Глава 3. Случай на Малой Лесной

Август встретил Моро следующим вечером, в «Зеленом огоньке» и не сразу узнал его — просто какой-то джентльмен весьма неучтиво толкнул его в коридоре, у дверей в гостиную, а когда они оказались лицом к лицу, то Август увидел, что это не джентльмен, а слуга.

«Должно быть, провожал хозяина к шлюхам», — подумал Август, и на мгновение ему сделалось не по себе. Те, кого их гений забрасывает к звездам, не должны касаться земной грязи. Это удел таких, как Август.

— А, доктор Вернон! — Моро говорил по-свойски и держался вызывающе и нагло. Сегодня он удосужился вымыть и расчесать свои кудрявые патлы, но это не помогло: Моро по-прежнему имел самый что ни на есть разбойничий облик. — Так и думал, что вас здесь увижу. Извините, зацепил.

— Смотри, куда идешь, это полезно, — осадил его Август. Они вошли в гостиную, и Август недовольно подумал, что посетители разобрали всех шлюх, и какое-то время ему придется провести в ожидании в компании этого хамоватого молодчика. — Твой хозяин здесь, что ли?

Того, что случилось потом, он не ожидал: Моро крепким отработанным движением взял Августа за воротник и с неприятной вкрадчивостью произнес:

— Еще одно такое слово про моего хозяина, доктор, и я вам кишки на уши намотаю. Вы и так успели доставить ему немало хлопот, так что отнеситесь с уважением.

Август выразительно закатил глаза к потолку. Должно быть, Моро не ожидал, что ему в живот упрется язычок маленького скальпеля, с которым Август не расставался.

— Я могу приступить к вскрытию прямо сейчас, — процедил он. — Руки убери.

Моро ухмыльнулся и, разжав кулак, легонько толкнул Августа в сторону кресел.

— Мой хозяин не какая-то дрянь, доктор Вернон, и он вам не ровня, — сказал Моро и плюхнулся на диван. Август поправил воротник и мрачно подумал, что слуга прав: анатом из захолустья действительно не ровня великому композитору.

— Вы так бросаетесь на всех знакомых вашего хозяина? — язвительно осведомился он. — Повезло же благородному господину с цепным псом. Кусаетесь и лаете вы просто на диво.

Август хотел поддеть Моро побольнее, но тот и бровью не повел.

— Господин Штольц добрый хозяин, — кивнул Моро. — И я не потерплю, чтобы кто-то причинял ему неудобства или расстраивал. Не обольщайтесь, доктор Вернон, вы не великий барин, а ссыльная дрянь, и если будет нужно, то я поговорю с вами по-свойски. Вам не понравится.

Август вздохнул и устало произнес:

— Ну раз так, то…

Он говорил две минуты, если верить золотистым часам на стене. В его монологе была часть морского загиба, который Август выучил в Левенфоссе еще до мятежа, а также многозначительная рекомендация быть вежливым с уважаемыми людьми на новом месте, если ты всего лишь слуга у великого человека, но не сам великий человек. Когда он умолк, то лицо Моро обрело выражение крайнего почтения: грубиян действительно был впечатлен.

— Прямо записать за вами захотелось, — покачал головой Моро. — До работы у господина Штольца я был мастером уличного ремесла, так сейчас просто юностью повеяло.

Бандит, значит. Выбивал деньги из мелких лавочников. Выгнали из академиума — нашел новое занятие. Ну конечно. «Кем тебе еще быть с такой рожей?» — подумал Август, и в это время в гостиной появилась госпожа Аверн в сопровождении слуги и подноса с шипучим и фруктами.

— Бог мой, бог мой! — пропела она. — Что за громы, что за молнии? Доктор Вернон, вы невероятно красноречивы, вот вино, чтоб пожар вашего красноречия не спалил всех нас! Буквально пару минут, господа, всего пару минут, скоро девочки освободятся!

— Кого порекомендуете? — поинтересовался Моро с видом ценителя и знатока. Август мысленно хмыкнул: да у тебя деньги-то есть? «Зеленый огонек» недешевое заведение. Госпожа Аверн скользнула по Моро быстрым оценивающим взглядом и ответила:

— Полагаю, друг мой, вам понравится Эжени Колокольчик. Свежая, умелая, очень красивая.

Август хмыкнул снова. В Эжени Колокольчик не было ни красоты, ни умений — ее второй кличкой было Поленце, но Моро об этом, конечно, не знал. И тут Моро поразил его снова: он вынул из внутреннего кармана плотно набитый бумажник, отсчитал на столик аккуратную стопку новеньких хрустящих купюр и признался:

— Не люблю я колокольчики. Может, есть вариант поинтереснее?

Госпожа Аверн молниеносным движением убрала купюры и ответила:

— Присцилла, разумеется. Наша лучшая девушка.

Август едва не выругался с досады: сегодня он имел виды именно на Присциллу, и то, что его настолько легко и непринужденно обошел какой-то непромытый Моро, зацепило его до глубины души.

— Это, случайно, не кошелек господина Штольца? — поинтересовался Август, когда хозяйка «Зеленого огонька» вышла из гостиной и постучала каблучками в сторону сейфа. — Откуда у слуги деньги на дорогих шлюх?

Моро посмотрел на него и ухмыльнулся правым краем рта. Август вдруг подумал, что от него очень странно пахнет — какими-то свежими травами, словно Моро провел несколько часов, валяясь на зеленом лугу.

— Говорю же: господин Штольц добрый хозяин, — ответил он. — И платит щедро. Впрочем, если не верите, вызывайте полицию. Я покажу дыру в сюртуке и скажу, что вы меня хотели зарезать. А в кармане у вас скальпель, с вашими инициалами, между прочим.

У Августа вдруг закружилась голова, словно он встал слишком близко к краю пропасти и беспечно заглянул вниз. Он почти увидел, как там, внизу, среди зелени вьется белый шнурок реки — прохладной, зовущей, не имеющей никакого отношения к этому миру. «Отдохните, доктор, и больше мне не надоедайте», — вроде бы сказал голос Моро и растаял, а зелень чужих гор скользнула в сторону, и Август увидел небо: страшное, багровое, дымящееся.

— Август, дорогой мой, ты спишь? — его шею обвили теплые руки, и, открыв глаза, Август увидел Мартину. Всю ее одежду составляла цепочка на талии — госпожа Аверн всегда показывала товар лицом.

Мартина. Шлюха из «Зеленого огонька». Сколько он проспал? Август сел ровнее и услышал, что откуда-то издалека доносится музыка, смех и хлопанье пробок. Вечер в разгаре — вот только он никак не поймет, что с ним случилось.

— Сколько я спал? — спросил он. Мартина погладила его по щеке и ответила:

— Не знаю! Я только вошла, тут никого не было, — она тряхнула головой, и кудри цвета спелого меда рассыпались по спине и плечам. — Пойдем?

