Глава 5. Исповедь

— Ка-акой «спать», Эрик, душа моя? Время детское, десять часов!

Штольц висел на плече у Августа, и его карие глаза смотрели в разные стороны с каким-то детским беспомощным выражением. Вроде бы и выпил всего ничего, три бокала вина и две стопки сливовицы — а надо же, развезло, как нежную барышню. Август прекрасно себя чувствовал, крепко стоял на ногах и был решительно настроен продолжать вечер. Приложив невероятное усилие, Штольц посмотрел ему в глаза и спросил:

— И куда мы?

Август прищурился и увидел далеко впереди призывно горящий зеленый фонарик. Отличный вариант, просто отличный.

— В «Огонек»! — твердо заявил он. — Чем еще заниматься в этой дыре, кроме дыр?

После того, как он рассказал Штольцу о своей любви к некой девушке — что ж, в его случае признание могло быть только таким — Августом вдруг завладело тяжелое, властное желание причинить ему боль. Набить физиономию было бы слишком пошлым и подлым, а вот пообломать крылышки и сунуть в грязь — это подошло. Раз нам не забраться на небо к ангелу, то сбросим ангела в наше болото и будем там барахтаться вместе.

Да и какой лучший способ исцелиться от любви? Опорочить ее, осквернить, лишить сияющего ореола чистоты. Почему-то Августу казалось, что это сможет унять его боль.

Август ожидал, что Штольц откажется, но тот лишь кивнул и, с трудом отцепив руку от собутыльника, запустил ее в карман пальто и вынул бумажник.

— Пусть у тебя побудет, — сказал он. — Ты… лучше себя чувствуешь.

— Логично, — согласился Август, и они двинулись по улице в сторону борделя.

Появление великого Штольца вызвало в «Зеленом огоньке» самую настоящую бурю. Госпожа Аверн лично сняла с него пальто, тотчас же появились слуги с дорогим вином и свежайшими закусками, и, стоило Августу ввести Штольца в гостиную, как в нее высыпали девицы, спешно поправлявшие прически и отчаянно стрелявшие глазками. Пришла и Присцилла — какая-то растерянная, помятая и очень счастливая; Августу показалось, что она не совсем понимает, где находится. Заметив, как он смотрит на нее, Присцилла смущенно улыбнулась и вдруг стала похожа не на проститутку, а на курсистку, которой была когда-то давно.

Впервые за вечер Августу сделалось не по себе. Он подумал, что совершил большую ошибку, притащив сюда Штольца, но что-либо менять было уже поздно.

— Дорогой мой, это невероятная честь для всех нас, — пропела госпожа Аверн, вручив Штольцу бокал шипучего. Было видно, что хозяйка бардака сама готова выпрыгнуть из своего темно-красного пышного платья и обслужить бесценного гостя — бесплатно, просто ради того, чтобы потом с гордостью рассказывать об этом всем, кто захочет и не захочет ее слушать. — Выбирайте, все девушки опытные, свежие, очень умелые! Доктор Вернон, друг мой! Я думала, вам незнакомо смущение! Выбирайте свой цветок!

Но до выбора цветков дело так и не дошло — потом, протрезвев, Август обрадовался этому, понимая, что будь иначе, он не смог бы смотреть Штольцу в глаза. В гостиную ввалился Моро в исподнем: проводил время в одной из комнат, узнал о том, что его хозяин почтил своим посещением «Зеленый огонек», и решил все исправить.

Раз! — и Август слетел с дивана и покатился по ковру, зажимая окровавленный нос. Два! — и завизжали девицы, обнаженной стайкой бросились к выходу; кто-то перевернул поднос с фруктами и проехался туфелькой по персику. Три! — и за стеной кто-то принялся играть на рояле бодрую и незамысловатую мелодию, под которую Моро подхватил Августа за воротник и, резко дернув, поставил на ноги. Его обычно бледное осунувшееся лицо разрумянилось и наполнилось такой яростью, что Августу почудилось, будто в воздухе поплыли искры.

— Я же говорил, — с обманчивой мягкостью промолвил Моро, — что от вас слишком много хлопот.

Август не стал дожидаться удара. На него вдруг нахлынула очень рассудочная злость — такая, какая заставляет отступить любого, кто почувствует ее. Скальпель выскользнул из кармана и мягко лег в ладонь: в следующий момент Август с плавной легкостью чиркнул Моро по голому животу. Конечно, это была царапина, а не рана, но вид собственного окровавленного брюха, из которого, возможно, вот-вот повалят потроха, обычно заставляет остановиться и задуматься о своем поведении.

Моро и не подумал остановиться. Он ударил Августа еще раз — последним, что увидел Август перед тем, как потерять сознание на ковре, был верный слуга, который пошел к господину. А потом все погрузилось во мрак.

Очнувшись, Август обнаружил, что мир отчего-то сделался скомканным и белым. Он проморгался и увидел, что лежит в кровати, укутавшись в одеяло — чуть поодаль на белой ткани красовались кровавые пятнышки: натекло из его носа.

