Глава 4. Безумный математик

— Если бы не ваша просьба, милорд, я бы пальцем для него не пошевелил.

Эрика понимающе кивнула и сделала осторожный глоток из чашки кофе. Моро варил его по особенному рецепту, добавляя вайеннскую корицу и несколько коробочек кардамона, и напиток получался действительно колдовским. Однажды Эрика выпила кофе и сразу же села за рояль — маленькая прелюдия в восточном духе так понравилась Моро, что он отвернулся к окну, встав так, чтобы Эрика не видела, и потом по его покрасневшим глазам она поняла, что он плакал.

Сейчас они сидели в маленькой столовой — легкий завтрак только что закончился, пришло время кофе и десертов. За окнами серело зимнее утро: унылое, сонное, с начинающейся метелью. Самое вдохновляющее время для музыки — можно в свое удовольствие сотворить что-нибудь мрачное, овеянное дыханием зимних легенд, где Ледяной король едет на санях, запряженных мертвецами.

Чем больше времени Эрика проводила в Эверфорте, тем сильнее ей казалось, что страшные зимние сказки — не просто выдумки. Все это было на самом деле — и еще может ожить и вернуться.

— Вижу, доктор Вернон тебе не по душе, — заметила Эрика.

— Наглец, — отрезал Моро. — Хам. Вообразите, обвинил меня в том, что я украл ваш кошелек и пошел по шлюхам. Это лишь на том основании, что у меня денег больше, чем у него.

Эрика улыбнулась. Насколько она успела узнать доктора Вернона, такой выпад был вполне в его духе. И сразу же вспомнился вчерашний вечер, когда она вышла на улицу после концерта и увидела, что впереди по улице что-то происходит. Кричали девушки, которые минуту назад заливались звонким смехом, народ бежал в сторону чего-то темного на снегу, и по нервам заскреб полицейский свисток.

Она как-то сразу поняла, что это убийца ее родителей. Он снова вышел на улицу, и та темная бесформенная масса — его жертва. Того, что там окажется Вернон, Эрика не ожидала. Не мертв, просто оглушен, но может умереть, если просто смотреть на него и ничего не делать. Бледное, без кровинки, лицо было обращено к луне и казалось маской; подбежав к распростертым на снегу телам, Эрика схватила Моро за рукав и едва слышно выдохнула: помоги.

Если бы не ее просьба, то Моро и не шевельнулся бы.

— И что же ты ответил на это обвинение? — поинтересовалась Эрика.

Моро отпил кофе и довольно прикрыл глаза: сегодня он был удовлетворен его качеством, что случалось очень редко. Обычно он фыркал и оставлял свою чашку недопитой.

— Ничего! Он так меня вышил гладью, что куда там пиратскому боцману, — Моро помолчал, сделал еще один глоток и добавил: — Знаете, я не уверен точно, но вчера мне показалось, что он меня увидел.

Эрика невольно поежилась. В комнате было тепло, в камине жарко трещали дрова, но от слов Моро веяло стылыми подземельями, заброшенными домами и дорогами, которые ведут никуда, во тьму, в самое сердце леса.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Мой настоящий облик, — ответил Моро. — Иногда он проскальзывает в зеркалах. Очень редко.

Эрика подумала, что, пожалуй, не хотела бы узнать, как выглядит ее преданный слуга на самом деле. Возможно, это как раз то зрелище, от которого ты никогда уже не заснешь. Лучше не думать о том, каким Моро был в лампе.

— Как ты думаешь, почему? — спросила она. Моро пожал плечами, и по его бледному осунувшемуся лицу скользнула тень, словно Эрика спросила о чем-то исключительно болезненном.

— Мне, честно говоря, не хочется об этом думать, — признался он, — но, возможно, доктор Вернон превращается в артефакт. Или он очень сильный Темный маг, который тщательно скрывает свои таланты. Или он становится Темным магом.

С улицы донеслись детские крики — малышня вышла в сад на прогулку и принялась штурмовать снежную крепость. Эрике вдруг подумалось, что через несколько дней наступит новый год. В гостиной можно будет поставить небольшую елку, украсить ее, как в детстве, когда музыка еще спала, и родители не собирались отправлять дочь с глаз долой.

Музыка проснулась в Эрике как раз под новый год — помнится, она стояла на скамеечке, тянулась к еловой ветви с очередным золотым шаром, и вдруг услышала, как где-то легко и радостно играет скрипка. Эрика повесила шар и пошла посмотреть — неужели уже приехали музыканты? А музыка шла за ней, и Эрика поняла: удивительный оркестр играет в ее голове.

— Ни за что не поверю, что ты не изучил его при первой встрече, — сказала Эрика.

— Изучил, — неохотно признался Моро. — Он был обычным человеком, ну пусть неприятным, конечно, аж тошнит от него, но обычным. Меня все-таки удивляет то, что убийца не вернулся за ним. Вычищать мозги, чтоб не оставить следов — но не тронуть свидетеля!

Эрика согласно кивнула. Что-то тут было нечисто.

— Он мог это сделать по каким-то своим соображениям, — предположила она. — Возможно, он узнал Августа и решил оставить его в живых.

Моро криво ухмыльнулся правой стороной рта, и Эрика готова была поклясться, что он чем-то задет.

— Ага, значит, он вам уже просто Август, — буркнул Моро и с преувеличенным вниманием принялся изучать гущу в чашке. Это было настолько похоже на ревность, что Эрика не сдержала улыбки — Моро заметил ее и тотчас же добавил: — Я вижу, как вы улыбаетесь, когда говорите о нем. И как он выглядит, когда речь заходит о вас.

На мгновение Эрике показалось, что ее бросили в раскаленную докрасна печь. Кровь прилила к щекам, она вспотела и неожиданно для самой себя спросила:

— И как же он выглядит?

Моро окончательно помрачнел и ответил:

— Словно ему задницу дверью прищемили, — он бросил в сторону Эрики колючий взгляд и произнес: — Уж простите, милорд, но я знаю, чем это обычно кончается.

Эрика смотрела в окно и не могла понять, что чувствует — то ли удивление и непонимание, словно Моро уличил ее в чем-то непристойном, то ли растерянность и очень далекую радость. Снег за окном пошел сильнее, и детские крики зазвенели еще громче. Интересно, как там доктор Вернон?

— И чем же это обычно кончается? — поинтересовалась Эрика. Моро угрюмо посмотрел на нее и ответил:

— Тем, что вы перестанете пить зелье, вот чем.

Это, разумеется, была недопустимая вещь, и слуга не мог бы так говорить с господином. Эрика посмотрела на Моро так, что он тотчас же сел ровнее и счел нужным добавить:

— Это ваше дело, не мое. Но все это кончится тем, что вы перестанете играть. И ничего больше не напишете. Чего уж проще, тогда надо было принимать предложение Геварры, все почище было бы. Господин полковник таких уродливых шлюх, как доктор Вернон, не пользовал.