«Пойдем, — подумал Август, поднимаясь. — Зачем еще я сюда притащился?»

Стены мягко плыли мимо него. Стены казались мягкими, текучими, сотканными из тумана. Август шел за Мартиной, которая вела его за руку, многообещающе улыбалась и щебетала что-то мелодичное и совершенно неразборчивое. «Я ведь не пил, — подумал Август. — Я ведь ни капли не выпил…»

Он чувствовал себя так, словно несколько дней не отрывался от стакана. Ступеньки выскальзывали из-под ног, ковер, который устилал пол в комнате Мартины, напоминал болото — ноги вязли в нем, и каждый шаг давался с трудом. Потом Август рухнул на кровать, словно в белое пенное море, и ему вроде бы стало легче. Тошнота отступила, стены перестали крутиться, и Мартина рассмеялась и принялась расстегивать его рубашку.

— Бедный Август, ты устал, — прощебетала она, и теплые пальцы скользнули по его груди и двинулись вниз, к ремню. — Отдыхай, я все сделаю.

И Август рухнул вниз — ниже и ниже, на дно моря, к темным камням и безглазым рыбам. Из тьмы скалилась гниющая харя полковника Геварры — несостоявшийся муж Эрики Штольц тянул руки и что-то бормотал. Август шарахнулся от него и вдруг услышал музыку.

Тихая, мягкая, едва уловимая, она тянулась откуда-то сверху — Август вцепился в нее, словно в спасительную нить, и его медленно, но верно стало поднимать из глубин. Кажется, он разбирал слова — далекие, слабые, бессмысленные: грезы о весне, память в тишине, просто попытайся жить…

Пах взорвало болезненной судорогой удовольствия, и Август обмяк на кровати. Туман ушел, музыка исчезла, мир сделался прозрачным и ясным, как в детстве. Некоторое время Август лежал с закрытыми глазами, пытаясь уловить тот далекий отблеск музыки, которая дотронулась до него и растаяла. Возможно, именно так ее чувствует Штольц, неожиданно подумал Август — как спасение из тьмы.

— О Боже..! — донеслось из соседней комнаты, и Август узнал голос Присциллы. — Боже мой… Жан-Клод..!

Все проститутки кричат, нахваливая способности клиентов. Все шлюхи стонут якобы от наслаждения — и эта фальшь и неискренность входит в цену. Но сейчас в голосе Присциллы не было ни капли притворства — лишь праздник женского тела, которое тонет в невероятном наслаждении. Там, за стеной не было ни продажной девки, ни ее клиента — просто мужчина и женщина, которые любили друг друга и были счастливы своей любовью.

Август вдруг подумал, что завидует. Просто завидует.

Он встретил Моро еще раз, когда шел домой. Слуга Эрика Штольца брел по улице в распахнутом пальто, иногда зачерпывал пригоршню снега с оград у домов и, слепив снежок, швырял его на дорогу. Сейчас он был похож не на бандита, а на студента. Август обогнал его, и почти сразу же снежок, пущенный меткой рукой, сбил с него шляпу.

— Ладно, доктор, не сердитесь! — Моро одарил Августа довольной улыбкой и зачерпнул еще снега. Август поднял шляпу, отряхнул и ответил:

— Имеешь отношение к артефактам? К магии?

Моро швырнул снежок куда-то в белый свет и пошел рядом с Августом, не спрашивая, нужна ли ему компания.

— В каком-то смысле имею. Но с дамами — нет, там все естественно и дано мне от природы.

Август снова вспомнил стоны Присциллы и сказал:

— А кошелек-то все-таки не твой, а господина Штольца. Верно?

Моро усмехнулся.

— Завидуете, что мой хозяин платит мне больше, чем ваш платит вам?

— У меня нет и не будет хозяев, — парировал Август, не имея ни малейшего желания обсуждать свое жалование. — Впрочем, тебе не понять, что это дает.

Он хотел было добавить что-нибудь еще, не менее колкое, но в это время земля дрогнула и неторопливо поползла куда-то в сторону. Моро схватил Августа за рукав, и, сумев удержаться на ногах, они завороженно увидели, как над Эверфортом со стороны набережной разливается золотистое свечение. Воздух наполнился низким свистящим гулом, от земли до неба поднялся тонкий, ослепительно сверкающий столб, похожий на стебель цветка, и ударил в низкие облака.

Город залило светом — таким, словно сейчас был не зимний вечер, а летний полдень. Моро смотрел, как столб огня бьет и бьет в облака, а потом еле слышно произнес:

— Это ведь Малая Лесная…

— Да, — откликнулся Август и вдруг подумал: какая Малая Лесная, если там так горит, то от нее и пепла не останется.

В следующую минуту Моро уже бежал по улице в сторону зарева — бежал так, словно еще мог что-то исправить.

Август бросился за ним следом.

* * *

Но, выбежав следом за Моро к холму, который вел на Малую Лесную, Август невольно вздохнул с облегчением. Насколько он понял, они попали в тот самый огненный столб, который по-прежнему бил в небо — кругом дымилось золотое свечение, но оно не обжигало, наоборот, прикосновение этого золота к лицу было прохладным, и Август снова услышал музыку. Далекая, едва слышная — ему показалось, что она неслась откуда-то из-за облаков.

Народ вывалил на улицу: кто в исподнем, кто с каким-то скарбом в руках. Женщины рыдали — Август подумал, что этот плач так, на всякий случай. Мужчины всерьез обсуждали конец времен. Среди толпы мелькнуло знакомое лицо — Штольц стоял возле кондитерской, смотрел в небо, и в его глазах отражался огонь. Две девицы, испуганно прильнувшие к нему, выглядели растерянными. То ли они хотели бояться неминуемого конца света и всадников на лошадиных скелетах, которые сейчас выпрыгнут из огненного столба, то ли не верили своему счастью — великий композитор в эту минуту обнимал их почти на грани приличий.

Но Штольцу не было дела ни до девиц, ни до огня. Август готов был поклясться, что он тоже слышит небесную музыку, только в его ушах она звучит гораздо громче. Моро уже по привычке толкнул офицера Мавгалли, который с раскрытым от удивления ртом приключился у него на пути, и бросился к своему барину так, как собака не бросится к любимому хозяину.

— Милорд! Вы живы!

Штольц посмотрел на верного слугу так, словно только сейчас обнаружил, что стоит на улице, кругом перепуганный народ, а Малая Лесная находится в самом центре пламенного столба.

— Да, все в порядке, — ответил он и посмотрел на Августа. — Как считаете, доктор Вернон, что это за пылающее явление?

Август только руками развел.

— Понятия не имею! — он замялся, словно собирался признаться в чем-то постыдном, а потом все-таки сказал: — Но, когда это началось, я стал слышать музыку.

Одна из девиц испуганно посмотрела на него, зато вторая, в очках и с косой, как у курсистки, промолвила:

— Я тоже ее слышу. Она очень тихая, но да, она есть.