Чья-то мягкая теплая рука погладила его по голому плечу, и, со стоном перевернувшись на спину, Август увидел Присциллу — она лежала рядом и смотрела на него с мягким, почти семейным сочувствием.

— Больно? — спросила она. Август дотронулся до носа, поморщился: перелома нет, хотя Моро приложил его от души. Ну что тут скажешь, за дело получил. Теперь придется вынимать из аптечки особый артефакт и поправлять физиономию — не идти же сегодня в гости к Говарду в таком виде…

Августу сделалось так тоскливо, что он зажмурился и сжал зубы, пытаясь не закричать. Какая все-таки смешная и глупая жизнь у него вышла, и он болтался в этой жизни, не в силах добраться до берега и найти приют. Сейчас им овладело то глухое безнадежное отчаяние, которое ломает даже самых сильных духом.

— Нет, — негромко ответил Август и добавил, хотя все в нем раздиралось от боли: — Так, пустяки. Сколько я тебе должен?

Присцилла улыбнулась и выскользнула из-под одеяла — обнаженной нимфой прошла к столику с зеркалом и принялась причесываться.

— Нисколько, мы не спали. Ты просто провел здесь ночь, потому что не мог идти.

Август устало откинулся на подушку. Наверняка Штольц больше не захочет иметь с ним ничего общего после такого приятного вечера — что ж, оно и к лучшему. Лучше им держаться друг от друга подальше, возможно, тогда та тупая игла, которая постоянно возится у Августа под сердцем, наконец-то выпадет и оставит его в покое.

— Где Штольц? — спросил Август и, сев на кровати, уткнулся лицом в ладони. В очередной раз пришла и принялась точить его голову гаденькая мысль о том, что не стоит горевать о недостижимом, утопать в боли и грехе, смотреть на свое безнадежное чудо и понимать, что оно никогда твоим не будет — можно просто взять веревку, перекинуть ее через балку, и все тогда закончится.

— Его вчера Жан-Клод увел, — ответила Присцилла, и Август невольно отметил, с какой мечтательной улыбкой она назвала Моро по имени. — Дальше я не знаю. Хочешь кофе?

— Нет, — буркнул Август. Сегодня новый год, и он встречает его с разбитой физиономией и душой, изувеченной напрасными мечтами и тоской. — Я пойду, Прис, спасибо, что приютила. С наступающим.

Присцилла обернулась к нему и одарила обворожительной улыбкой.

— Подлечи нос, — посоветовала она с той заботой, с которой может говорить только жена со стажем и неуходящей любовью. Но, конечно, Присцилла не могла любить Августа. Шлюхам положено любить только деньги клиентов.

Свежий утренний воздух взбодрил его. Подняв воротник пальто и сунув руки в карманы, Август побрел в сторону черной громады собора, похожей на рыбью кость, застрявшую в глотке низкого неба — просто так, чтобы куда-то идти. Возвращаться домой не хотелось, идти в анатомический театр — тем более. Город еще спал, вокруг фонарей кружили редкие снежинки, и наступающий новый год манил запахом хвои, апельсинов и надежд. Площадь возле собора была пуста: даже дворники еще не выбрались из теплых кроватей, чтобы чистить снег — но в открытые двери Август увидел крошечные огоньки свечек и услышал чьи-то далекие шаги.

Он и сам не понял, как, ведомый непонятным теплым чувством, поднялся по ступеням и вошел в темную пещеру храма. Никого, только в исповедальной кабинке горела свеча в красном стаканчике — знак того, что священник готов к исповеди. «Ну конечно, — напомнил себе Август. — Последний день нового года, скоро сюда повалит народ, чтобы не тащить грехи в счастливое завтра». Он прошел в кабинку, пахнущую воском, ладаном и старыми книгами, и, опустившись на скамью, негромко сказал:

— Простите меня, я согрешил.

Первым же его желанием после этих слов было подняться и убежать. Прочь, прочь отсюда! Незачем выплескивать из души грязь, незачем обнажать себя перед невесть кем, да он и не верует, в конце-то концов! Священник задул свечу, и кабинки погрузились в тихий сумрак. Исповедь началась.

— В чем же твой грех, дитя мое?

Это было сказано так тепло и проникновенно, так искренне, что Август поежился от этого тепла — должно быть, так святая вода действует на бесов. Он закрыл лицо ладонями и признался:

— Мой грех в том, что я полюбил. Той любовью, которая проклята богом, которая сгубила древние царства. Я согрешил этим, и мне нет прощения.

Священник вздохнул, и Августу послышалось понимание и сочувствие. Он вдруг осознал, что не один, что его смогут поддержать несмотря ни на что.