Про Геварру можно было бы и не упоминать — это было уже слишком. Эрика смотрела в окно, чувствуя, как тяжелеют веки и губы, как становится все жарче и жарче. Нет, конечно, она не думала ни о каких отношениях — Эрик Штольц принадлежал только музыке, и это было правильным. Доктор Вернон ей нравился, Эрика и не отрицала этого — но нравился примерно так же, как и любой другой хороший, порядочный человек.

В конце концов, почему она должна искать какие-то оправдания?

— Я очень тебя люблю, Жан-Клод, — сказала Эрика. — Ты единственный, кто у меня есть.

Моро снова уткнулся взглядом в кофейную гущу, и его бледное лицо окрасилось румянцем. Возможно, он думал о том, что Эрика наконец-то оценила его и все его дела и старания по достоинству. Конечно, это было неправдой: она всегда ценила Моро и дорожила им — и не забывала говорить о своей благодарности.

— Я знаю, что без тебя у меня ничего не было бы, — продолжала Эрика. Такие моменты искренности всегда открывали какие-то глубокие тайные двери в ее душе, и музыка начинала звучать громче — так громко, что Эрика не видела и не чувствовала ничего, кроме клавиш рояля под своими пальцами. — Если бы не ты и не твоя помощь, я не была бы собой. Поверь, Жан-Клод, я люблю тебя и ценю больше, чем кого бы то ни было.

Моро вздохнул.

— Я боюсь, что вы оставите музыку, — признался он. — Потому что артефакторика, энергетические поля — это на самом деле пустяки. Истинную власть имеет только музыка, она говорит с сердцем. Она говорит со мной так, как говорил бы мой и ваш Создатель.

Он умолк, словно понял, что и без того сказал слишком много. Эрика пожалела, что у нее не осталось кофе. Метель усиливалась, и добропорядочные господа в такую погоду остаются дома: читают книги, пишут письма и поглядывают на часы — скоро ли полдень, когда уже можно позволить себе бокал горячего вина с пряностями.

— Я никогда не оставлю музыку, — твердо сказала Эрика. — И тебя.

На мгновение ей сделалось страшно. Что если однажды Моро решит исчезнуть? Она не сможет жить с его артефактом без зелья, которое он верно варит каждое утро — и тогда Эрика Штольца тоже не станет. И музыка, которая будет звучать в голове Эрики, так и останется там — безудержным, отчаянным грохотом без надежды.

— Мне не нравится доктор Вернон, — устало произнес Моро. — Он неприятный тип, и преуспел в этом. Я действительно хватил сегодня лишнего, и прошу вас простить меня за это… но будьте благоразумны. Ради себя и музыки.

Несколько долгих минут они сидели молча. В окно Эрика видела, как к порогу ее дома подбежала девушка в пушистой темной шубке — вынув из сумочки конверт, кокетливо перевязанный алой лентой, она помедлила, а затем порывисто прижала послание к губам и опустила его в ящик. Моро ухмыльнулся — девушка словно увидела эту ухмылку, потому что прянула в сторону, словно испуганный олешек.

— Как всегда, — сказал Моро, будто обрадовавшись появлению поклонницы и возможности сменить тему. — Что в захолустье, что в столице. Девушки прыгают на знаменитостей.

Эрика вздохнула. Должно быть, то, что она никому не может ответить взаимностью, только разжигает аппетит поклонниц Штольца. Недоступное всегда влечет сильнее того, что можно найти на каждом углу.

— Я буду благоразумна, Жан-Клод, — сказала она. — Мне и без того хватает забот.

Улыбка Моро стала светлее.

— Кстати, про заботы, — произнес он. — Меня в полдень ждут в участке. Раз уж я назначен местным артефактором, то придется работать. Вы меня отпустите? Обед и все остальное я уже наладил.

Эрика улыбнулась и слегка сжала его запястье.

— Конечно, Жан-Клод. И я хотела бы пойти с тобой, думаю, никто из полицейских возражать не станет.

Моро поднялся, взял пустые чашки и, осторожно поставив их на поднос, ответил:

— Пусть попробуют. Я быстро объясню им, как не надо поступать.

* * *

Утром Август почувствовал себя достаточно свежим и здоровым для того, чтобы больше не занимать больничную койку и вернуться к работе. Доктора, которых он встретил в коридоре, дружно вздернули благородные носы и сделали вид, что не замечают его. Должно быть, Моро был с ними настолько мил и любезен, что их продолжает подпекать от его вежливости.

В просторном холле — помнится, Говард хвастался, что выбил из министерства большую субсидию и отгрохал в Эверфорте больницу не меньше и не хуже столичной — Августа вдруг окликнули. Он обернулся, увидел Виньена Льюиса, и настроение, и без того скверное, ухудшилось окончательно.

— Здравствуйте, доктор Вернон! Как вы себя чу-чувствуете?

До приезда Штольца в Эверфорте тоже был гений, только не музыкальный, а математический. Профессор математики, богослов, поэт, художник — талантливый человек был талантлив во всем. Как и Штольц, Льюис жил в столице, но только Штольц отправился на север по доброй воле, а Льюиса сюда сослали.

Этот милый молодой человек с идеально красивым лицом ангела с фрески и очаровательной застенчивостью нецелованной девушки был славен тем, что два года назад зарезал четырех столичных проституток. Тогда от страха гудела вся страна; матери прятали дочерей — вдруг убийца примется и за порядочных барышень, преступника искали лучшие следователи Хаомы, нашли, и тут правосудие зашло в тупик. Льюиса, который почти сразу же признал свою вину под тяжестью улик, следовало повесить — но пять лет назад профессор был признан национальным достоянием страны, и такой королевский указ было не отменить. «Да бог с ними, со шлюхами, кому они нужны», — решили судьи, Льюиса признали душевнобольным и отправили в ссылку.

Август был уверен, что математика оговорили. Стоило просто посмотреть на Льюиса, чтоб понять: он боится прихлопнуть комара у себя на щеке, не то что зверски умертвить четырех женщин. Профессор просто взял на себя чужую вину и исчез для света — как-то Август говорил с ним, и Льюис сказал, что его подлинные грехи гораздо тяжелее — но здесь, на севере, они его уже не мучат.

И сейчас Льюис стоял в холле — небрежно наброшенное на плечи пальто, какая-то несуразная одежда на пару размеров больше, на запястьях наручники — и смущенно улыбался Августу, словно одновременно был очень рад его видеть и не хотел, чтобы на него обратили внимание.

— Здравствуйте, Виньен! — деваться было некуда, и Август выдавил из себя улыбку. — Все хорошо, а как вы поживаете?

Льюис подошел к нему, и Август почувствовал запах его одеколона: простенький, прохладный. Должно быть, для профессора это было очень важным — пользоваться одеколоном. Должно быть, это позволяло ему не утратить рассудок окончательно.