— Музыка, господа? — подошедший Мавгалли нахмурился и дотронулся до виска, словно звук причинял ему боль. — Признаться, я тоже слышу музыку. Я думал, что это от винца, мы с Фирменом давеча хорошо посидели, а оно вон как…

— Послушайте! — произнес Штольц так, что все обернулись на него. — Господа, кто слышит музыку? Подойдите ко мне, пожалуйста!

От соседнего дома отошла миловидная блондинка в клетчатом платье служанки и полушубке, наброшенном на плечи. Подбежали двое малышей в одинаковых тулупчиках. Приблизился важный господин — заместитель управляющего банка. Август вдруг заметил, что Моро, стоявший за спиной Штольца, вдруг сделал совершенно невероятную для слуги вещь: осторожно провел пальцами по рукаву его пальто и быстрым движением сжал руку Штольца в своей.

Он словно хотел удостовериться, что все в порядке, и Штольц не пострадал. Август почувствовал, как по спине прошла прохладная волна. Моро поймал его взгляд, криво ухмыльнулся и сделал шаг в сторону.

— Эта музыка, которую вы все слышите, — произнес Штольц, — такая?

И он негромко напел мягкий простенький мотив — все, кто сейчас стоял рядом со Штольцем, подхватили этот напев. Музыка действительно была простой, и в этой простоте было что-то настолько свежее и чистое, что Мавгалли вдруг провел ладонью по лицу и отвернулся.

— Что с вами? — спросил Август. Мавгалли обернулся и ответил:

— Знаете, вдруг вспомнил детство. Как летом у бабки в поселке забирался на дерево и вишню ел. Жара страшенная, аж звенит, тишина. Все спят, работать нельзя, а я на вишне сижу. И видно оттуда далеко-далеко…

Он выглядел так, словно музыка вынула из глубин его грубоватой души то, что Мавгалли считал наивным и глупым и никому никогда не рассказал бы. Август вдруг почувствовал, что сейчас полицейский всем сердцем хочет вернуться туда, в тот полдень, звенящий от зноя, к сладкому вишневому соку на губах, к детству.

Ему стало одновременно очень больно и очень хорошо.

— А мне мама вспомнилась, — вдруг сказал банкир, и это «мама» прозвучало так, что у Августа что-то дернуло в груди. Его круглое раскрасневшееся лицо вдруг сделалось одновременно несчастным и светлым, радостным. — У меня выпал первый зуб, а она сказала, что его нужно положить под подушку для феи. Я положил, а наутро там была монетка и пряник. Уж не знаю, господа, где она взяла денег, мы жили очень бедно…

Он не договорил — отвернулся, вынул из кармана носовой платок и прижал к лицу.

— Ялмалка! — хором прокричали близнецы. — Мы летом ездили на ялмалку! Папа нас катал на калусели!

«Значит, музыка заставляет нас вспоминать самые лучшие и светлые моменты жизни», — подумал Август и в очередной раз отметил, что у него все не так, как у людей. Если музыка начала звучать еще в тот момент, когда он был в борделе, то за это время у него не пробудилось ни одного хорошего воспоминания. Девица в очках, которая по-прежнему льнула к Штольцу, вдруг разрыдалась и уткнулась лицом ему в плечо.

— Ах, нет! — разобрал Август сквозь рыдания. — Нет-нет, не спрашивайте меня ни о чем!

— Странно, — нахмурился Штольц и, посмотрев на Августа, объяснил: — Я изучал природу магии в монастыре, но ни о чем похожем даже не слышал. Явление, которое воскрешает лучшие воспоминания… Удивительно.

Он хотел было сказать еще что-то, но в этот момент над кондитерской открылось окно, и взлохмаченный паренек в белом фартуке высунулся на улицу и прокричал:

— Господин Готье! Господин Готье! Скорее сюда, артефакт не пашет!

— Ах ты ж, Господи! — кондитер, который до этого встревоженно обсуждал с соседями огненный столб, хлопнул себя по выдающемуся пузу и бросился в кондитерскую. Штольц посмотрел ему вслед, вынул из кармана серебряную пластинку, исписанную рунами, и, взвесив ее на ладони, произнес:

— Совершенно верно. Не работает.

Тут Моро удивил Августа уже невесть какой по счету раз за этот вечер — подхватив Штольца под руку, он почти волоком потащил его в сторону дома, и через несколько секунд они скрылись за дверями. Август оторопело посмотрел им вслед.

Послышался хлопок, и огненный столб исчез. На город рухнул поздний вечер, и какое-то время Август растерянно моргал, как сова, которую разбудили средь бела дня. Горожане оторопело смотрели друг на друга, и только близнецы, говорившие про ярмарку и карусель, с веселым гиканьем бросились в сторону сада — играть в снежки. Няня подхватила юбки и побежала за ними: вынимать из сугробов и волочь домой.

— Получается, теперь артефакты не работают? — озадаченно спросил банкир. Его лицо заострилось, утратило слезливую мягкость — момент душевного тепла и нежности ушел вместе с огненным дымом на Малой Лесной. — Это явление их, как бы это точнее выразиться, отключило?

— Это везде так? — нахмурился Мавгалли. — По всему миру или только у нас?

Август не ответил — он смотрел туда, где на темной громаде дома Штольца вспыхнул свет в трех окнах. Что случилось, почему этот Моро практически утащил Штольца с улицы? Августу было не по себе. Он чувствовал, что стоит на краю какой-то опасной тайны и заглядывает в нее, словно в пропасть.

Вечер продолжился у бургомистра, который собрал экстренное заседание в ратуше. Заседавших было немного — сам Говард в простом домашнем сюртуке, отделение полиции в полном составе, трое городских врачей, которые смотрели в сторону Августа с нескрываемым презрением, и банкир Шант в качестве уважаемого свидетеля. Говард угрюмо ходил взад-вперед по кабинету, слушал, и вертикальная морщина, прочертившая его лоб, становилась все глубже и глубже. Августу даже стало жаль его. Говард относился к городу и горожанам как к собственным детям, и сейчас выглядел, как отец, у которого любимый ребенок подхватил неведомую хворь.

— Ну артефакты-то заработали, — сказал он после рассказа Мавгалли о том, что случилось на Малой Лесной. — Что это было, как полагаете?

Должно быть, сейчас он очень жалел о том, что позволил-таки закрыть отделение инквизиции. Рассуждать об артефактах с местной полицией было почти то же самое, что беседовать со свиньей о балете.

— Неизученное природное явление, — буркнул Август. — Хорошо, хоть сейчас все вроде бы в порядке.

Уважаемые доктора одарили его выразительными взглядами и дружно отвернулись. Они не считали ссыльного бунтаря своей ровней и не скрывали этого. Портреты прежних хозяев города смотрели на Августа со стен с той угрюмостью, которая свойственна лишь классической живописи. «Все против меня», — подумал Август и мысленно скорчил рожу одному из портретов, тому, чей парик украшало немыслимое количество завитушек.

