семья Штольцев была одной из самых родовитых в Хаоме, отец мог дать за Эрикой какие-то совершенно смешные деньги. Эрика усмехнулась краем рта и опустила руки на клавиши.

Музыка была тихой и неторопливой — таким бывает затяжной осенний дождь над морем, который сыплет и сыплет целыми днями, и мир становится скучным и серым. Но все меняется, когда ты заходишь в дом и закрываешь двери! В камине весело потрескивают дрова, по дому плывет аромат сосновой смолы, а на маленькой плитке варится глинтвейн. Палочки корицы, гвоздичные звездочки, солнечно-рыжие апельсиновые дольки — и пусть себе льет этот дождь, ты будешь в тепле и уюте. Хорошо сидеть в кресле, вытянув ноги к огню, и, попивая пряный напиток, мечтать о том, как пойдет снег, а за ним пожалует и Новый год, пахнущий морозом, сеном и елью…

Эрика убрала руки с клавиш, но рояль продолжал звучать: музыка остывала в комнате, и Моро, который, словно верный сторожевой пес, уселся прямо на пол, мечтательно смотрел куда-то мимо рояля и Эрики, и его лицо было восторженным, светлым и почти юным. Интересно, что ему виделось? Вересковые пустоши Западного побережья или родные края — сухая растрескавшаяся земля под багровым низким небом?

Эрика не хотела бы спрашивать. Незачем забираться туда, откуда ты не сумеешь вернуться.

— Понравилось? — спросила она, хотя и так видела ответ. Моро кивнул и признался:

— Вы потрясаете меня. В очередной раз потрясаете.

— Вот и хорошо, — ответила Эрика. — Свари мне завтра глинтвейн.

— Разумеется, милорд, — Моро поднялся на ноги с ковра, поклонился и добавил: — И еще надо обновить мое зелье. Знаю, что мерзость, но без него не обойтись.

— Спасибо, Жан-Клод, — улыбнулась Эрика, и Моро вышел.

Конечно, его звали не Жан-Клод — настоящего имени ее слуги не смог бы произнести ни один человек на белом свете. Но именно благодаря ему Эрика могла вести ту жизнь, о которой всегда мечтала.

Если бы не Моро, то у Эрики не было бы музыки. Да и ее самой уже давно бы не было.

«Итак, продолжим, — подумала она, нырнув наконец-то под одеяло. — Какая сказка без принцессы? Вот принцесса Кэтрин: мы познакомились с ней на прогулке в Монтонском саду, и оказалось, что она уже слышала мои импровизации. Мы и сами не поняли, как стали лучшими подругами — а потом Кэтрин подарила мне Моро».

Вернее, не самого Жан-Клода Моро, верного слугу и фанатичного поклонника музыки Эрика Штольца — сначала это просто была старая серебряная лампа, которую никто не мог открыть. Она сама отбросила крышку, когда Эрика села за рояль, чтобы сыграть для Кэтрин очередной ноктюрн.

Кто был Моро? Может, сказочный джиннус. А может, демон. Кем бы он ни был, музыка Эрики понравилась ему настолько, что он попросился к ней в слуги — лишь бы слышать то, что она пишет и играет.

Кэтрин, помнится, захлопала в ладоши и воскликнула:

— Боже, как это романтично! Настоящая сказка!

И именно принцессе пришла в голову удивительная мысль — она попросила Моро создать артефакт, который сможет придавать Эрике мужской облик.

— Сами подумайте, — сказала Кэтрин, когда они сидели на ковре в ее комнате, словно заговорщики или дети. — Эрика будет мужчиной. Тогда ей не придется выходить замуж, и она спокойно сможет заниматься музыкой! Она будет давать концерты, ездить с гастролями, она будет жить так, как захочет! И никто больше не станет ею распоряжаться!

Помнится, Эрика обняла подругу и расплакалась от нахлынувших на нее чувств. Жизнь в родительском доме и монастыре приучила ее к мысли о том, что она может рассчитывать только на себя, и искренняя доброта и любовь принцессы тронула Эрику до глубины души. Моро, который смотрел на нее с тем чувством, которое было намного глубже любого уважения и любой любви, сказал:

— Да, я смогу создать такой артефакт. И буду варить зелье для того, чтоб ваш организм его не отторг. И я буду вам самым верным слугой и защитником. А взамен прошу самую малость. Просто играйте для меня, просто дайте мне слушать вашу музыку.

Так на свет появился Эрик Штольц, и так его музыка бросила к его ногам весь мир. Денег, которые Эрика получила за свой первый концерт, хватило для того, чтобы купить хорошую квартиру в центре города и сбежать от родителей. Эрика понятия не имела, как именно они объяснялись с полковником Геваррой — ее больше не интересовали ни родители, ни полковник, ни прежняя жизнь. Она проводила время с Кэтрин, послушно пила отвратительное зелье, которое для нее готовил Моро, и жизнь наконец-то была такой, о какой Эрика всегда мечтала.

Самым сложным было привыкнуть к чужому лицу в зеркале. Но постепенно она справилась и с этим. Какое-то время Моро осторожно брил ее щеки и подбородок, стремительно зараставшие черной щетиной, но вскоре Эрика постигла и эту науку.

«Что еще? Ах, да. Я не убивала своих родителей. Я не любила их — сложно любить человека, когда он видит в тебе только предмет для выгодной торговли. Но я никогда бы не убила их».

Тогда она оказалась невероятно глупой — не выпила зелья Моро и сняла его артефакт, приняв свой женский облик. Эрике было стыдно признаваться в этом даже самой себе, но она скучала. Скучала по матери, ее вечным придиркам, и по отцу, который угрюмо смотрел на нее, всеми силами души сожалея о том, что у него, в благороднейшем и древнейшем семействе Штольцев, родилось такое непокорное и неблагодарное позорище.

Все равно они были ее родителями. И Эрика скучала.

Скандал вышел неимоверный. Отец хотел оттаскать Эрику за волосы и выпороть, чтоб научить уму-разуму — вовремя вмешался подоспевший Моро, который обнаружил, что зелье не выпито, и бросился на поиски хозяйки. Мать демонстративно падала в обморок, а когда приходила в себя, то орала, как какая-нибудь рыночная торговка, что Эрика опозорила их на весь свет, и приказывала немедленно вернуться в семью, просить прощения и умолять полковника Геварру взять ее в жены. Он человек добрый, он смилуется над ней и прикроет ее позор.

Все кончилось тем, что Моро без всякого уважения одарил господина Штольца хорошей плюхой, сгреб Эрику в охапку и натурально вытащил на улицу. Она заливалась слезами всю дорогу до квартиры и заснула мертвым сном без сновидений, как только ее голова коснулась подушки.