— Добрейший господин Мавгалли привозил меня к доктору, что-то се-сердце шалит, — ответил Льюис. — Вот, жду его, чтоб поехать обратно в Марвенберг, в мою обитель скорби. Я видел вчера в окошко, как вас несли. Лежал в палате после осмотра и видел.

Август развел руками.

— Ну вот, так получилось. Попал под удар, а Берт Авьяна погиб. Сегодня буду его вскрывать.

Он запоздало подумал, что, пожалуй, не стоило бы говорить такие вещи при душевнобольном. Мало ли — бросится, заплачет, впадет в меланхолию. Но Льюис понимающе кивнул.

— У вас г-грустная работа, Август. Вы не обидитесь, если я вам скажу кое-что? Говорят, безумцы всех умней, может, мои слова вам как-то пригодятся.

Август кивнул, поглядывая в сторону лестницы. Где этот идиот Мавгалли шатается? Ищет, где бы похмелиться? Додумался тоже, оставить опасного сумасшедшего просто так, в коридоре. Льюис тем временем умудрился сунуть руку в карман и извлечь исписанный листок бумаги.

— Вчера я провел пару часов за вычислениями, — сказал он. — Это цифры вашего рождения и имени, Август, и они говорят, что вам дана величайшая судьба, пусть и трагическая. Вот — восьмой угол, — Льюис указал на какую-то закорючку, — а вот формула Аусто, просто идеальное совпадение. Знаете, почему вчера вы не погибли? Вас оставили в живых специально.

Августа пробрало холодком. Он окинул цепким взглядом тощую фигурку Льюиса: обычный человек, возможно, слишком застенчивый. Светло-голубые добрые глаза, изящные руки, тонкие запястья, на которых наручники смотрятся, как оригинальное украшение — но от профессора вдруг повеяло чем-то запредельным.

Он не был безумен. Он действительно мог заглядывать туда, куда люди не имели права смотреть.

— Специально? — переспросил Август. Льюис кивнул, и в его взгляде появилась тревога.

— Убийца знает вас, — уверенно сказал он и вновь показал на скопление цифр на листке. — Очень хорошо знает, это следует из вот этой формулы. Он не стал вас убивать потому, что хочет причинить вам как можно больше боли. Вы его враг, и вы не заслужили легкую смерть.

Август взял Льюиса под рукав и отвел к небольшой скамеечке у стены. Старушка, поджидавшая там кого-то, торопливо подалась в другой угол — резво, куда там молодой.

— Это все видно из цифр моего рождения? — уточнил Август. Льюис закивал.

— Да-да, — он приблизился к Августу и едва слышно произнес: — А еще вы влюблены так, как любить нельзя. Я тоже увидел это в цифрах.

Август оторопело посмотрел на него. В ушах зашумело, больничный холл вдруг сделался огромным и гулким, и где-то за его стенами вскипело волнами невидимое море. Он не знал, что делать — то ли как следует встряхнуть несчастного математика за шкирку, то ли спрашивать его, спрашивать…

Как, дьявол его побери, он умудрился? Как?

— А что еще там видно? — спросил Август, понимая, что сейчас у него самый идиотский вид.

— Что она принесет вам счастье и такую же огромную боль, — с искренним сочувствием ответил Льюис. — Видите ли, я п-прошел через нечто подобное, через за-запретное горькое чувство. Я во многом вас понимаю, пусть вам это и не понравится.

Он хотел было сказать еще что-то, но тут с лестницы спустился офицер Мавгалли — в одной руке он держал стопку бумаг с печатями и подписями докторов, а в другой надкусанный пирог, который, должно быть, стащил с больничной кухни. Почему-то Август разозлился на него так, что в глазах потемнело. В эту минуту он ненавидел все: и расстегнутое потертое пальто полицейского, и пирог этот идиотский, и то, что он оставил больного одного.

— Доктор Вернон, доброе утро! — улыбнулся Мавгалли. — Что, уже домой? Давайте подвезу вас, нам торопиться некуда, — и, обернувшись к Льюису, он добавил: — Все в порядке с вашим сердцем, профессор, зря волновались.

Мавгалли испытывал заметный трепет рядом с национальным хаомийским достоянием, пусть это достояние и было совершенно безумным. Август почувствовал, что волнение стало потихоньку отпускать его. Бред сумасшедших иногда бывает очень убедителен и логичен.

— Не боялся, что он у тебя сбежит, Максим? — поинтересовался Август. Мавгалли откусил от пирога и, довольно жуя, ответил вопросом на вопрос:

— Куда ему бежать-то, почти без порток? Зимой, и без гроша в кармане! Он безумный, но не идиот. Променять теплую комнату с едой и ванной на обморожение? Ну нет!

— А если бы кого-нибудь убил? — продолжал наседать Август. Мавгалли только хмыкнул.

— Чем ему убивать? У него же руки вон, скованы. Вы не волнуйтесь, доктор, ваша полиция вас бережет!

Август подумал, что у него, в принципе, очень похожая ситуация. И бежать ему некуда, и сделать он ничего не может.

И кто его враг? Кто ненавидит его так, что хочет причинить как можно больше боли? Август прекрасно знал, что все его враги остались в прошлой жизни и давным-давно забыли о нем. А в Эверфорте у него были сплошь друзья — даже здешним докторишкам с ним, в общем-то, нечего было делить.

Когда они вышли на улицу, и Мавгалли повел Льюиса к экипажу, то Август спросил математика:

— И вы можете прочитать судьбу любого? Просто по цифрам?

Мавгалли хохотнул и ответил, опередив Льюиса:

— Он этим по дороге занимался. Я ему дал карандашик, так он высчитал, что я однажды буду полицмейстером. Домик куплю за городом, с садом и вишнями. И женюсь удачно.

Август покачал головой. Когда они разместились на холодной и жесткой скамье полицейского экипажа, то он поинтересовался:

— А ты не боялся, что он этот карандашик тебе в глаз воткнет?

Льюис посмотрел на Августа с тихой и горькой укоризной, словно хотел сказать, что не заслужил ни такого обращения, ни таких подозрений. Мавгалли выразительно завел глаза, как заводят барышни, когда хотят сказать свое вечное «Ой, все!»

— Допустим, воткнет, и что? Куда ему деваться зимой без штанов и денег? Одному? Доктор Льюис для этого слишком благоразумен.

Август нахмурился и полез в карман, где носил записную книжку. Вырвав страничку, он написал дату рождения брата и сестры Штольц — запомнил ее, когда газеты захлебывались восторгом по поводу приезда великого музыканта в Эверфорт — и протянул Льюису.

— Что можете сказать?

Экипаж неторопливо тронулся в сторону кладбища. Высадят Августа возле анатомического театра и потом отправятся к дому скорби. Возможно, Мавгалли был прав, говоря, что Льюис не дурак и никуда не сбежит. Когда ты все потерял, то тихая комната будет самым лучшим пристанищем.

Льюис нахмурился, вытащил огрызок карандаша, подаренный Мавгалли, и набросал несколько строк.