Говард вздохнул и устало провел ладонью по лбу.

— Неделька та еще выдалась, — сказал он. — То убийство, то теперь еще и явление. Ладно, сделаем так. На неделю объявляю полный карантин. Из города никому не выезжать, а въезжать к нам и так слава богу не торопятся. Господа медикусы, на вас контроль за здоровьем горожан. Отслеживайте все жалобы, даже мельчайшие. Господа полицейские, доктор Вернон — смотрите за поведением артефактов, если уж ездили на курсы. А в остальном живем спокойно, будто ничего не случилось. Бог даст, и обойдется.

Август кивнул. Говард обладал неуемным даром находить работу для всех, впрочем, сейчас это его только радовало. Меньше всего Августу хотелось вспоминать таинственный тихий напев, зовущий его из огня.

Их всех выбрали, как только они услышали музыку. Но кто выбирал и для чего?

Когда они вышли из ратуши, была уже глубокая ночь, но город не спал. Люди сидели за столами кабаков и кондитерских, обсуждали огненное явление и все-таки потихоньку склонялись к тому, что наступает конец дней человеческих. По пути домой Август сделал огромный крюк и пришел к дому Штольца на Малой Лесной. Здесь все было, как обычно. Снег не чернел под копытами демонов, злые духи не прятались за фонарными столбами, чтобы загубить прохожих. Обычная ночная улица провинциального города.

Три окна горели золотым огнем. Август постоял возле дверей, хотел было постучать, но потом передумал и побрел домой. Возможно, Штольц живет на артефактах — их широко используют в медицине, а Штольц достаточно богат, чтоб позволить себе серебряную пластинку в кармане.

Да, возможно, дело было в этом. Обернувшись, Август увидел, как окна в доме Штольца погасли. Неожиданно для самого себя он отступил в сторону и вскоре увидел, как открылась дверь, и из дома выскользнула тень — густая, черная, похожая на сгусток дыма.

Моро куда-то побежал на сон грядущий?

Август хотел было пойти за ним, но то чувство, которое заставило его отойти в сторону, схватило за шиворот и приказало: оставайся на месте. Не шевелись и надейся, что тебя не заметят.

Моро — это был действительно он — обогнул заснеженный сад и быстрым шагом двинулся вниз по улице.

Когда он скрылся за домами, то Август невольно вздохнул с облегчением.

* * *

Когда Август проснулся в половине восьмого и пошел в ближайшую кофейню за привычным завтраком из бекона и семи яиц, то обнаружил, что заведение переполнено. Обычно горожане предпочитали завтракать дома, в кругу семьи, но сейчас чуть ли не все жители улицы сидели за столиками и толпились возле стойки, обсуждая свежие газеты.

— Вот! — воскликнул Фирмен, сдвинув форменную фуражку на затылок, и хлопнул на стол газету. — «Хаомийское время» тоже об этом пишет!

— Ну дела… — один из местных пекарей, папаша Угрюм, сокрушенно покачал головой. Его дочь Эмма, худенькая, слабая, похожая на тоненькое деревце, быстро схватила газету Фирмена и красивым, хорошо поставленным голосом прочла:

— Министерство артефакторики подтверждает, что вчера в девять пятнадцать все без исключения хаомийские артефакты пришли в негодность. Это было вызвано неизвестным природным явлением, которое прокатилось по всему миру. Наши корреспонденты передают, что столбы некой неопределяемой энергии поднялись от земли в девятнадцати городах Хаомы…

— Вот и «Хаомийское зеркало» о том же говорит! — подал голос тощий узкоглазый эмигрант с Южного Восхода: Август никак не мог запомнить его имя. Не то Санг Юп, не то Юн Санг. — Прямо пишут: грядет конец времен, магические поля пришли в движение. Когда они двигались в прошлый раз, то наши острова смыло цунами.

Август ухмыльнулся. «Хаомийское зеркало» всегда славилось истерическим тоном своих статей. Эмигранту не поверили: он был известный врунишка и рассказывал, как однажды приручил восьмихвостую лису.

— И «Вестник» пишет, слушайте! — юный студент-богослов в тяжелом черном одеянии поудобнее сел на скамье и с важным видом прочел: — Известия об энергетических столбах доходят к нам из Лекии, островов Меонийского союза, даже с Черного Юга, чьи вожди и жрецы принесли ночью массовые жертвы своим нечестивым богам в попытке избежать неминуемой и грозной участи. Эксперты министерства артефакторики уверяют, что после сбоя все артефакты работают в своем привычном режиме, и многочисленные приборы министерства не зафиксировали каких-либо колебаний магических полей. Слышал, Санг Юп? Все врет твое «Зеркало», сиди спокойно.

По заведению прокатилась волна разговоров. Август наконец-то прошел к стойке и сделал заказ. Хозяин кофейни заполошенно махнул рукой.

— Хорошо, доктор Вернон, только придется подождать. Я и так с ног сбился, — и он отвернулся и зычно заорал в окошко на кухне: — Ханна! Яичницу доктору, живо!

Наконец-то получив свою тарелку с завтраком, Август устроился в уголке и принялся за еду. Компанию ему составлял господин Густав, самый старый житель города, который к своим девяноста годам сохранил телесную силу, здравый и цепкий разум и энергию, какой позавидовала бы молодежь. Господин Густав до сих пор работал в библиотеке Эверфорта в отделе антикварной литературы, и Август невольно полюбопытствовал:

— Не приходилось ли вам читать что-нибудь об этом явлении?

Господин Густав отломил вилкой кусочек творожной запеканки — ее здесь готовили специально для него, по особому рецепту и из уважения к старости совершенно бесплатно — и ответил:

— Откровенно говоря, дорогой мой, вчера этот столб навел меня на некоторые размышления.

Август сел поудобнее. Как правило, размышления господина Густава были интересными и незаурядными.

— Полагаете, что министерство артефакторики кормит нас сказками? И это явление не такое уж неизученное, как они хотят показать?

Библиотекарь неопределенно пожал плечами.

— Как вы относитесь к священному Писанию? — поинтересовался он. — Гностики считают, что каждая буква в нем имеет божественную природу. Современные передовые богословы постепенно склоняются к тому, что Писание лишь древнее поэтическое творение, вдохновенный рассказ об основах мира, который написали те, кто был свидетелем работы Создателя нашего. А вы что думаете?

Август пожал плечами. Меньше всего ему хотелось вдаваться в богословские рассуждения.

— Признаться, я не думаю об этом, — сказал он. — Работа сделала меня циником, и я иногда полагаю, что там, выше нас, ничего нет. Ничего и никого.

«Кроме того, что вдохновляет Штольца, — вдруг подумал Август. — Кроме того, кто играет музыку, что звучит у него в ушах».