На следующее утро ее родителей обнаружили убитыми и расчлененными.

Эрика Штольц была официально объявлена в международный розыск. Едва услышав о том, что случилось в доме Штольцев, принцесса Кэтрин заявила, что музыкант и композитор Эрик Штольц провел эту ночь в ее покоях — и пощадите честь леди, не спрашивайте о том, чем они занимались. С ее величеством такой номер не прошел: принцессу осмотрел королевский врач и сообщил, что Кэтрин успела лишиться невинности.

Через час Эрика, которая успела принять мужской облик, стояла перед государыней и говорила:

— Я люблю ее высочество Кэтрин, а она любит меня. Я сочту честью стать ее мужем хоть сейчас.

Королева посмотрела на ее так, словно видела перед собой безумца. Эрика видела свое отражение в высоких зеркалах: решительный молодой человек с взлохмаченными темными волосами казался привидением.

— Вот правду говорят, что все творческие люди форменные сумасшедшие, — наконец, сказала она. — Сгинь с глаз моих и больше не смей приближаться к Кэтрин! Тебе она не ровня, и я надеюсь, ты это понимаешь.

Эрика покосилась в зеркало. Мужчина в отражении кивнул и сказал:

— Я вынужден повиноваться, ваше величество.

Королева горько усмехнулась, покачала головой.

— Твои родители убиты, — напомнила она. — Твоя сестра в бегах. Вот о чем тебе следует беспокоиться.

Эрика почувствовала, как защипало глаза. Мужчина в зеркале провел ладонью по лицу, и взгляд королевы смягчился.

— Прощай, Эрик, — сказала она, и в ее голосе отчетливо звучала печаль и что-то еще, очень похожее на сожаление. — К Кэтрин не заходи, не велю.

И, поднявшись с трона, королева величаво проплыла по залу и исчезла за высокими дверями. Мужчина в зеркале задумчиво смотрел ей вслед.

В тот же день Эрика отправилась в большие зарубежные гастроли — ее уже несколько месяцев настойчиво приглашали в Анбург и Лекию, обещая невиданные гонорары. Государево предписание, которое ей вручили при выходе из дворца, запрещало возвращаться в Хаому в течение двух лет.

Была ли это ссылка? Бог весть.

А спустя год лекийские рыбаки выловили в Среднеземельном море выловили женский труп, в котором великий Эрик Штольц опознал свою сестру. На этом дело было закрыто, следователи получили очередные полоски на погоны, а Эрика поблагодарила Моро за имитированную женщину, которую он создал своей магией.

И жизнь побежала дальше своими долгими дорогами.

Последним, что увидела Эрика перед тем, как заснуть, была сухощавая фигура доктора Вернона — анатом возник из сонной тени и спросил:

— Кому надо убивать проститутку? К тому же, боевым артефактом?

Доктор Вернон понравился Эрике — энергичный, сильный, язвительный, он не мог не нравиться.

— Должно быть, тому, кто убил моих родителей, — ответила она и провалилась в сон.

* * *

Эрика проснулась ранним утром, провела за роялем три с половиной часа, на радость Моро, который уселся под дверью и восторженно ловил каждую новую ноту, а затем решила прогуляться. Эверфорт ей понравился: тихий городок был похож на иллюстрацию к книге сказок. Старинные дома с красными крышами, которые липли друг к другу, стараясь не замерзнуть, огромный собор, казалось, паривший над площадью, парк со статуями в снежных шапках — все было милым, все было сказочным, и Эрика обрадовалась тому, что проведет здесь зиму и встретит новый год.

— Вы куда-то собираетесь, милорд? — поинтересовался Моро. Сегодня он выглядел каким-то угрюмым и сонным, куда-то делась его всегдашняя хищная живость.

— Да, прогуляюсь к набережной, — сказала Эрика. Моро подал ей пальто и, пока она возилась с пуговицами, проговорил:

— Будьте осторожны, милорд. У меня есть подозрение, что поклонник роз и гвоздик может вновь нанести удар.

Эрика испытующе посмотрела на него, и Моро выдержал взгляд. Было видно, что он тревожится, старательно пытается взять себя в руки, но тревога оказывается сильнее всех его попыток.

— Скажи, Жан-Клод, а есть ли у тебя возможность узнать о нем по твоим каналам? — поинтересовалась Эрика. Моро только плечами пожал.

— Увы, милорд. В материальном мире я вынужден жить по его законам, — ответил он. — Чтобы что-то узнать, как вы говорите, по моим каналам, я должен вернуться в лампу. Но я этого не сделаю до тех пор, пока опасность не будет грозить именно вам.

Эрика понимающе качнула головой. Последняя пуговица нырнула в прорезь пальто. У темноволосого мужчины, который сейчас отражался в зеркале, был самоуверенный и привлекательный вид. Девушки Эверфорта, как и все остальные девушки, примутся отчаянно строить ему глазки.

Вспомнилось интервью, которое Эрика давала «Большому музыкальному альманаху» — помимо всего прочего у нее спросили об отношении к поклонницам. Эрика ответила, что всей душой благодарит тех, кто полюбил ее музыку и приходит на концерты, но после определенных событий ее сердце принадлежит только музыке, но не женщине.

Все поняли, что имеет в виду великий Штольц. Больше ему не задавали вопросов о женщинах и любви.

— Я не хочу, чтоб вы возвращались в лампу, Жан-Клод, — призналась Эрика, и Моро улыбнулся.

— Я тоже не хочу, — ответил он и открыл перед Эрикой дверь. — Приятной прогулки, милорд.

Когда-то Эрика спросила у Моро, каково оно, житье в лампе. Некоторое время он молчал, а потом уклончиво ответил: тесно. Тесно и скучно. Насколько поняла Эрика, лампа была неким промежуточным местом между миром людей и миром духов. Когда она полюбопытствовала, как же Моро угодил в такую переделку, то он произнес:

— Я был ветром и шел между красной землей и багровым небом. Потом пришли те, кто был сильнее меня, и заточили в лампе.

В тот момент они сидели в кальянной на окраине лекийской столицы, и Эрика подумала, что слова Моро — всего лишь голос сна, в который погрузился его разум.

— Значит, вы все-таки джиннус, — сказала Эрика, и Моро произнес:

— Я люблю вас всей душой милорд, и я буду служить вам до последнего вздоха. Но никогда не называйте меня таким словом.

Некоторое время Эрика сидела молча, а потом искренне промолвила:

— Простите меня, Жан-Клод. Я не хотел вас обидеть.