— Женщина, — уверенно сказал он. — И ее судьба не менее удивительна, чем ваша. Ее обвинили в преступлении, которого она не совершала. Рядом с ней нечто, какое невозможно описать.

Август кивнул — профессор не сказал ничего нового. Кроме неописуемого нечто — поди знай, что это такое.

— Да, ее судьба и впрямь была удивительна, — произнес он. — Она умерла.

Теперь уже Льюис посмотрел на него, как на идиота. Август невольно заерзал на сиденье.

— Умерла? — спросил математик с теми сварливыми нотками, с которыми, должно быть, говорил с коллегами на кафедре или нерадивыми студентами, не понимающими элементарных вещей. — Ничего подобного! Она жива и прекрасно себя чувствует! Будь она мертва, то в формуле высчитывалась бы Драконова петля, вот тут. Петли нет, ваша прекрасная дама жива и здорова.

Экипаж подпрыгнул на какой-то колдобине, так, что Август и Мавгалли едва не треснулись головами о низкий потолок.

— Жива? — растерянно повторил Август. Льюис вернул ему листок и хмуро ответил:

— Я могу б-быть нездоров, доктор Вернон, но я никогда не ошибаюсь в своих вычислениях. Никогда. Я п-психопат, но не идиот, господин Мавгалли вас не обманывает.

Мавгалли коротко хохотнул.

— Проверим! — сказал он. — Скорей бы уже мне дожить до моего домика с садом!

* * *

После вскрытия Авьяны Август отправился в полицейский участок — там собиралась вся следственная группа. Первым, кого он увидел, войдя в кабинет Кверена, был Моро. Сегодня он привел себя в порядок, принарядился и прибрал патлы, и теперь в слуге Штольца появился даже некий оттенок интеллигентности.

«Ну да, — подумал Август, вешая пальто на крючок. — Он же теперь наш специалист по артефактам».

Штольц сидел позади всех и что-то быстро писал в открытом блокноте. Рядом с ним был единственный свободный стул, и Август этому обрадовался и в то же время почувствовал болезненный укол стыда. Вспомнился Льюис с его пророчествами и признаниями, и Августу окончательно сделалось не по себе.

Он сел, бросил взгляд в блокнот Штольца — ноты, разумеется. Гений работал, потому что музе все равно, где он находится, в морге или в полиции. Она просто приходит и берет свое. Кверен кашлянул в кулак, привлекая внимание, и Штольц встрепенулся так, словно только что обнаружил, где находится.

— А, доктор Вернон, — негромко сказал он и улыбнулся. — Как вы?

— Все хорошо, — откликнулся Август. — Ваш Моро сегодня прямо франтом.

— Ну что, коллеги, — шумно вздохнул Кверен, — давайте начинать. Итак, у нас два трупа за неделю. В городе действует серийный убийца. Сейчас господин Моро, — полицмейстер бросил угрюмый взгляд в сторону слуги, — расскажет нам пару слов об артефактах.

Моро поднялся со стула и, встав так, чтобы все его видели, произнес:

— Убийца использует Гвоздику, боевой артефакт, который выжигает мозг жертвы. Отсюда лично у меня два вопроса. Первый — где он их берет? Одна такая Гвоздика стоит пятнадцать тысяч карун, и их просто так не купить, только по военным заказам. Значит, убийца либо военный, либо имеет на них выход.

— И он, к тому же, очень богатая сволочь, — угрюмо добавил Краунч, который сидел рядом с Фирменом и задумчиво ковырял заусенец на указательном пальце. — Раз так деньги мечет, чтоб убить проститутку и журналиста.

Моро кивнул.

— Исключительно богатый, — согласился он. — Я подумал и составил примерный портрет убийцы.

Полицейские оживились, по кабинету прокатились одобрительные реплики. Август покосился на Штольца: тот сидел, прикрыв глаза, и вроде бы дремал, но карандаш в его пальцах продолжал летать по строчкам, усыпая их закорючками нот.

Августу вдруг нестерпимо, до боли в руках захотелось прикоснуться к нему. Провести пальцами по щеке, дотронуться до губ. Он зажмурился, сжал переносицу: нет, это какое-то наваждение, с ним нужно бороться, а не поддаваться ему. В конце концов, что может быть смешнее и нелепее?

Он опустил руку и с преувеличенным вниманием начал слушать Моро, который держался так важно, словно был столичным профессором, а не слугой и бывшим бандитом.

— Мужчина, возраст до пятидесяти лет, — произнес Моро. — Потому что для перемещений пользуется Фиалкой, а возрастные господа после нее, как правило, изволят стремительно опорожнять кишечник.

Полицейские дружно загоготали. Народ в Эверфорте был простой, и юмор у него тоже был не сильно сложный.

— Куч возле трупов не было, это точно! — весело сказал Фирмен, и полицмейстер тотчас же показал ему кулак: дескать, помолчи уже, дело сложное, а все ржут, как кони полковые.

— Обеспеченный военный, полный сил и энергии, который почему-то убил проститутку и редактора газеты с помощью дорогого артефакта. Не пожалел тридцати тысяч карун, и еще бог весть, сколько на это потратит, — продолжал Моро. — И отсюда второй вопрос: почему он оставил в живых свидетеля?

Все обернулись в сторону Августа так, словно ждали от него ответ. Август снова вернулся к словам безумного математика: убийца хочет причинить ему как можно больше боли.

— Он убьет меня позже, — сказал Август, стараясь сохранять непринужденный и независимый вид. — И моя смерть не будет такой легкой, как у Подснежника и Авьяны.

Кверен даже кашлянул. Краем глаза Август заметил, что Штольц смотрит на него и уже ничего не пишет в блокноте.

Ему казалось, что он чувствует этот взгляд, как теплое прикосновение солнечных лучей к коже.

— Почему вы так решили, доктор Вернон? — поинтересовался Кверен. Август подумал, что сейчас будет выглядеть набитым дураком, и ответил:

— Сегодня мне это высчитал профессор Льюис по дате моего рождения. Мавгалли не даст соврать, — он сделал паузу и устало добавил: — Господа, ну это же логично! Если я пока жив, значит, нужен убийце для чего-то еще. Я не знаю, для чего. И у меня нет среди знакомых ни военных, ни богачей.

Некоторое время все молчали. Моро тихонько опустился на стул. Потом Кверен все-таки спросил:

— А если взять вашу прошлую жизнь? До восстания?

Август криво ухмыльнулся. Он расплатился за свое прошлое мясом и кожей с собственной спины, похоронил былое и прекрасно знал, что все давно успели о нем забыть — примерно так же, как забыли о несчастном сумасшедшем Льюисе. Штольц по-прежнему смотрел на него, и от этого было одновременно и хорошо, и больно.

— Те военные богачи, которых я тогда знал, давно умерли, — сказал Август. — Были повешены после Левенфосса, если вас интересуют детали. Давайте лучше подумаем не о том, почему он меня не убил, а о том, что общего у Авьяны и Лавин.