— Логично, — кивнул господин Густав. Папаша Угрюм о чем-то заспорил с Фирменом, и дело начинало разворачиваться в сторону драки. «Не повезет Фирмену», — ухмыльнулся Август про себя. Кулачищи пекаря были самыми большими в Эверфорте — возможно, поэтому никто не отваживался ухаживать за Эммой, боялись, что эти кулаки пробегутся у них по бокам.

— Так вот, в одной из апокрифических версий Писания я однажды наткнулся на строчку, которой не понял до конца, — продолжал господин Густав. — У меня создалось впечатление, что ее автор боялся не то что писать, но даже думать об этом.

Ханна всегда сдабривала яичницу ароматными сухими травами, но еда вдруг потеряла вкус. Августу сделалось не по себе.

— «Тысячи огненных пальцев Господа впиваются в землю, и земля поет», — негромко процитировал господин Густав. — Я слышал, вчера некоторые смогли уловить какую-то музыку?

— Да, — кивнул Август. — Я ее слышал. Простой, но приятный мотивчик, который поднимает со дна души хорошие воспоминания.

— Вот как! — воскликнул господин Густав и поманил официантку: та быстро принесла чайник обжигающего чая и вопросительно посмотрела на Августа. Тот отрицательно мотнул головой. — И что же вы вспомнили, мой юный друг?

Август усмехнулся и развел руками. На какое-то мгновение ему остро захотелось поменяться местами с Мавгалли и отправиться в знойный летний полдень, к вишням и запахам сада. Где, интересно, сейчас Мавгалли, они с Фирменом постоянно ходят вместе. Наверняка, пьет.

— Ничего. Похоже, у меня нет хороших воспоминаний.

Несколько минут они ели молча. Когда тарелка господина Густава опустела, то он придвинул к себе чашку чая и продолжал:

— Когда я увидел этот столб из окна, то сразу же вспомнил строчку из апокрифа. Огненные пальцы многопалых рук поднялись по всему миру, и никто не знает, что это нам сулит. Наш бургомистр поступил разумно, посадив всех под карантин.

— Думаете, это болезнь? — предположил Август. — Чума? Или еще какая-нибудь магическая дрянь?

Господин Густав рассмеялся — его смех был похож на шелест льдинок. Август вспомнил, что старик называл свою жизнь «последними сезонами», и невольно задумался о том, что бывает, когда понимаешь: смерть может зайти к тебе сегодня утром. Она незримо соседствует с тобой, и ты чувствуешь ее дыхание — тихий прохладный ветер в ноябрьском саду, пахнущий ягодами боярышника и дождем.

— Вряд ли это болезнь, — ответил господин Густав. — Святой Вехель, который написал тот апокриф, говорил в том отрывке о великой силе Господа, способной творить и уничтожать. Уж не знаю почему, но эта сила внушала ему беспредельный ужас. Он хороший писатель, святой Вехель, но иногда очень темен. Он сгущает тень там, где должен лечь яркий свет.

— Что же хотел сотворить Господь в Эверфорте? — улыбнулся Август. — Или что он хотел уничтожить?

Господин Густав пожал плечами.

— Пока мы живы, нам не понять его замысла. Мы узнаем его только тогда, когда встанем лицом к лицу, — он вдруг посмотрел в окно и указал длинным сухим пальцем куда-то на улицу. — Возможно, только это прекрасное дитя может его услышать, да и то не полностью.

Август взглянул в окно и увидел Штольца — опираясь на трость, он шел рядом с Бертом Авьяной и о чем-то негромко говорил. Мальчишка-расклейщик шагал за ними и с крайне важным видом лепил на столбы афиши. «Бесплатный концерт, — прочел Август. — Зимняя рапсодия». Господин Густав прищурился на афишу, и Август в очередной раз позавидовал тому, что в девяносто лет можно обходиться без очков.

— Похвально, очень похвально, — одобрил библиотекарь. — Такой концерт поможет всем нам воспрянуть духом. Знаете, мне нравится этот молодой человек. Есть в нем что-то очень хорошее.

Зачем Штольцу трость? Болен? На него как-то повлиял вчерашний сбой артефактов? Вопросов было больше, чем ответов, и Август постепенно начинал злиться.

— А святой Вехель не писал о том, что пальцы Господа выключают артефакты? — поинтересовался он. Вспомнилась серебряная пластинка на ладони Штольца, вспомнилось побледневшее лицо Моро, и Августу снова сделалось не по себе. Пропасть лежала под ним, он стоял на самом краю, и мелкие камешки высыпались из-под носков его ботинок.

— Нет, он ничего об этом не писал, — улыбнулся господин Густав. — Но остальные святые говорили, что артефакты — это плоды Господнего труда и его дар для людей. И если верить этому, то вчера огненные пальцы Божии хотели забрать этот дар.

— Но потом он почему-то передумал, — промолвил Август. Штольц и Авьяна прошли дальше по улице, и редактор о чем-то очень эмоционально рассказывал, а Штольц кивал, изредка вставляя слово. Он был бледен и, по примеру своего слуги, сегодня забыл расчесать волосы.

От столба с афишами скользнула тень — Моро неторопливо побрел за своим господином. Он грыз яблоко и выглядел так, словно боялся спугнуть что-то очень важное. Август вдруг подумал, что Моро может почувствовать его взгляд и обернуться, но он не обернулся.

— Да, на наше счастье он передумал, — согласился господин Густав. — И я, старый грешник, сегодня пойду в храм, поблагодарю его за это. Составите мне компанию, Август?

* * *

Зал был забит народом так, что было тяжело дышать — библиотекари были вынуждены открыть окна. Те из зрителей, кто поумнее, догадались принести свои стулья — остальные стояли вдоль стен и в проходах. Август, который успел занять то же самое место, на котором сидел во время первого концерта Штольца в Эверфорте, посмотрел по сторонам и подумал, что музыка гения стерла все различия между людьми. Вот юная шлюшка из «Зеленого огонька» стоит рядом с чопорной дамой, которой не хватило сидячего места, вот извозчик теснится рядом с банковским клерком, вот студенты из богословского колледжа сидят бок о бок с журналистами местной газеты, известными своим вольнодумством. Всё — сословия, происхождение, работа — сейчас было неважным. Штольц пришел и соединил всех.

Первый ряд снова занял бургомистр с семейством. Перед ними, прямо на полу, уселся Моро — сейчас он смотрел на рояль так, словно готовился увидеть чудо. Дочки бургомистра бросали в его сторону недовольные взгляды, но ничего не говорили — в этот момент их больше занимал не наглый слуга, рассевшийся перед хозяевами города, а Элизе, та девушка с косой, которая вчера испуганно льнула к Штольцу. Сейчас Элизе стояла у стены с букетом недорогих мелких ромашек в руках, и Август слышал, как юные медведицы мрачно перешептываются, полагая, что Элизе задумала броситься в атаку на сердце гения:

— Нет, ну ты только посмотри! Решила, что ей здесь что-то светит! Нахалка какая!