Моро кивнул и объяснил:

— На моем родном языке это означает «кастрат». Очень грязное ругательство. А у меня в этом смысле нет никаких проблем.

На том и закончили.

…Зимний день выдался прозрачным и ясным. Деревья опушило инеем, синева неба была настолько чистой и насыщенной, что больно было смотреть. Эрика прошла по улице, вышла к парку и вскоре уже стояла на одном из мостов. Внизу, на льду, толпились утки, и ребятня с визгом и хохотом бросала им хлеб. Вот и булочница рядом, с целым лотком своего лакомого товара — дети клали монетки в ее грубую красную руку, а она протягивала им очередной ломоть хлеба.

Эрика вдруг подумала, что никогда не была настолько счастливой — ее наполняло простое, очень детское счастье. Она купила булку и, отломив кусок, бросила вниз: важный селезень с нарядными красно-белыми полосами на крыльях тотчас же потопал за угощением, две уточки более скромного окраса держались за ним. Надо же, как все просто: гулять по улицам пряничного городка с красными и рыжими крышами домов, кормить уток, ловить и перебирать в голове мелодии, которые плывут и плывут, и нет им конца и края.

И она могла этого лишиться. Была бы сейчас женой полковника Геварры или кого-нибудь похлеще. И он подзывал бы ее свистком, как это делал знаменитый хаомийский историк Вольцбрунт, а потом она сопровождала бы его на прогулках, где ей велено было бы молчать. Когда заниматься музыкой? В уборной? Когда муж ушел к шлюхам, а дети заснули?

Эрика почувствовала, как в ней начинает закипать злость. На себя, на обычаи, порядки и правила, на весь этот дурацкий мир, в котором Эрика Штольц была всего лишь недурной импровизаторшей в гостиных своих знакомых, а Эрик Штольц мог писать гениальную музыку, исполнять ее и не слушать тривиального: ну это же баба, что она может.

— Так откуда же вы так хорошо знаете артефакты? — спросили из-за спины.

Эрика вздрогнула от неожиданности, обернулась и увидела доктора Вернона. Тот взял с лотка булочницы пышный каравай и, отломив кусок, швырнул уткам. Двое селезней чуть не подрались за него, утки похлопывали крылышками, подбирали крошки.

Вот судьба женщины в любом виде — подбирать крошки. Эрике не хотелось такого.

— Здравствуйте, доктор Вернон, — улыбнулась она. — Откуда вы здесь?

Вопрос получился каким-то глупым. Почему бы анатому не прогуляться в хороший день? Вернон мотнул головой куда-то в сторону черной статуи всадника на коне и ответил:

— Заходил на почту, отправил письмо товарищу. А вы так и не ответили на мой вопрос.

Эрика прищурилась, прикидывая, что сказать. Не говорить же о том, что Моро способен выхватить нитку из магических полей, которые пронизывают весь мир, и превратить в артефакт любой предмет на свой вкус. Одним из излюбленных занятий ее слуги было сидеть в гостиной с журналом «Новейшая артефакторика» и язвительно комментировать каждую новинку, которая пошла в массовое производство. А доктор Вернон производил впечатление очень умного и цепкого человека: он не отстанет, пока не добьется того, что ему нужно.

По мосту прошла девушка — увидела Эрику, узнала великого композитора и, восторженно улыбнувшись, практически пропела:

— Здравствуйте, господин Штольц!

Эрика улыбнулась, поздоровалась и отвела взгляд. Вернон смотрел добродушно, но вместе с тем очень пристально, оценивающе. Если он смотрит таким же долгим опаляющим взглядом на здешних дам, то они наверняка все поголовно в него влюблены.

— Интересуюсь наукой, — ответила Эрика. — У меня нет способностей к магии, но есть врожденное любопытство.

Вернон встал рядом так, что галдящие дети оказались за его спиной, и поинтересовался:

— А ваш слуга?

— Учился в академиуме, но не закончил курса, — ответила Эрика. — Отчислили за подрывную деятельность.

Это было очень похоже на правду: множество студентов из столичных академиумов так и не смогли доучиться — составляли прокламации, таскались по митингам. Вернон понимающе кивнул, и его взгляд смягчился, словно он вспомнил о чем-то хорошем.

— Макс надулся, как лягушка на соломинке, — сообщил Вернон. — Ему очень обидно, что вы вчера так энергично себя проявили. Да и младшие по званию начинают спрашивать о том, почему начальник не понял того, что понял музыкант без опыта оперативной работы.

Эрика и сама не знала, почему поняла это. Тот голос, который иногда напевал мелодии в ее голове, вдруг сказал: положи розу на уста, как печать, ибо молчание будет вечным.

— Даже не знаю, что на это ответить, доктор Вернон, — призналась Эрика. Сегодня анатом выглядел более хмурым и замкнутым, словно его тревожила какая-то очень неприятная мысль. Впрочем, мало ли, о чем он может думать? Это не ее заботы.

Эрика призналась самой себе, что доктор Вернон ей понравился. Правдолюбец, революционер, который сражался за свои убеждения — что уж говорить о том, что его истязал Геварра! Полковник как-то сроднил их: Эрика не знала, как можно назвать это чувство, но оно согревало ее.

— Вы чем-то заняты сегодня? — спросил анатом. Эрика пожала плечами. Она не слишком любила компании, предпочитая одиночество, но общество доктора Вернона ей почему-то нравилось.

— А у вас есть идеи? — ответила она вопросом на вопрос. Вернон задумчиво завел глаза к легкомысленной синеве низкого зимнего неба и ответил:

— Да, пожалуй, есть. Вам понравится.

* * *

Библиотека Эверфорта была слишком большой для провинциального города — Эрика удивилась масштабам еще в день своего концерта. Настоящий культурный и научный центр, который отстроили, не жалея денег. Они с доктором Верноном поднялись на второй этаж, туда, где располагался архив, и Эрика поняла, что их уже ждали. Когда они прошли мимо стройных стеллажей с подшивками газет в одинаковых темно-синих папках и вышли к столам для читателей, то архивариус, немолодая сухонькая женщина, тотчас же вынесла открытую папку.

— Вот, доктор Вернон, как вы и просили, все нашла, — женщина посмотрела на Эрику и расплылась в улыбке. — Здравствуйте, господин Штольц! Великая честь для нас ваш приезд, великая честь!

Эрика смущенно улыбнулась. Она так и не могла привыкнуть к тому, что ее узнают, приветствуют с таким теплом и любовью, уважают. Будь на ее месте человек потщеславнее, он непременно радовался бы и гордился — но Эрике иногда становилось стыдно, словно она занимала чужое место.