Собравшиеся дружно изобразили пантомиму «Мы не знаем». Август не удивился: чего-то в этом роде он и ожидал. И это общее должно было найтись не только у проститутки и редактора провинциальной газеты, но и у родителей Штольца.

Разные, совершенно непохожие люди. Разные сословия, уровень жизни, привычки, манеры и круг общения. Что объединило их и привело к мучительной смерти?

— Возможно, это как-то связано с тем явлением, которое мы все видели на Малой Лесной.

Никто не ожидал, что Штольц заговорит. Кверен пустил его на собрание просто из уважения: пусть посидит, послушает, авось, не помешает.

— Я сегодня ходил в «Зеленый огонек», — продолжал Штольц, и теперь полицейские изобразили другую пантомиму — «Невероятно!». Но самым оторопевшим сейчас был Моро: он смотрел на своего хозяина и никак не мог поверить в то, что услышал. Штольц обвел всех удивленным взглядом и сказал:

— Да, я ходил в «Огонек», что такого? Очень плодотворно пообщался с госпожой Аверн и тамошней красавицей Присциллой.

Август неожиданно обнаружил, что у него стало жечь веки и кончик носа — верный признак с трудом сдерживаемого гнева. Тотчас же его почти привычно обнял стыд, и внутренний голос шепнул: ты не имеешь права. Сиди, молчи и слушай.

«Я и так слушаю, — ответил Август внутреннему голосу. — Чего только не наслушался сегодня».

— Госпожа Аверн рассказала, что за день до смерти Лавин спросила: «Вы ведь слышите музыку?» Но в тот момент было тихо, музыканты еще не пришли, — продолжал Штольц. — Госпожа Аверн решила, что девушка уже успела выпить с утра, вот ей и мерещится. Потом Лавин спрашивала о том же у Присциллы и даже напела мелодию. Присцилла запомнила ее и спела мне, и это была та самая музыка, которая звучала во время появления того огненного столба.

В кабинете стало тихо-тихо. Мавгалли резко побледнел, вспомнив, что он тоже слышал музыку и вспомнил про вишневый сад своего детства. Первым ожил Кверен, как и полагается начальнику.

— Вы это, вы вот что, — начал он, нервно постукивая карандашом по столу. — Никому об этом ни слова, ни единой душе. Эту музыку тут много кто слышал. Прикинут дело к носу, что убивают именно таких, тут такое начнется… Избави Господь.

Полицейские дружно кивнули. Мавгалли заерзал на стуле так, словно сиденье стало подпекать ему зад. Август покосился на Штольца: тот сидел с самым невозмутимым видом. Моро смотрел на своего господина так, будто у него с языка рвалось сакраментальное: «Как же вы могли..!» — и Август вполне его понимал.

Ангелы не ходят по борделям. Даже если им нужно что-то узнать.

— Так что же нам делать-то? — испуганно спросил Мавгалли. — Кто его знает, может, он прямо сейчас тут выскочит!

Глядя на него, можно было подумать, что бравый офицер полиции готов бежать, неведомо куда, и даже не захватить пожитки.

— Что мы знаем? — спросил Кверен и принялся загибать пальцы: — Убийца — военный, который использует артефакты. Он убивает тех, кто слышал музыку во время огненного явления. Поскольку явление было не только у нас, но и по всему миру, нужно отправить запросы по линии полиции насчет трупов с цветами во рту. Еще у меня есть товарищ в военной полиции, в артефакторском отделе. Напишу ему по поводу того, не пропадала ли у них Гвоздика. Ну и как всегда: вести себя осторожно, сообщать о подозрительных предметах.

На том и порешили.

Когда они выходили из здания, то хмурый Моро несколько разгладил физиономию, получив в руки блокнот Штольца. Август невольно подумал, что слуга похож на собаку, которой бросили сладкую косточку. Вон, чуть слюной не капает. Был бы девушкой, может быть, тоже бросал панталоны на сцену.

В нем снова проснулась злость.

— Вы бледны, — заметил Штольц, надевая перчатки. Август кивнул. Что тут можно было ответить?

— Пойду домой, голова ноет, — сказал он и добавил: — Профессор Льюис высчитал, что ваша сестра жива и здорова. И что она не убивала ваших родителей.

Лицо Штольца потемнело так, что Август испугался, устоит ли он на ногах. Моро предусмотрительно подхватил его под локоть и посмотрел на Августа тем взглядом, за который в иных местах и морду бьют. По губам Штольца скользнула блеклая, какая-то жалкая улыбка, и Август ощутил очередной укол стыда, словно он и в самом деле ударил его.

— Это совершенно невозможно, доктор Вернон, — глухо произнес Штольц. — Прощайте.

* * *

Август провел три дня дома, занимаясь тем, чем и положено заниматься интеллигентному человеку зимой и в состоянии душевного расстройства: он пил, угрюмо смотрел в окно и снова пил. Снаружи была веселая морозная зима, дети и родители наряжали огромную уличную ель, увешивая ее пряниками и шарами, разносчики глинтвейна сбивались с ног, и город выглядел таким спокойным и радостным, словно никого и не убивали.

Мысли и чувства, которые кружили в душе Августа, были злыми и когтистыми. Они царапали, они язвили, они клевали — в какой-то момент Август даже посмотрел на люстру и вдруг подумал, что там очень легко закрепить веревку. У него ведь была веревка, и он мог все решить сразу и окончательно — потому, что приняв и признав то чувство, что терзало его, больше не мог бы жить, как раньше. Август выпил еще и заснул за столом, подумав напоследок, что это, возможно, к лучшему. Он еще успеет сдохнуть без покаяния, неизвестный убийца позаботится об этом.

И его любовь — та, которую Август наконец-то смог назвать любовью — уйдет вместе с ним, успев причинить боль только ему, и никому больше.

На четвертый день пришла Агапа, служанка, которая забирала в стирку белье и наводила порядок. Оценив состояние Августа, который сидел за столом со стаканом в одной руке и анатомическим справочником в другой, Агапа сказала:

— Вы бы, барин, погулять сходили, что ли? Погода хорошая, морозец. А то вон, в комнате вонища какая, хоть топор вешай. Вроде приличный вы человек, а все туда же.

— Куда «туда же»? — хмуро уточнил Август. Агапа прошла по комнате, сгребая грязную одежду и белье в мешок, и сварливо ответила:

— Известно, куда. Куда все наши выпивохи. А то я пьянь не видела? Все вы, мужики, одинаковые, хоть простые, хоть ученые, хоть какие. Как напьетесь, все на одну синюю рожу. Идите уже погуляйте, воздуха дохните. Дети колядовать пошли, вы им как раз за Рогатого Буку сойдете. Вон гляньте в зеркало, такой личиной только кошек пугать.