— Селедка тощая.

— Курица.

— Ну-ка хватит, — негромко рыкнул в их сторону Говард, и девицы тотчас же поджали губки. Бургомистр обернулся к Августу и сказал: — Видно крепко я где-то нагрешил, что так наказал меня Господь, послал трех дочек. Никаких сил уже нет, куда бы деться от них.

Прозвенел колокольчик, и к роялю вышел Штольц. Август невольно отметил, что он выглядит больным — бледное лицо, яркий, почти чахоточный румянец, небрежно расчесанные волосы — и почувствовал укол тревоги. Но глаза Штольца горели ярко и весело, а улыбка была светлой и живой; дождавшись, когда стихнут аплодисменты, он улыбнулся еще шире и сказал:

— Дорогие друзья, я очень рад, что вы сегодня здесь. Сейчас у всех нас трудные дни, а будущее туманно… но я надеюсь, что моя музыка сможет внушить вам веру в лучшее и подбодрить.

Зал снова разразился аплодисментами. Концерт гения, да еще и бесплатно — лучшего и быть не может. Наверняка Авьяна напишет об этом, а статью потом перепечатают все хаомийские газеты.

Музыка была странной — густые тягучие звуки медленно сочились из-под пальцев Штольца, как смола сочится из пореза коры. Август откинулся на спинку стула и вдруг понял, что нет ни зала, ни зимы, ни Эверфорта. Музыка взяла его за руку и вывела на палубу «Непреклонного» — и Август стоял и смотрел, как в веселой синеве левенфосского неба веет бело-голубой хаомийский флаг с красной лентой восстания. Он услышал скрип корабельных снастей, почувствовал запах морского ветра, водорослей, рыбы, ощутил прикосновение солнца к лицу. Все еще было впереди — и расстрел мятежных кораблей, и суд, и строй, через который проволокли Августа — но в эту минуту, стоя на палубе «Непреклонного», он был счастлив по-настоящему, счастлив так, как никогда прежде и после.

Музыка была именно той, которая вчера звучала из огненного столба. Штольц обработал ее, подчинил и выплеснул на слушателей. Что видел он сам — родительский дом, счастливую жизнь до отправки в монастырь или принцессу Кэтрин, которая вряд ли разлюбила его. Что он видел?

Люди плакали и не скрывали своих слез. Август и подумать не мог, что Говард способен плакать — но бургомистр отирал глаза и смотрел на жену с таким теплом и любовью, что Августу сделалось больно. Что вспоминал Говард? Свадьбу, рождение первенца, какой-то незначительный на первый взгляд эпизод, который сейчас поразил его своей глубиной? Элизе уткнулась лицом в свои ромашки, и ее плечи мелко дрожали. Август обернулся и увидел, что на галерке плачет папаша Угрюм — и это было тем, что окончательно вышибает дух.

Последний аккорд — и зал накрыло тишиной. Штольц медленно убрал руки с клавиш и так же медленно поднялся, сделал шаг от рояля и поклонился. И вот тогда-то зал ожил, и на мгновение Август опешил от криков, аплодисментов, потока цветов. Все закружилось, все двинулось к Штольцу, все ликовало, пело, жило. Он был прав, говоря о том, что музыка сможет ободрить горожан — сейчас все, кого видел Август, были полны сил и радости.

Теперь им больше не было страшно.

— Не плачь, папа, — услышал Август голос Эммы: она гладила отца по плечу и была взволнована его слезами. — Что с тобой? Не плачь, пожалуйста!

— Мне вдруг привиделось, — негромко отозвался папаша Угрюм, — что тебя убили. Что ты лежишь в своей горнице, и в тебе ни кровинки нет. Потом опомнился, а ты тут, живая, и какое же это счастье, Господи…

Потом Штольц исполнил легкий, почти весенний ноктюрн, и музыка лилась бойким талым ручейком по камням улицы, и на душе становилось так светло, словно за окном вдруг расцвел апрель, и все залило солнцем. Конечно, Штольца не хотели отпускать: благодарные слушатели толпились возле него, и какая-то девица низкого сословия, умудрившись пробиться к композитору, обняла его и расцеловала так лихо, что кто-то зааплодировал.

Август хотел было подойти и поблагодарить за концерт, но потом отчего-то передумал.

Он спустился на первый этаж, в вестибюль, и какое-то время стоял у зеркала, не в силах опомниться и прийти в себя. Музыка Штольца все еще звучала в ушах, и левенфосские корабли еще не были объяты пламенем, и доктор Август Вернон еще не был изувеченным ссыльным.

Человек, который сейчас смотрел на Августа из зеркала, был незнакомцем.

— Что, доктор, задумались? — Август обернулся и увидел Берта Авьяну: тот застегивал пальто с крайне довольным видом. — Впечатляет, не правда ли?

— Я бы сказал, что продирает до глубины души, — заметил Август, поспешив придать себе привычный спокойно-язвительный вид, — если бы у меня, конечно, была душа.

Авьяна серьезно кивнул.

— Продирает, это верно, — согласился он и неожиданно признался: — Я вдруг вспомнил, как Ньяна рожала первенца. Я тогда уехал по работе в Дреттфорт, дело было важным, никак не отменить… Ньяна ничего тогда не сказала, но сейчас мне вдруг сделалось так стыдно. Мог бы взять сына на руки, а поехал брать интервью у промышленника.

Август угрюмо кивнул, чувствуя какое-то тянущее неудобство от того, что Авьяна вдруг решил исповедаться. Редактор улыбнулся и вдруг спросил:

— Вам тоже не по себе? Вспомнили важное?

— Левенфосс, — ответил Август. — Самое начало мятежа, когда нас еще не размазали из пушек.

Авьяна понимающе качнул головой.

— Вот истинное волшебство, а не то, о чем нам толкует министерство артефакторики. Не хотите прогуляться?

Зимний вечер был свежим, хрустящим, морозным. Пригоршни звезд, щедро рассыпанные по небу, казались острыми и колючими — от взгляда на них глаза принимались слезиться. Август и редактор неспешно пошли вниз по улице Дюбо. Когда их обогнала стайка взволнованно щебечущих девушек, то Авьяна заметил:

— Надо будет упомянуть в статье, что все наши девицы влюблены в музыку господина Штольца.

Август вдруг почувствовал, как незнакомое и очень неприятное чувство кольнуло его в грудь. Ну да, девицы влюблены. Что им еще делать, особенно в этом захолустье? Конечно, обожать звезду. Они не бросают Штольцу панталончики только потому, что папенька и маменька сидят рядом и бдят.

Ему-то что до этого? Пусть влюбляются, пусть Штольц отвечает им взаимностью, пусть ходит в «Зеленый огонек» с верным псом за компанию — Августу нет до этого никакого дела.