Возможно, все дело было в том, что родные никогда не ценили ее по достоинству. Она вынуждена была извиняться и оправдываться: вот, села за рояль вместо вышивания и урока танцев, я ненадолго, я немножко… Некстати вспомнился отец, который однажды бросил: хватит брякать, из тебя все равно не выйдет толку. Ты не мужчина, ты не добьешься в этом успеха.

В итоге Эрике пришлось надеть маску, чтобы получить уважение и признание.

— Присаживайтесь, — доктор Вернон отнес папку за дальний столик, опустился на стул и добавил: — Я не уверен, хотел с вами посоветоваться.

Эрика села, взглянула на газетный лист, и ее обдало холодом — настолько густым и пронизывающим, что какое-то время она не могла дышать. Доктор Вернон не сводил с нее пристального взгляда, и внутренний голос с интонациями Моро сообщил, что Эрике стоит лучше держать себя в руках.

«Зверское убийство семьи! — орал заголовок. — В городе новый маниак?»

На дагерротипическом снимке Эрика увидела гостиную родительского дома и то, что осталось от ее родителей. «Ежедневное зеркало» любило жареные кадры. Эрика медленно отодвинула папку и откинулась на спинку стула, пытаясь справиться с теми чувствами, что сейчас накрывали ее с неотвратимой жестокостью. Что-то остро зацарапалось в груди. Она старалась держаться спокойно, но к щекам приливал предательский румянец, а глаза жгло.

Эрика могла быть равнодушной и безмятежной в анатомическом театре или мертвецкой при монастыре — но снимок изувеченных родных и оскверненного дома потряс ее так глубоко, что она сама этому испугалась.

Да, доктор Вернон не зря говорил, что он дрянь. Похоже, он действительно стал тем, кем себя считал.

— И зачем? — спросила Эрика, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Доктор Вернон вдруг нахмурился, словно что-то понял, и спросил:

— Цветы. Вы обратили внимание на цветы?

Эрика покосилась на него так, словно доктор был умалишенным.

— У нас в доме было много цветов, если вы об этом. Мать любила цветы, — сухо ответила она. Острые коготки по-прежнему скребли в груди.

— Посмотрите, — Вернон вновь придвинул к Эрике папку и ткнул пальцем в снимок: — Что у него во рту?

Эрика смогла пересилить себя и взглянуть на снимок. Ни в те дни, ни после она не читала газет, которые с каким-то изощренным сладострастием описывали смерть ее родителей — Эрике казалось, что так она сможет как-то отстраниться от их убийства. Иногда ей думалось, что они живы, просто куда-то уехали — мало ли мест на белом свете, где может поселиться благородная семья?

Так было легче.

— Цветок, — прошептала она, глядя на голову отца, отделенную от тела. — Это цветок.

Должно быть, полиция решила, что цветок попал туда случайно — в доме было много ваз с розами, и Эрика помнила маслянистый сладковатый аромат, который всегда плавал по комнатам. «Убийца учинил в доме форменный разгром», — прочла она и едва слышно сказала:

— Вы думаете, это тот же убийца?

Вернон наконец-то сжалился над ней, закрыл папку и унес ее на стол архивариуса — дама покосилась в сторону Эрики, правильно оценила выражение ее лица и, одарив доктора сердитым взглядом, поспешила к их столу с бокалом воды и каплями в маленьком темном пузырьке.

— Вам плохо, господин Штольц? Вот, выпейте, сейчас полегчает, сейчас.

Эрика послушно выпила пахнувшую мятой воду — одним глотком, как стопку водки, и когти медленно разжались. Когда архивариус отошла с гордым осознанием выполненного долга, то Эрика сказала:

— Это не может быть один убийца. Что общего у моих родителей и Лавин Подснежника? Ничего.

Доктор Вернон кивнул. Вид у него был несколько сконфуженным.

— Способ убийства совсем другой, это так, — сказал он и спросил: — Вы не видели тел? Не читали газет?

Эрике сделалось стыдно.

— Их хоронили в закрытых гробах, — нехотя ответила она. Тогда ей было просто страшно — и Эрика не смогла преодолеть себя и заглянуть в мертвые лица.

Некоторое время анатом задумчиво смотрел в окно — отсюда открывался замечательный вид, и зимний Эверфорт был похож на страницу в книге сказок.

— В доме что-нибудь пропало? — поинтересовался Вернон. Эрика некоторое время сидела, уткнувшись лицом в ладони, но затем все-таки смогла совладать с собой и ответила совершенно спокойно:

— Думаете об убийстве с целью ограбления?

— Именно, — произнес анатом. — Возможно, дело было так. Убийцы пришли в дом. Пытали ваших родителей, чтобы они рассказали, где находится тайник. Потом обыскивали дом и учинили тот форменный разгром, который упомянула газета.

Эрика усмехнулась.

— У нас нечего было красть. Штольцы — благороднейшее и древнейшее семейство. Но мы бедны, как церковные крысы, все сокровища — украшения матери.

— Их забрали? — оживился Вернон.

— Нет. Так и лежали в шкатулке. Я отдал их на церковные нужды.

Вернон нахмурился и несколько минут рассматривал свои пальцы — длинные, сухие, с выпирающими костяшками. На мизинце было скромное серебряное кольцо с полустертыми рунами.

— Я перечитал все статьи об этом убийстве, — наконец, сказал он. — И я почти уверен, что ваших родителей не просто хотели убить. Им причинили максимальные мучения, пока они были живы. Обычно так работают преступные кланы на юге — пытают, чтобы добиться информации.

— Лавин не пытали, — ответила Эрика. Сейчас она чувствовала себя так, словно весь день провела где-нибудь в монастырском огороде и наработалась так, что уже не понимает, на каком свете находится. — Ей просто выжгли мозг.

— И положили цветок, запечатав уста, — добавил Вернон. — Как и вашему отцу. Этот цветок меня и настораживает.

— Это могут быть разные люди, — вздохнула Эрика. — И убийства никак не связаны.

Анатом кивнул.

— Хочется верить, — сказал он и добавил: — Вижу, вы любили своих родителей. Их смерть до сих пор причиняет вам боль.

Эрика криво усмехнулась.

— Неужели вы хотите извиниться? — поинтересовалась она. Вернон снова качнул головой.

— Хочу. Если бы я знал, что поход сюда заденет вас настолько глубоко, то просто рассказал бы о статье и снимке.