Август хотел было посоветовать служанке прикрыть рот и не лезть не в свое дело с советами и комментариями, но затем подумал, что Агапа права, и отправился в ванную. Во всем нужно знать меру, как говаривал Говард, наливая шестую и последнюю стопку, и Август решил, что пора опомниться.

Надо было взять себя в руки и жить дальше.

Город встретил его свежим воздухом, пахнущим апельсинами, елками и корицей, хрустом снега под ногами, огоньками свечей на елках и бесчисленными красными фонариками на дверях — символом счастья и достатка. Горожане спешили в лавки и магазинчики — покупать подарки на новый год. Шуршала красно-белая оберточная бумага, звенели монеты, весело смеялись девушки, и Август, рухнув в эту предпраздничную кутерьму, вдруг обо всем забыл и вновь почувствовал себя молодым и счастливым. Новый год всегда приносит новые надежды — даже тем, кто успел окончательно отчаяться.

Он заглянул на почту — отправил несколько писем тем товарищам, которые его еще помнили, и получил открытку от одного из бывших пациентов. К открытке прилагался чек на двадцать карун: когда-то Август оперировал доброго господина Штайнмахера, и тот не забыл об этом, поздравляя его каждый год. У окошка почтмейстера стояла изящная блондинка в дорогом манто. Все в ней — поворот головы, глаза, наполненные холодным спокойствием, модное платье и сапожки — говорило о том, что это столичная штучка. Август скользнул оценивающим взглядом по ее точеной фигурке и демонстративно присвистнул. Девушка обернулась, посмотрела на него взглядом, который мог бы кастрировать, забрала письмо и, гордо вскинув голову, вышла.

— Фу ты, ну ты, знатная барыня, — усмехнулся Август и спросил: — Кто это, господин Ким? Я ее раньше не видел.

— Конечно, не видели, — ответил почтмейстер. — Это баронетта Вилма, два дня как из столицы. Поклонница господина Штольца.

Август ухмыльнулся. Вот и поклонницы понаехали. Баронетта Вилма при всем ее изяществе выглядела так, словно способна была взять дочерей Говарда за косы, раскрутить над головой и выкинуть прочь из города.

— Решительная девушка, ничего не скажешь, — заметил Август, на что почтмейстер откликнулся:

— Все ей здесь не то и не так. Вчера уже изволила скандал в гостинице закатить. Дескать, почему здесь вино такое дешевое? Ну уж какое есть, извините.

Август вышел из здания почты, раскланялся с кем-то из знакомых — он даже не понял, с кем именно — и побрел в сторону «Пафнутия». Ему вдруг захотелось съесть чего-нибудь сытного и горячего: за три дня в компании спиртного он почти ничего не ел.

Томатный суп с сухариками и кусок хорошего мяса в компании с картошкой будут в самый раз.

«Пафнутий» был забит посетителями: народ уже потихоньку начинал праздновать, хотя последний день года наступил бы только завтра. Официантка, которая выставила на ближайший стол восемь кружек пива, сокрушенно покачала головой:

— Ох, доктор Вернон, все занято. Разве что подсядете вон к тому господину, — и указала на столик у камина. Август всмотрелся: там, вольготно вытянув ноги, сидел Моро: покуривал трубку и внимательно читал газету. На столе стояла пустая кружка пива и блюдо с остатками вепрева колена.

Август устало вздохнул. Ему меньше всего хотелось проводить время в компании Штольцевского слуги — но выходить на улицу и тащиться в другое заведение? Нет уж, там зима, а не майский полдень, Август уже успел замерзнуть.

— Ладно, — кивнул он. — Мне суп и мясо.

Официантка улыбнулась.

— И картошки побольше, — сказала она. — Я помню, доктор Вернон. Присаживайтесь, сейчас все принесу.

Увидев Августа, Моро осклабился и сложил газету.

— А, доктор! Что-то давно вас не видать!

— Болел, — хмуро ответил Август, усаживаясь за стол. Официантка поднесла кружки с пивом, и он сделал осторожный глоток. Моро понимающе кивнул.

— Ага. Я так тоже иногда болею. Сорокоградусно, — и заржал, дрянь такая, с таким гоготом, что с потолка труха посыпалась. Август хмуро посмотрел на него и вдруг подумал, что слишком устал, чтобы давать кому-то отпор.

— Что нового? — спросил он. — Как идет расследование?

Моро тотчас же перестал ржать, задумчиво почесал в ухе и ответил:

— Кверен получил бумаги из Загорского округа, Приморья и Больших холмов. У нас два тела, а в общей сложности — пятнадцать с таким же почерком. Гвоздика, Фиалка и цветок во рту. В тех местах тоже была музыка и огненные столбы. Все убитые эту музыку слышали.

Август откинулся на спинку стула и запустил руку в волосы. В ушах зашумело, а затылок налился болью, словно его ударили. Нет, он, конечно, предполагал, что могут найти убитых таким же образом, но что их будет пятнадцать…

— А про Гвоздику что-нибудь узнали? — спросил Август. — Товарищ Макса что-то отписал?

Моро кивнул и приложился к кружке. Официантка поставила перед Августом суп, но он вдруг обнаружил, что совершенно лишился аппетита.

— Принеси-ка мне, голубка, еще мяса. И графинчик водки, да получше, — попросил Моро, и, когда девушка отошла, мягко покачивая бедрами, сказал: — Отписал, да. Что инспекция войсковых артефактов была год назад, как полагается. Ничего не пропадало. Угадайте с трех раз, кто ее проводил?

Август угрюмо погрузил ложку в суп.

— И кто?

— Полковник Александр Геварра, — ухмыльнулся Моро.

Август обжегся супом от неожиданности. Хотя чему удивляться? Тогда Геварра был еще жив и выполнял свою работу. Качественно и старательно, как обычно.

— Он мертв, — глухо выдохнул Август. — Мог он забрать эти Гвоздики и передать кому-нибудь еще? При жизни?

Ему вдруг представилось кладбище, торжественное и величавое. Строй солдат, пальба в небо, тоскливо опущенные знамена — и Геварра, наконец-то мертвый, наконец-то в гробу. И свежая весна вокруг похожа на угрюмую осень.

— Пятнадцать артефактов — это огромная партия, — сообщил Моро. — Ее просто так в карман не положишь и не скроешь. Грубо говоря, был поезд — и нету?

Август только рукой махнул.

— Среди военных и не такие штукари бывают. У них пропадают не только поезда, — сказал он. Моро пожал плечами.

— Тут еще дело в том, что Гвоздика имеет очень короткий срок хранения, — сообщил он. — Три месяца, и можно выкидывать. Даже если бы Геварра ее и спер, она бы до зимы не сохранилась.

Компания выпивох в центре зала дружно стукнула кружками и, осушив их, разразилась восторженным ревом. Моро вздохнул.