— Было бы странно, если бы они остались к нему холодны, — равнодушно ответил он. — Я тогда предложил бы вскрытие — они наверняка умерли.

Авьяна добродушно рассмеялся.

— Мне нравится ваш юмор, Август, этакий глубокий искренний цинизм. Тут в проулке есть прекрасный погребок, пропустим стаканчик?

Август кивнул, и они свернули в проулок, мягко озаренный светом фонарей. Должно быть, Ньяна так и не простила мужу того, что он оставил ее в такой важный момент — и поэтому редактор ищет причины, чтоб не возвращаться домой, и сам не понимает до конца, почему ему не хочется к жене.

Но до погребка они не дошли. Над проулком неожиданно растеклось тусклое сиреневое сияние, и память тотчас же услужливо подсказала Августу: артефакт мгновенного перемещения с этаким милым названием Фиалка. Боевой артефакт, такой же, как и Гвоздика. Есть у министерства обороны такая странная привычка, называть свои артефакты цветочными именами…

— Дьявольщина, — успел сказать Авьяна. — Что вам…

Все заняло какие-то доли секунды. Тень, которая выступила из сиреневого облака, плавно махнула рукой, и воздух наполнило омерзительной вонью горелого мяса и розового масла. Кажется, Авьяна вскрикнул и поднял руку, наивно и безуспешно пытаясь заслониться от невидимой угрозы. Августа толкнуло в грудь, почти выбив дух, и, падая в снег, он увидел, как рядом с ним медленно-медленно оседает уже мертвый Авьяна. Глаза редактора были мутными и пустыми, кончик правого уха почернел.

Сиреневое сияние вспыхнуло с утроенной силой и растаяло. Кругом снова был зимний вечер, и откуда-то издалека доносился девичий смех. Люди шли с концерта, а Август умирал в снегу под звездным небом, а Авьяна уже умер, и это было настолько обидно и несправедливо, что Август едва не расплакался.

Во рту Авьяны лежала гвоздика — та, которая минуту назад украшала его пальто. Знак свободной и честной прессы сейчас казался насмешкой. Убийца пришел, запечатал уста жертвы и исчез.

«Вот почему он не оставляет следов, — подумал Август. Голова наливалась обжигающей болью, зимний вечер растекался перед глазами грязной акварелью неумелого художника, и где-то на краю памяти вдруг раздался смех полковника Геварры: мертвец ждал Августа в аду и готовил новые шпицрутены, от которых уже не исцелиться. — Фиалка выбрасывает его на точку преступления…»

Август смог приподняться на локтях и тотчас же беспомощно распластался на земле. Под грудью было мокро и горячо. Из погребка сейчас выйдет какой-нибудь выпивоха и найдет их.

«…а потом затягивает обратно. Он убивает, не… касаясь земли».

Потом ночь сгустилась в глазах Августа, и он рухнул во тьму.

* * *

Во мраке была рука — тонкая, мягкая, она ласково гладила Августа по волосам, а потом легла на лоб, и поняв, что она есть на самом деле, что это не видение и не морок, он молил только об одном: лишь бы этот человек не ушел и не оставил его одного во тьме.

Рука была якорем, который не давал Августу рухнуть туда, откуда уже не поднимешься. Густая тишина вдруг треснула, и издалека пробился голос:

— Тихо, тихо. Не кричите.

Август с удивлением узнал Штольца. Где они? Штольц тоже умер? «И разве я кричал?» — растерянно подумал Август.

— Кричали, — откликнулся Штольц, и его рука снова провела по голове Августа, и еще раз. Прикосновение было таким, что все естество, вся душа и изувеченная плоть потянулись к нему. — Это больно, я понимаю, но постарайтесь потерпеть. Еще немного, и все.

Вспыхнул свет — белый, такой жестокий и яркий, что Августу почудилось, будто он оказался в самом центре солнца. Когда глаза привыкли, и белизна усмирила свою яростную резкость, то Август увидел, что лежит в больничной палате, а Штольц стоит рядом — все еще в концертном костюме, только галстук снял. Август повернул голову в сторону окна: ночь.

Воспоминания обрушились на него грохочущим водопадом, и какое-то время Август не мог говорить. Перед глазами медленно поднялся снег, залитый сиреневым сиянием, мертвый Авьяна, гвоздика в его губах. Положу печать на уста, и молчание будет вечным.

Почему убийца оставил в живых Августа? Почему не бросил в него вторую гвоздику?

— Авьяна умер, — прошептал он, и откуда-то сзади откликнулись:

— Ага. Двойная гвоздика, в башке и во рту.

Моро? Этот-то что здесь делает?

Это действительно был Моро — металл звякнул о металл, и слуга Штольца отошел от кровати к столику со шприцами и банками. В руках у него была сверкающая кувеза, в которой переносят артефакты: из кувезы торчали инструменты и смятая серебряная пластинка — похоже, Моро изготовил артефакт из подручных средств и выдернул Августа из пальцев смерти. То, что Моро имел какое-то отношение к артефактам, поразило Августа настолько, что он окончательно пришел в себя.

— Да, мы знаем, — откликнулся Штольц и, сев на табурет, устало сжал переносицу. — Вас зацепило отдачей от Гвоздики, доктор Вернон. Слава богу, мы успели вас спасти.

Во рту было сухо и горько. «Я жив», — подумал Август, и эта мысль показалась ему размытыми строчками на грязном обрывке бумаги. Жив, жив, жив… Вновь вспомнился снег в проулке, воздух, пахнущий морозом и яблочным вином, далекие голоса и девичий смех. Моро подошел к кровати с металлическим стаканом в руке и ткнул трубочку в губы Августа — вода оказалась холодной и сладкой.

— Сколько мозга мне выжгло? — спросил Август, напившись. Штольц вопросительно посмотрел на Моро, и тот фыркнул:

— Можно подумать, у вас до этого был мозг! Нисколько не выжгло, не извольте беспокоиться. Отдача от Гвоздики просто выбивает нервный узел, вот тут, — и Моро ткнул пальцем в грудь. — Вам повезло, что пьянь выползла из кабака и вас увидела. А то замерзли бы, ночь холодная.

В двери осторожно постучали, и в палату заглянул Говард. Бургомистр выглядел настолько растерянно, словно это ему выбило нервный узел, а не Августу.

— Можно войти? — спросил он, глядя на Штольца. Тот кивнул, и Говард прошел в палату и, приблизившись к кровати, встревоженно спросил: — Как ты, дружище, жив?

— Вроде бы жив, — ответил Август и быстро добавил, словно боялся, что его перебьют: — Авьяну убил тот же человек, что и Лавин. Он использует Фиалку для мгновенного перемещения. Нырнул в пространстве, выжег мозг и смылся.

— Поэтому нет следов, — добавил Моро, и Говард посмотрел на него со странной смесью уважения и удивления.