— Да, — кивнула Эрика. — Я плохо знал своих родителей. Они совершали дурные поступки. Но я любил их и в какой-то момент запретил себе думать о том, что их убили.

А потом пришел доктор Вернон, взял ее за шиворот и потыкал лицом в газетный лист, словно щенка в лужу. Прекрасно, просто прекрасно.

— Если вы их любили, — проникновенно сказал анатом, — то давайте найдем их убийц. Найдем и накажем.

Эрика долго смотрела на него прямым испытующим взглядом, и доктор Вернон не отвел глаз.

— Вам настолько скучно в Эверфорте? — спросила Эрика. Вернон ухмыльнулся.

— О, гляжу, вы постепенно постигаете мое искусство ядовитых уколов! — довольно ответил он и признался: — Да, скучно. Но дело не совсем в этом.

— Неужели! — Эрика вдруг поняла, что ей удалось улыбнуться. — А в чем же?

Вернон только руками развел.

— Это моя природа, — ответил он. — Не терплю несправедливости. И хочу, чтобы зло не уходило от возмездия. Собственно, это меня сюда и привело. А если идешь своей дорогой, то иди по ней до конца, иначе и начинать не стоило.

Эрика снова скользнула по доктору оценивающим взглядом. Смелый, дерзкий, готовый пойти на плаху ради того, что считает правильным.

— Наверно, в вас влюблены все девушки Эверфорта, — предположила Эрика. Вернон хмыкнул, откинулся на спинку стула и, скрестив руки на груди, уставился на Эрику так, словно она была особо ценным экспонатом в каком-нибудь музее, и ему требовалось либо подтвердить эту ценность, либо опровергнуть ее.

— С чего бы это вдруг?

— Девушки любят таких, как вы, — ответила Эрика, вскользь подумав, что, наверно, тоже могла бы влюбиться в доктора. — Уверенных, дерзких, грубых. Борцов за правду.

Вернон отвел взгляд, и Эрика удивленно поняла, что он смутился.

— Сказать вам правду? Я никого не любил уже много лет, — произнес Вернон, задумчиво прикоснувшись к лицу. — И меня никто не любил. Зачем? Все это старые бредни, а нынче свет поумнел, и все это вздор. И вообще, — доктор нахмурился и одарил Эрику угрюмым взглядом, — не понимаю, почему вы заговорили об этом.

Эрика довольно поняла, что анатом начинает сердиться, и всерьез.

— Теперь мы квиты, — весело сказала она: ее холостой выстрел оказался боевым и угодил точно в яблочко. — Вы ранили меня, а я вас.

Вернон устало покачал головой, словно ожидал от Эрики именно такого ответа. «А ведь ему на самом деле очень важно…» — подумала Эрика и сказала:

— А вам ведь важно, чтобы вас любили. На самом деле вы хотите только этого, Август, при всем вашем образе несносного циника, но не признаетесь даже самому себе.

— А вы умеете читать мысли, — парировал Вернон. — Вас ведь именно поэтому отправили в монастырь? Потому что вы — маг, не умевший обуздать свою магию. Почти безумец.

Эрике захотелось закрыть глаза. Ей вдруг показалось, что они сбросили не только одежду, но и кожу, и плоть, открыв друг другу тех огненных птиц, которые были их душами. Пламя ревело, музыка, что пробивалась сквозь него, была набатом над гибнущим городом. «Звоните в колокола!» — услышала Эрика громкий хор, и над огнем разнесся протяжный и густой колокольный звон.

— Верно, — кивнула она. — Но моей магией была музыка, и да, я не мог ее обуздать. Бывало, поднимался ночью, а у меня жар, и пока не доберусь до рояля, он не спадет.

Глаза доктора потемнели, словно он тоже услышал ту музыку, которая грохотала в ушах Эрики.

— Что искал убийца ваших родителей? — спросил Вернон. — Что они прятали в доме? Нечто сверхценное, такое, за что и умереть не жалко. Что?

— Я не знаю, — выдохнула Эрика, и доктор вдруг ободряюще сжал ее руку. Это был настолько неожиданный жест, что Эрика с трудом сумела сдержать дрожь.

— Мы узнаем, — ответил Вернон, глядя ей в глаза. — Мы это обязательно узнаем.

* * *

— Милорд, вы выглядите расстроенным.

Вернувшись домой, Эрика легла на диване в гостиной и принялась рассматривать фреску на потолке. Так пышно и пафосно рисовали только в прошлом веке — для триумфа Гидоры, богини любви, художник выбрал яркие, насыщенные, почти приторные краски и формы. Обнаженная красавица шествовала по облакам, и упитанные путти рассыпали перед ней растрепанные розовые бутоны.

— Милорд?

Эрика покосилась в сторону Моро, который стоял в дверях со стопкой писем, половина из которых была перевита розовыми лентами, и заметила:

— Если бы это был триумф Палладии, то она шла бы по черепам, а не по розам.

Моро задрал голову к потолку, задумчиво почесал кончик носа и спросил:

— Палладия это богиня войны, если я не ошибаюсь?

— Совершенно верно, — ответила Эрика. Встреча с доктором Верноном выбила ее из равновесия. Музыка, что грохотала в ней в архиве, сейчас стала тише, но не ушла. Теперь Эрика слышала хор, поющий на старохаомийском ту часть мессы, которая всегда заставляла Эрику дрожать от страха в монастыре: День Гнева, этот день повергнет мир во прах.

— Впечатляющая дама, ничего не скажешь, — одобрительно отозвался о фреске Моро. Нарисованная Гидора обладала грудью таких размеров, что Эрика невольно задавалась вопросом, как она носит на себе эту впечатляющую тяжесть. — Ваша почта, милорд. Девушки пишут, что вы их светлое солнышко. Что изволите ответить?

— Что скажу я, грешный, в день, когда праведник затрепещет, — вздохнула Эрика. Хор пел в ее ушах, и Эрика знала: несмотря на то, что поход с доктором Верноном в архив выпил из нее все силы, совсем скоро она поднимется с дивана и сядет за рояль.

— Обдумываете новую вещь? — спросил Моро, положив письма на стол рядом с диваном. Эрика кивнула и сказала:

— Мы с Августом Верноном ходили в архив. Он показал мне статью в газете об убийстве моих родителей.

Моро нахмурился, и Эрика подумала, что анатом ему не нравится. Он, конечно, не подавал виду, но Эрика еще в морге ощутила эту неприязнь.

— Если многоуважаемый доктор будет вам надоедать или позволит себе лишнего, — сухо произнес Моро, — то просто скажите мне.

Эрика рассмеялась.

— Неужели будет драка?