— Так что с этой стороны все глухо, — сказал он. — Военные официально сказали, что артефакты у них не пропадали. Возможно, наш убийца делает их сам — но у Гвоздики есть ряд особенностей, ее на коленке не слепишь. Нужна большая и хорошо оснащенная лаборатория. Господин Кверен списался со столичными умниками, теперь ищут в том направлении.

Официантка принесла большой поднос с едой. В «Пафнутии» знали толк в том, как приготовить мясо, но аппетит Августа исчез и не возвращался. Он хмуро ковырнул вилкой кусок картошки с маслом и укропом и поинтересовался:

— Как твой хозяин поживает?

Моро ухмыльнулся, словно все время ждал именно этого вопроса.

— Хотел работать, но мы вынуждены отбиваться от баб. Приехала баронетта Вилма, скандалит со всеми. С ней еще две дамочки без титулов и претензий, ну да они всегда за нами таскаются. Мы в определенном смысле уже привыкли.

Игла под сердцем Августа завозилась снова. Он откинулся на спинку стула и поинтересовался:

— А как же карантин?

— Отменили. Хотя знаете, это такие ушлые бабенки, что они через любой карантин пролезут.

Август не сомневался. Некоторое время они молчали; нарезав мясо, он все-таки стал есть. Через силу, просто потому, что так надо.

— В гости пойдете? — полюбопытствовал Моро. Август кивнул: Говард вчера прислал слугу с приглашением на большой званый ужин в десять вечера. А в восемь у Кверена собиралась менее знатная компания, и Август решил заодно заглянуть и туда — полицмейстер тоже пригласил его.

Музыка и шум всегда выбивают из головы дурные мысли, а из души тоску.

— Пойду, — ответил он. — К бургомистру и Кверену.

Моро снова осклабился.

— Тогда увидимся! Милорд будет у доброго господина Говарда, а я у полицмейстера. Пригласил меня, раз мы теперь коллеги.

— Хочется надеяться, что в новогоднюю ночь у нас не будет еще одного трупа, — нахмурился Август. Моро понимающе кивнул и ответил:

— Да. Только надеяться нам и остается.

* * *

Дом, в котором жил доктор Вернон, стоял в самом конце улицы; трехэтажный, какой-то неопрятный, он вываливался на улицу, словно зуб из челюсти. На первом этаже когда-то размещалась лавка зеленщика — теперь все окна были закрыты ставнями, а на дверях красовалась неграмотная надпись «Здаеца варенду». Эрика потянула ручку двери, не надеясь, что дверь откроется. Должно быть, в справочнике какая-то ошибка, и здесь никто не живет.

Но дверь открылась, и в окнах третьего этажа Эрика заметила слабый свет. В наступивших сумерках дом сразу же сделался уютным и ожил, окна были его глазами, а свет — душой. Эрика вошла в подъезд, который, к ее удивлению, оказался чистым, и стала подниматься по лестнице. Ступеньки скрипели и визжали, и Эрика надеялась, что они не провалятся под ее весом.

Хорошо, что Жан-Клод не знает, куда она отправилась. Не пустил бы. Лег бы на пол возле двери и не пустил.

— …а и на здоровье! Увольняйте! — услышала она сварливый женский голос. — На вас глядеть, только страху натерпеться! Тьфу, пьянь! А еще доктор! То-то я смотрю, вы ни с одной бабой никак не поладите!

Голос доктора Вернона что-то язвительно ответил, и дама обиженно взвизгнула:

— Я старая дева? Да чтоб у тебя во лбу такая дыра была!

Да, Август жил в исключительно культурном и интеллигентном месте, с этим не поспоришь. Наверху хлопнула дверь, на лестницу высыпались шаги, но затем вернулись, и женщина сказала:

— Ни стыда у вас, ни совести, хоть бы постыдились! Вот все вы, мужики, одинаковые! Козлиная порода! Только глаза заливать и годитесь! Тьфу на вас!

Мимо Эрики практически пробежала женщина необъятных размеров — в руке она волокла мешок с клеймом прачечной и только чудом не размазала Эрику по стене. Когда дверь подъезда закрылась с таким грохотом, что по всему дому печально зазвенели оконные стекла, Эрика поднялась на третий этаж и подошла к единственной двери. Рядом с начищенной цифрой 3 красовалась такая же сверкающая табличка — «Доктор Август Вернон, анатом».

Значит, все правильно. Эрика подумала, что доктор Вернон и должен жить в таком месте, одиноком и угрюмом. Где еще обитать тому, кого отправили в вечную ссылку? Хорошо, что не сидит под замком, а смог занять достойное место в здешнем обществе.

На стук ответили не сразу, но наконец-то дверь открылась, и доктор Вернон, выглянув в подъезд, сказал:

— Что, вернулась? Извиниться решила, дрянь такая?

Эрика кашлянула и сделала шаг в сторону — так, чтоб свет лампы из квартиры упал на нее.

— Добрый вечер, доктор Вернон, — сказала она. — Это Эрик Штольц.

Вернон ахнул и рассмеялся. Было видно, что он недавно вернулся домой, а цвет лица наглядно показывал, что все эти дни доктор верно и преданно служил зеленому змию.

— Ох, простите! — воскликнул он, отступая в квартиру. — Я думал, что это служанка вернулась. Проходите, Эрик.

Квартира была именно такой, какой и должна быть у провинциального врача, не имеющего особенной практики. Повесив пальто и шляпу на колченогую вешалку в прихожей, Эрика прошла в гостиную и села в старое кресло возле окна. Похоже, эта мебель — диван с когда-то утонченной, а теперь вытертой и засаленной обивкой, кресла, большой рабочий стол, заваленный бумагами, книгами и какими-то банками — досталась Августу от прежних хозяев дома. А вот книги в шкафу — это явно его приобретения: Эрика давно не видела такого количества медицинских справочников, энциклопедий и растрепанных журналов.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Эрика. Доктор Вернон практически рухнул в соседнее кресло и, запустив руку в волосы, признался:

— Честно? Хочу сдохнуть.

— Это еще почему? — удивилась Эрика. Август задумчиво провел по губам кончиками пальцев, словно пытался удержать слова в себе — или прикидывал, достойна ли Эрика его откровенности. Наконец, он криво усмехнулся и произнес:

— Я полюбил, и это никогда не будет взаимным.

Некоторое время Эрика сидела молча, пытаясь сообразить, как нужно реагировать на это неожиданное признание. В конце концов, почему бы доктору Вернону и не влюбиться? Он живой человек, он способен чувствовать тонко и глубоко… дьявольщина, ей-то почему не по себе, словно она была ребенком, которого взрослые обманули и выставили на посмешище? Почему она сейчас чувствует себя так, словно сорвалась с моста и несется к воде?

Под ребрами возле сердца заворочалась тупая игла.

— Почему вы так уверены, что не будет? — поинтересовалась Эрика. Доктор Вернон рассмеялся и ответил:

— Ну посмотрите на меня, Эрик! Я ссыльная дрянь, циник и выпивоха, если верить моей служанке и вашему Моро. Я не пара для девушки из приличной семьи.