— Вы не говорили, Эрик, что ваш слуга такой знаток артефакторики, — сказал он, покосившись на кувезу с инструментами. — Если бы не он, то Август сейчас с нами не разговаривал бы.

Моро ухмыльнулся, покачал головой: дескать, вот, немножко могу. Экий невероятный тип — и бывший студент, и бывший бандит, и еще и артефактор, который, похоже, не просто теоретик, но и умеет делать эти самые артефакты.

Откуда только берутся такие таланты.

— Меня с курса прогнали за политику, — хмуро ответил Моро и, взяв из стопки на столе чистое полотенце, принялся оттирать руки от невидимых пятен. Говард только головой покачал.

— Удивительно, удивительно… Наши господа медикусы сильно разгневаны тем, как лихо вы их отсюда выставили. Рвут и мечут. Слуга разговаривал с джентльменами в недопустимом тоне, оскорбление — просто ни конца, ни краю.

Моро осклабился. Август прекрасно понимал врачей, которые сейчас кипели от злости и обиды. С такой-то рожей лезть в их больницу и еще командовать! Странно, что обошлось без драки. Август представил, как пьянчуги из погребка притащили его сюда, а Моро разогнал персонал пинками и нецензурщиной, и невольно пожалел, что не видел этого эпического зрелища.

— Ну правильно. Надо было доктора на полу бросить да так и ковырять, — сказал Моро, и Август отметил, что его бандитская физиономия вроде бы обрела вполне приличное, даже почти интеллигентное выражение. Бургомистр замахал руками:

— Не дай бог, не дай бог! Доктор Вернон единственный анатом на весь регион!

— Что общего у Берта Авьяны и Лавин Подснежника? — спросил Август. Когда-то давно, еще будучи студентом, он принял дозу южного тонизирующего порошка, обработанную артефактом, и сейчас ощущение было таким же, как тогда. Август самому себе казался хрупким сосудом, наполненным кипящей водой и почти слышал, как в голове лопаются разноцветные пузырьки.

Все только плечами пожали.

— Я не интересовался, как идет расследование, — признался Штольц таким тоном, словно обязан был это делать, и теперь ему очень стыдно от того, что он не делал. — Должно быть, господин Кверен в курсе.

Августу вдруг захотелось, чтобы Штольц снова вернул руку на его лоб, и ему тотчас же сделалось невыносимо, мучительно стыдно от этого желания. Но память об этом прикосновении, понимание, что оно было настоящим, а не приснившимся, делало Августа живым.

Он не был ссыльной дрянью, которая потеряла все, что имела дорогого, и теперь прячется за броней цинизма, грубости и хмеля. Он был живым человеком, до которого можно было дотронуться.

Потом он опомнился, и стыд сдавил горло так, что Август сжал зубы и отвернулся.

— Макс пока ничего не докладывал, — ответил бургомистр и нервным порывистым движением запустил руку в волосы. — Ох, Господи, твоя воля… Еще и это явление!

— Как он выбирает жертв? — поинтересовался Август, глядя в окно. На темном фоне ночи отражалась палата, и белые лица людей казались масками, которые надевают кладбищенские призраки в родных краях вруна Санг Юпа. — Что общего между проституткой и редактором газеты?

— На первый взгляд, ничего, — вздохнул Говард и, посмотрев на Штольца, сказал: — Вы очень помогли, Эрик, когда нашли тело Лавин. У вас потрясающие знания в артефакторике.

Штольц рассмеялся и смущенно опустил голову, словно бургомистр хвалил его не по делу, и он не хотел принимать эту похвалу.

— Откровенно говоря, я просто нахватался верхушек, — признался он. — Наслушался рассказов Жан-Клода, вот он в этом деле действительно великий мастер.

Моро по-настоящему смутился и с преувеличенным вниманием стал рассматривать какой-то заусенец на пальце. Было видно, что похвала Штольца тронула его до глубины души — он был похож на собаку, которую приласкал обожаемый хозяин. Август вспомнил, как давеча Моро беглым движением сжал руку своего господина, и у него тотчас же стало точить в животе — такое же томительное неприятное чувство охватило Августа тогда, когда он узнал, что любимая девушка его оставила.

К чему он вдруг об этом подумал? И — какая тайна соединяет Штольца и Моро на самом деле?

— Да я к тому веду, что мне не хочется вызывать артефакторов из столицы, — совершенно простецки признался Говард. — За ними всегда приезжают какие-нибудь проверки и инспекции, вот только этого мне сейчас для полного счастья и не хватает. Если бы господин Моро согласился оказать определенную помощь полиции…

И он посмотрел в сторону Моро так выразительно, что слов уже и не требовалось. Моро неопределенно пожал плечами.

— Даже и не знаю, что сказать, — ответил он. — Работы и без того хватает.

И Август удивился, что в этой фразе не было ровно никакого желания набить себе цену.

— Почему бы и нет, Жан-Клод? — улыбнулся Штольц. — Думаю, это будет интересным.

Взгляд, которым слуга одарил господина, был взглядом заговорщика, который прекрасно понимает все неназываемые планы. Моро кивнул, и тогда Август спросил:

— Ну раз ты теперь главный по артефакторике, то как полагаешь, что помешало убийце бросить Гвоздику в меня? Я его видел, а он убирает свидетелей.

Веки становились тяжелыми, а голова плыла. Моро выразительно завел глаза к потолку и ответил:

— Вас и так хорошо приложило, доктор Вернон. Да и вообще… вы его видели? Как он выглядел? Ставлю голову против шлюшьей задницы, что ничего-то вы не помните.

Август сконфуженно умолк и поджал губы: он действительно не мог вспомнить, как выглядел тот, кто вышел из сиреневого марева Фиалки. Он вообще смотрел не на него, а на Авьяну, беспомощно вскинувшего правую руку. Моро понимающе качнул головой.

— То-то и оно. Господин бургомистр, — сказал он, обернувшись к Говарду, и его отражение в окне на мгновение налилось красным, размазалось, вспыхнуло. — Вы бы представили меня завтра полиции? А то получится, как сегодня с докторами, а с властью я не ссорюсь.

Август зажмурился, открыл глаза — отражение было обычным: люди как люди, без каких-то непонятных вещей. Значит, ему просто померещились огненно-красные перья, пышный тюрбан, плащ, в складках которого моргали десятки рубиновых глаз… Все это был сон, который обнимал мягкими руками.

— Представлю, конечно, — ответил Говард почти шепотом. — Он засыпает, пойдемте отсюда, господа. Август, дружище! Доброй ночи! Завтра будешь, как огурчик!

Штольц выходил последним — в дверях он обернулся и посмотрел на Августа с таким искренним теплом, с каким смотрела бы разве что мать.

— Отдыхайте, доктор! — улыбнулся он и тихонько прикрыл за собой дверь.

«Доброй ночи», — ответил Август про себя и провалился в сон.