Моро очень выразительно посмотрел на Эрику и ответил:

— Нет, ни в коем случае. Я с ним исключительно вежливо и уважительно побеседую. Как полагается слуге с джентльменом. Ну а если он сам решит начать драку…

И Моро развел руками. Эрика вздохнула и спросила:

— Ты можешь создать артефакт, который смог бы заглянуть в дом моих родителей?

Моро нахмурился, размышляя, а затем ответил:

— Зачем? Что вы хотите там увидеть?

Некоторое время Эрика молчала — мысль, которая пробивалась сквозь музыку, никак не могла облечься в слова.

— Я хочу, чтоб ты посмотрел, — сказала она. — Посмотрел и узнал, что искал убийца моих родителей. Понимаю, что прошло много времени, но ты сможешь увидеть, что они скрывали. Ты — сможешь.

Лицо Моро потемнело. Он отошел к окну и хмуро уставился на улицу — вечерело, за окнами закружился снежок, и мир постепенно обретал сиреневые и фиолетовые оттенки наступающей ночи.

— Вернон считает, что это было не простое убийство, — негромко промолвила Эрика. — Убийца не был маниаком, он хотел забрать что-то, что они хранили. Пытал их, чтобы они отдали это. В итоге не получил и отрубил им головы.

Ей стало холодно — Эрика не думала, что сможет настолько спокойно говорить о смерти своих родителей. Моро пожал плечами.

— Мы ведь с вами осматривали дом. Потом, после похорон. Помните? Мы вдвоем навели там порядок и все опечатали.

— Да, — Эрика села, провела по лицу ладонями, и вдруг поняла, что музыка стихла. Она больше не слышала ни хора, ни колоколов. — Но, возможно, мы тогда не знали, что искать. Жан-Клод, так ты можешь создать такой артефакт?

Моро отошел от окна и, сев рядом с Эрикой на диван, протянул ей руку.

— Просто возьмите меня за руку, — сказал он. Эрика подчинилась — пальцы Моро, стиснувшие ее ладонь, были теплыми и сильными, и Эрике показалось, что она провалилась в детство и шла, держась за руки родителей, и мир был огромным, открытым и добрым.

— А как же артефакт? — спросила Эрика, и по губам Моро скользнула улыбка.

— Сейчас я сам буду артефактом, — ответил Моро, и Эрику ударило в голову.

Удар был такой силы, что на несколько мгновений она потеряла сознание и очнулась в кромешной тьме. Воздух пах пылью, пыль была везде — на лице Эрики, на ладонях, которыми она упиралась во что-то шершавое. Эрика закашлялась, попробовала подняться и тотчас же обмякла без сил. Цепкие пальцы подхватили ее под руку, потянули, поднимая, и перед лицом Эрики проплыл крошечный золотой огонек.

— Минутку, милорд, — услышала она голос Моро. — Сейчас будет светлее.

Огонек протек влево — рядом с ним появился второй, и Эрика поняла, что огонек отразился в огромном зеркале в гостиной. Старинное, купленное еще прапрадедом в Южной Валакии — в детстве Эрика была уверена, что в его прозрачной слегка синеватой глади живет привидение.

Она покачнулась, едва удержалась на ногах — Моро тотчас же обнял ее, и Эрика уткнулась лбом ему в плечо. Она была дома, она вернулась. Они стояли в гостиной, залитой вечерней тьмой — обернувшись, Эрика увидела знакомые высокие окна, а за ними белел зимний заснеженный сад, и свет далекого фонаря казался огоньком на болоте.

— Господи… — прошептала Эрика. В ее душе сейчас все рвалось, все звенело, ей хотелось кричать и плакать — Эрику бросило в пот, а плечи заломило, словно на них опустилась невероятная тяжесть. Это ее дом, здесь она провела свое детство, она знала здесь каждую трещинку в паркете и каждый золотой завиток на обоях.

Сердце пропустило удар.

Моро опустил руки, и Эрика медленно побрела по гостиной. Огонек потянулся за ней. Вот высокие напольные вазы — Юго-Азинская империя, фарфор династии Лу. Сейчас они были пусты, но когда-то мать заполняла их розами, срезанными в саду. Эрика провела пальцами по пыльному краю одной из ваз и нащупала шершавый скол.

— Она разбилась, — негромко сказала Эрика. — И цветы высыпались, и упали возле… возле…

Она не договорила. Горло стянуло спазмом, из глаз брызнули слезы. Эрика была уверена, что прошлое улеглось в ее душе и уснуло, но сейчас боль была такой, что она с трудом могла дышать.

— Я здесь, — тихо произнес Моро. Эрика почувствовала, как чужие пальцы снова сжали ее руку, и это придало ей сил.

— Спасибо, — прошептала она. Если пройти вправо, то будет галерея предков. Портрет Ингмара Штольца написал великий Оверин Ньятти — в детстве Эрике казалось, что Ингмар жив, и ему нравится слушать, как она возится с гаммами. Эрика была уверена, что глаза предка слегка щурятся от удовольствия, когда она играет. А вон там лестница, ковер на ней когда-то был мягким и ярким, а теперь пыль съела краски…

— Милорд, — окликнул Моро, — так что мы должны найти?

Эрика улыбнулась какой-то жалкой улыбкой и призналась:

— Я не знаю. Я знаю только, что это сверхценность, ради которой умерли мои родители.

— Что было для них сверхценностью? — спросил Моро и тотчас же добавил: — Вера? Деньги? Власть?

Эрика пожала плечами. Если бы это нечто давало деньги и власть, то отец непременно воспользовался бы им, а не жил в гордой бедности.

— А если магия? — предположила она и тотчас же махнула рукой. — Неважно, Жан-Клод. Ты можешь поискать здесь тайники? У отца был сейф в кабинете, но он всегда стоял пустым, там даже замок толком не закрывался.

Моро кивнул и потряс рукой — Эрика увидела, как на кончиках его пальцев засветились огоньки. Если какой-нибудь случайный прохожий увидит, что в заколоченном доме зверски убитых Штольцев мерцают огни, то наверняка решит, что это призраки бродят по гостиной и взывают к отмщению.

— Сейчас посмотрим, — сказал Моро, и огоньки сорвались и медленно поплыли по гостиной, озаряя дом таинственным приглушенным сиянием. — Они что-нибудь да обнаружат.

Огоньки неспешно протекли по гостиной, и их сияние выхватывало то высокое кресло, в котором любил сидеть отец, то небольшой столик, украшенный астролябией прадеда, великого мореплавателя Христофора Штольца, то изящную лампу — ее никогда больше не зажгут. Эрика смотрела на темные очертания мебели и видела дом ярко озаренным огнями, наполненным музыкой и светом, дом, в котором не было ни беды, ни горя.