Значит, местная красавица из достойного семейства. Почему бы и нет? Доктор Вернон пользуется всеобщим уважением, он дружит с бургомистром, и родители вполне могут отдать за него дочь, не посмотрев на его прошлое. Почему ей, Эрике, сейчас так тоскливо?

— Дайте-ка угадаю, — сказала она и, прищелкнув пальцами, предположила: — Это Эмма, дочь папаши Угрюма?

Август посмотрел на Эрику так, словно она сморозила просто невероятную глупость, а затем расхохотался.

— Эмма? Нет, с чего вы взяли? Она, конечно, мила и трогательна, но не настолько, чтобы разрушить мой душевный покой так бесповоротно и жестоко.

— Отчего же? — усмехнулась Эрика. — Она очень красива. А еще такие девушки всегда влюбляются в романтических героев вроде вас. В мучеников, пострадавших за правду. Ваши чувства будут взаимными, если еще нет. Скажите честно, вы просто боитесь ее отца. Ведь боитесь?

Доктор Вернон прищурился и вновь окинул Эрику оценивающим взглядом — в его темной глубине чувствовалась горечь.

— Хотите кофе? — вдруг спросил он. Эрика улыбнулась и ответила:

— Хочу. Значит, все-таки Эмма?

— Конечно, нет, — хмуро сказал Август, когда они пришли в соседнюю комнату, которая одновременно служила и столовой, и кухней, а в маленькой плите вспыхнул огонь. — Давайте так: вы не спрашиваете про мое безнадежное чудо, а я не задаю вопросов о том, что ваша сестра может быть жива. Договорились?

Эрика кивнула. На кухне царила идеальная чистота, словно в операционной. Чашки, которые она вынула из шкафчика, повинуясь просьбе доктора, показались ей смутно знакомыми. Эрика перевернула одну из них и увидела клеймо в виде птички: майсенский фарфор, такие были у ее родителей. По кухне поплыл аромат свежесваренного кофе, и Моро, пожалуй, сейчас почувствовал бы себя посрамленным. Эрика подумала, что в этом и есть настоящее, очень простое счастье: сидеть за столом, пить кофе в компании хорошего человека и смотреть, как на дереве за окном деловито возятся круглые красногрудые птицы.

И ничего больше не надо.

— А вы чем занимались в эти дни? — поинтересовался Август, сделав глоток из чашки. Эрика неопределенно пожала плечами.

— Пытался работать, но приехала баронетта Вилма, и ей надо было уделить время.

— А! — во взгляде Августа появились колючие искры. — Я видел вашу очаровательную поклонницу, она так и напрашивается на неприятности.

— Она заносчива, это верно, — согласилась Эрика, — но я предпочитаю все-таки дружить, а не враждовать.

— Спите с ней, — произнес доктор Вернон с полуутвердительной интонацией и посмотрел так, будто пытался понять, соврет Эрика или скажет правду.

— Да ну вас к дьяволу, Август! — воскликнула Эрика. Конечно, Вилма добивалась именно этого: любой ценой, с помощью дорогих подарков и сладкой лести, но обязательно занять то место, которое якобы занимала принцесса Кэтрин — и остаться на нем подольше.

Пока еще у Эрики получалось как-то держать баронетту на определенном расстоянии — ключевым здесь было именно «пока».

— То есть, нет? — доктор Вернон удивленно вскинул брови. — Странно, она ведь исключительная красавица. Тут даже у покойника все выше подоконника поднимется. Или вы мужчин предпочитаете, а?

Эрика развела руками. Август хамил в открытую, но она не собиралась поддаваться на провокации.

— Для меня есть лишь одна любовь, — спокойно сказала она. — И это не женщина, а музыка.

Август понимающе кивнул.

— Вы немного не от мира сего, — произнес он и добавил: — Только не обижайтесь. Я говорю без дурного умысла.

Эрика улыбнулась и вдруг решила, что сейчас самое время рассказать о том, что нашли — вернее, не нашли они с Моро.

— Я знаю, что ищет убийца, — негромко сказала она, и Август напрягся, как собака, взявшая след. — Мои родители были хранителями Ползучего артефакта. Он лежал в тайнике в моей спальне, и их пытали, чтобы узнать, где он. Но они умерли, так и не выдав тайну. Возможно, этот артефакт ищет нового хозяина, а убийца идет за ним. Пытается завладеть и не может.

Август прошел по кухне туда-сюда, зачем-то заглянул в шкафчик, а потом в окно. Было видно, что ему не по себе. Эрика угрюмо смотрела в чашку и думала, что сейчас бы им пригодился не кофе, а манжуйская водка.

— Вы узнали об этом недавно, — уверенно произнес Август. Эрика кивнула, и он спросил: — Откуда? Только честно.

— Мы с Моро навестили дом моей семьи и нашли тайник. Пустой. Моро убежден, что там был Ползучий артефакт.

На этот раз доктор Вернон запустил в свою всклокоченную шевелюру уже обе руки.

— Как это вы умудрились..? А, хотя не спрашиваю. У вашего Моро удивительные таланты. Но если Ползучий артефакт выбирает хранителей из тех, кто слышал музыку огненных столбов, то… — Август нервно усмехнулся. — Он может приползти и ко мне, и к вам. И что будем делать с такой радостью?

Эрика не знала, что ответить. Ждать смерти — это было слишком жестоко. Но тот, кто шел за артефактами, как раз и был смертью, смертью ищущей и алчущей.

— Должно быть, мы будем делать то, для чего нас избрали, — негромко ответила Эрика. — Все это не просто так, Август. Моро говорит, что Ползучие артефакты — капризная дрянь. Но я думаю, что они чудо, которое не должно попасть в дурные руки. Злу нельзя их запятнать. Мои родители погибли именно поэтому. Приняли мученическую смерть — лишь бы не выдать его.

Август нервно усмехнулся. Повел плечами, словно пытался что-то с себя сбросить.

— Даже и не знаю! — с какой-то нервной бодростью произнес он. — Если ко мне приползет такой артефакт, я его выброшу в окошко. И скажу, что это вообще не я.

Эрика хмуро посмотрела на него.

— Не выбросите. Вы — не выбросите. Не та натура.

Август махнул рукой.

— Остается надеяться, что мы сможем остановить убийцу, — угрюмо сказал он. Эрика кивнула.

— Сможем, — ответила она и добавила: — А ваше безнадежное чудо обязательно ответит вам взаимностью. Иначе и быть не может.

Лицо Августа потемнело — он вдруг стал похож на человека, который с трудом сдерживает боль. Эрике захотелось дотронуться до его лица: просто погладить по щеке, попробовать как-то обнадежить — но она прекрасно понимала, что не сделает этого. Это было лишним, и он мог неправильно понять ее порыв.

— Спасибо, Эрик, — произнес Август и вдруг предложил: — Может, лучше вина, а не кофе?

И Эрика согласилась.