— Ого! — воскликнул Моро и указал на один из огоньков. — Кажется, что-то есть.

Огонек действительно отделился от своих товарищей и поплыл в сторону лестницы — Эрика бросилась за ним. Второй этаж был полностью погружен во мрак: огонек поплясал у лестницы, дождавшись Эрику и Моро, а потом двинулся вдоль дверей. Родительская спальня, кабинет отца, комната Эрики… она замерла, не в силах пошевелиться. Стоит толкнуть дверь, и окажешься в прошлом. Там до сих пор стоят в шкафах ее детские книги и висят платья, там до сих пор на кровати сидит игрушечный медведь — забытый часовой, там…

— Нам туда, — Моро повернул дверную ручку, и огонек перетек в комнату.

Окна комнаты выходили не на улицу, а во внутренний двор, за которым темнели очертания яблоневого сада — Моро похлопал в ладоши, и лампа, стоявшая на прикроватном столике, ожила, и по стенам потекли встревоженные тени. Эрика вошла, закрыла за собой дверь: медведь действительно был здесь, сидел на кровати, раскинув лапы, и его запыленная улыбка была как раз такой, какой ее помнила Эрика. Она опустилась на край кровати, чувствуя, что шпионит за собственным прошлым. Вот картины над изголовьем — иллюстрации к старинным сказкам, где рыцари поражали драконов копьями и женились на принцессах. Вот стол с зеркалом — перед ним служанка причесывала Эрику, приказывая сидеть смирно и не возиться. Вот пушистый ковер — иногда Эрика воображала, что это шкура огромного мамонта.

Ее детский мир ожил. Где-то здесь бродил призрак маленькой девочки, которая по ночам выбегала из комнаты вниз, к роялю, и играла, пока музыка не разжимала пальцев на горле.

— Вон там что-то есть, — сказал Моро, ткнув пальцем в сторону шкафа с одеждой. — Давайте посмотрим.

* * *

Со шкафом пришлось повозиться: огонек упрямо плясал в углу, пытаясь нырнуть за него, и показывал, что ему нужно куда-то в стену. Бесцеремонно выбросив из шкафа истлевшее тряпье, которое когда-то давным-давно было одеждой Эрики, Моро сумел слегка отодвинуть шкаф — так, чтобы можно было заглянуть за него, и огонек тотчас же залетел между ним и стеной. По комнате заметался свет — огонек запрыгал так, словно ликовал, празднуя долгожданную победу.

— Что там? — спросила Эрика. Пыльного медведя она взяла на руки и сама этого не заметила: просто на душе сразу стало спокойнее. Верный сторож покинул пост и наконец-то вернулся к тем, кто когда-то любил его всем сердцем.

— Тут кусок обоев потемнее! — отозвался Моро, звонко чихнул и завозился за шкафом. — Сейчас, милорд, одну минутку… А мы его вот так…

Эрика услышала треск рвущейся бумаги, и Моро торжествующе воскликнул:

— Есть!

— Да что там, Жан-Клод? — нетерпеливо спросила Эрика. Моро выбрался из-за шкафа — грязный, со всклокоченными волосами, похожий на растрепанного ворона.

— Посмотрите сами, милорд, — сказал он и смахнул с лица серые хлопья пыли. — Я оторвал обои, а за ними выемка в стене. Тайник.

Эрика вскочила с кровати и, заглянув за шкаф, увидела, что в стене действительно был провал — тайник, возле которого сейчас энергично приплясывал огонек Моро. Эрика протянула был руку к выемке, но Моро тотчас же схватил ее за левое запястье и почти дернул на себя, вытаскивая из-за шкафа.

— Нет, милорд, — сказал он так, что никто не захотел бы с ним спорить. — Это может быть опасно. Позвольте мне.

Эрика послушно отступила в сторону и спросила:

— Боишься, что привидение оторвет мне руку?

Моро фыркнул и выразительно завел глаза к потолку.

— У вас она не отрастет, это точно. А у меня — да, — и с такими вдохновляющими словами он нырнул за шкаф и вдруг разочарованно выдохнул: — Пусто, милорд. Здесь ничего нет.

— Как ничего? — удивленно прошептала Эрика. Моро вышел из-за шкафа, устало вздохнул и буквально рухнул в кресло. Его посеревшее лицо казалось темным и обиженным, словно Моро поманили какой-то великой тайной и так и не позволили к ней прикоснуться.

— Ничего, — повторил Моро. — Даже пыли нет. Но там что-то было, иначе огонек бы нас сюда не привел.

Некоторое время они сидели молча, и Эрика слышала, как где-то вдали, в глубинах ее памяти, негромкий женский голос напевает: звездочка моя, сияй, над кроваткой пролетай, в небесах одна горишь, на дитя глядишь… Потом Моро ударил кулаком по кровати и сказал:

— Нет, это совершенно невозможно, милорд. Дайте мне руку.

Эрика подчинилась и зажмурилась в ожидании удара — он последовал почти сразу, и за ним пришла тьма, а потом Эрика на мгновение задохнулась от морозного воздуха, который ворвался в легкие и прояснил затуманенную голову.

Она открыла глаза и увидела, что Моро перенес ее в какие-то трущобы, едва озаренные старыми тусклыми фонарями. Шел снег, мягко прикасался к лицу и таял, мир обрел унылый желтоватый оттенок, а люди, которые брели сквозь снегопад по своим делам, сделались похожи на силуэты, вырезанные из темной бумаги. Моро взял Эрику за локоть и осторожно подтолкнул к дверям — когда они вошли, то Эрика увидела, что Моро притащил их в какой-то затрапезный кабак. Пахло пивом и рыбой, у стойки и за грубо сколоченными столами сидела самая затрапезная публика, в углу за камином парочка оборванцев лениво отвешивала пинков третьему, а справа сразу же нарисовался халдей с грязным полотенцем и услужливо осведомился:

— Чего угодно добрым господам?

— Отдельный кабинет и текилу, которая получше, — бросил Моро. — И лимончика построгай на закусь.

На удивление Эрики в заведении действительно был отдельный кабинет, и он выглядел вполне пристойно — насколько это, конечно, было возможно в этом районе. Эрика провела ладонью по скамье — чистая. И стол был чистый. Медведь, которого она все-таки утащила с собой из родительского дома, важно сел на столешнице, словно почтенный председатель.

— Простите, милорд, мне надо поставить голову на место. Сейчас дыхание переведу, и пойдем домой, — сказал Моро, когда им принесли текилу, и он осушил первую рюмку. Эрика понимающе кивнула.

— Мне нужно то же самое, Жан-Клод, — призналась она. — Запечатанный тайник за шкафом. Пустой тайник, к которому пришел твой огонек — значит, там что-то было.

Моро обновил свой стакан и указал Эрике на ее текилу, но она отрицательно качнула головой. Сейчас ей как никогда был нужен свежий и острый ум.

— Если предположить, что его содержимое забрали, потом снова наклеили обои и вернули шкаф на место, — задумчиво произнесла Эрика и вдруг сказала: — Нет, это бред какой-то. Жан-Клод, а оно могло просто исчезнуть? Есть ли, например, такие артефакты?

Моро нахмурился, опрокинул вторую и подцепил с блюдца лимон. Эрике показалось, что ему не хочется говорить.

— Были, — ответил он. — Несколько столетий назад их называли Ползучими артефактами. Положишь такого красавца в сундук, а он заскучает да уползет. Они в каком-то смысле разумные. Захотят — будут служить. Не захотят — будут спорить да вредничать.

«Пожалуй, за такую вещь действительно могут убить», — подумала Эрика. Снег за окном теперь спускался густой тихой завесой, скрадывал звуки, прятал дома и людей. Эрике ни с того ни с сего подумалось, что совсем скоро новый год, и можно будет нарядить елку. А великого музыканта обязательно будут звать на балы и в гости, без этого в маленьких городках не обойтись.

— Получается, у моих родителей мог быть такой Ползучий артефакт? — предположила Эрика. — Если ему несколько столетий, то он обладает не только магической ценностью, но и культурной. И его цена велика.

Моро пожал плечами. Сочно чавкнул очередным ломтиком лимона.

— Да, это дорогие штуки. Дорогие и строптивые, как сто бесов. Их никто долго не хранит, ваши родители не стали бы умирать за такую дрянь. Отдали бы в белы рученьки, да еще и приплатили бы, чтоб наверняка забрали. Артефактами надо пользоваться, а не спорить с ними. Ты ему: работай! А он тебе: да шел бы ты, куда солнышко не заглядывает, я спать хочу, а у тебя еще и руки вон немыты!

Эрика рассмеялась. Медведь смотрел на нее черными шариками глаз — смотрел тепло и внимательно.

— Что, кроме Ползучего артефакта, могло взять и исчезнуть? — спросила Эрика.

— Ничего, — буркнул Моро и снова взялся за бутылку. — Ползучий артефакт. Древность и ценность, их уже много лет никто не видел.

Эрика задумчиво уставилась в золотистую жидкость в своей рюмке. Ее родители были гордыми и заносчивыми нищими — отрицать это было бы глупо. Если бы не выплаты его величества за награды и доблесть предков, то и дом пришлось бы продавать. И все это время у родителей, оказывается, хранилась великая ценность артефакторики. Сидеть на мешке с золотом и не взять ни пылинки — это было настолько не по-штольцевски, что Эрике делалось не по себе.

— Удивительно, — сказала Эрика. — Мой отец держал в тайнике Ползучий артефакт, который мог бы его озолотить. Он всегда был очень скуп, и мама тоже. Обожал деньги. Не понимаю, почему он не продал артефакт.

Моро пожал плечами.

— Поди знай! Иногда у людей бывают самые невероятные мотивы.

Несколько минут они молчали, а потом Эрика поинтересовалась:

— А где сейчас твоя лампа, Жан-Клод?

Моро ухмыльнулся, сунул руку за ворот и вынул подвеску на серебряной цепочке — крошечная восточная лампа для масла моргнула красным рубиновым глазком.

— Всегда при мне, милорд, — задумчиво ответил Моро, покачал подвеску на цепочке и убрал на прежнее место. — Почему вы спросили?

— Если ты вернешься в лампу, — осторожно сказала Эрика, — то сможешь посмотреть в прошлое?

Джиннусы в сказках видели время как кусок длинной ткани, выложенный на стол. Захочешь — сумеешь заглянуть в будущее, захочешь — увидишь прошлое, ведь все они у тебя в руках. Улыбка прорезала лицо Моро так, как трещина прорезает древесную кору. Он осторожно взял руки Эрики в свои, слегка сжал и с той мягкостью, с которой говорят с детьми и стариками, произнес:

— Милорд, я уже говорил, что сделаю все, о чем вы попросите. Если вы скажете убить кого-нибудь, я убью. Если вы велите спасти — я спасу. Украсть, разорвать на части, начать войну — вам стоит только попросить. Я люблю вас всем сердцем и всегда буду вам верен. Но в лампу я вернусь только тогда, когда вам будет угрожать опасность. Больше — никогда, ни при каких обстоятельствах.

Эрика мягко сжала его пальцы и спросила, глядя в глаза:

— А если я напишу для тебя оперу, Жан-Клод?

Моро отвел взгляд — было видно, что он смущен.

— Настоящую оперу, — продолжала Эрика, поглаживая костяшки его пальцев. — На восточный сюжет о слепой дочери эмира. Пять солистов, для каждого минимум один выходной номер. Несколько ансамблей. Вторые роли. Хор. Страсть. Самоотверженность. Сила любви.

— Напишете, — сказал Моро с полувопросительной интонацией, словно он хотел поверить в слова Эрики, но что-то ему мешало.

— Напишу, — твердо ответила Эрика. — Не то, что люди, тут земля и небо заплачет.

Моро прикрыл глаза. Усмехнулся.

— Как там сказано в Третьем послании пророка? Не искушай силу, которую не сможешь удержать, — ответил он. — Я вернусь в лампу, только если вы будете в беде, милорд. Я так сказал, слово мое крепко.

Эрика вздохнула. Она уже давно успела понять, что упрямство Моро может соперничать только с ослиным. Но попробовать все-таки стоило.

— Но вы все-таки напишите эту оперу, милорд, — улыбнулся Моро, глядя на нее с искренним теплом и любовью. — Мне будет приятно, что вы цените мою доброту.

Эрика покачала головой. Нет, на него невозможно было сердиться.

— Обещаю сесть за нее ближе к весне, — ответила она. — А сейчас давай вернемся домой, если ты уже все допил.

Моро заглянул в бутылку и, осушив ее по-простому, из горла, сунул в рот последнюю дольку лимона. Эрике казалось, что под белым хлопком его рубашки язвительно вспыхивает рубин лампы, словно подмигивает ей.

Когда тьма ударила в голову, то Эрика поняла, что они смылись, не заплатив за текилу.