— Мне очень плохо, — признался Август. Сейчас, в полумраке, ему казалось, что в соборе больше никого нет, и он просто говорит сам с собой. — Это невыносимо, Господи, это просто рвет меня на части. Я всегда знал, что дрянь и сволочь, но чтобы настолько…

Он с горечью рассмеялся и, откинувшись на спинку скамейки, подумал: Господи, пожалуйста, пусть я проснусь, и все это окажется сном. И ничего не будет.

— Вот представь, дитя мое, что есть два мнения, — произнес священник. — Твое и Господа Бога. Какое мы должны принять?

Август неопределенно пожал плечами. В отличие от бога, он хотя бы существовал. Внутренний голос напомнил, что мгновение назад Август вполне себе искренне молился этому самому несуществующему богу, только что на колени не валился.

— Наверно, Господа, — предположил он. Густая темная тень в соседней кабинке дрогнула — священник утвердительно качнул головой, и Августу почему-то показалось, что он улыбнулся.

— Господь наш сказал апостолу Теодору: нет среди Моих созданий дурных, нет злых, нет тех, от которых Я отвратил бы лицо. Значит, ты какой? Ну-ка, скажи мне, не стесняйся.

Август провел ладонью по щеке и удивился тому, что кожа там влажная. Кажется, совсем недавно Штольц говорил ему что-то похожее. Ты не дрянь, ты просто хочешь казаться дрянью.

Что-то сжалось в подреберье.

— Хороший..? — предположил Август и удивился своему голосу. Он, язвительный и циничный вольнодумец, просто не мог говорить настолько растерянно.

— Конечно, — ответил священник. — Ты хороший, дитя мое. Но вот в данный момент ты придурок, и давай разбираться, что здесь не так.

Август озадаченно покосился на перегородку, отделявшую его от священника. Надо же, в исповедальне вставляют крепкое словцо. А при святом причастии наливают вина. Возможно, надо заходить сюда почаще.

— Этот мужчина, — продолжал священник. — Что в нем тебя привлекло? Что в нем есть того, чего нет в остальных?

В голове поселилась звонкая пустота. Вспомнилась музыка, которая выплывала из-под пальцев Штольца, обрушивалась на клавиши и врывалась в душу, чтобы обнажить ее. Это было больше любого чудо и сильнее любой магии, это и было той иглой, которая пришивала Августа наживую к тому, кто никогда не разделит его жизнь. Об этом даже думать было больно.

— Он гений, — просто сказал Август. — Его музыка забрала меня… у меня. Я бы отдал ему все, душу бы отдал, если бы она у меня была. Так получилось, что мы очень много пережили вместе, и это нас сблизило. И еще он ко мне добр, хотя видит меня насквозь. Наверно, это главное.

— Гений? — переспросил священник. — Дитя мое, возможно, ты путаешь искреннее уважение и почитание с любовью? Мы ведь любим наших друзей и наставников, но в этой любви нет греха, это светлые чувства, отблеск Божественной силы.

Август криво ухмыльнулся. Он любил своего друга Говарда и искренне уважал господина Густава из библиотеки, но это было совсем другое дело, и Август не путал эти чувства.

— Знаете, святой отец, когда-то я прочитал такую фразу, — сказал Август. — Любить это значит хотеть касаться. Я не знаю, как лучше объяснить, но если бы я смог полностью соединиться с ним, раствориться в нем, то это было бы для меня высшим счастьем. И от этого мне так стыдно и горько, что я не хочу жить. Знаете, я уже который день примериваю веревку к балке.

Он угрюмо замолчал, понимая, что наговорил много лишнего, и лучше было бы вообще не приходить сюда. Августу казалось, что он видит, как непонимающе хмурится святой отец. Все люди как люди, ходят с нормальными грехами — изменами и пьянством, а тут повезло с утра пораньше.

— Ты желаешь его, как желают женщину? Это зов плоти? — осторожно поинтересовался священник.

— Да вы что, рехнулись? — взорвался Август. — Я не об этом!

Ему почудилось, что из-за перегородки донесся облегченный вздох.

— Дитя мое, ты запутался в себе, — спокойно ответил священник. — Я бы сказал, что в твоей любви нет греха. Ты просто не сталкивался с таким сильным чувством раньше, потому оно и пугает тебя. Святой Филитет назвал бы твою любовь пусть и страстной, то есть глубокой и эмоциональной, но и добродетельной, тем искренним теплом, которое соединяет настоящих друзей.

Август впервые в жизни понял, что значит сидеть, как на иголках. Ему одновременно сделалось очень хорошо и очень страшно — настолько страшно, что он закусил губу, сдерживая нервный смех.

— Но я вижу, что все это тебя пугает и подавляет, — продолжал священник. — Мысли о самоубийстве, к тому же неоднократные — это уже дьяволово внушение. Губитель рода людского через чистое чувство рвется овладеть твоей душой. Так что постарайся какое-то время не пересекаться со своим другом. И не пей, пьянство открывает ворота искушению.

Август вздохнул.

— Это я уже понял, — ответил он. К его удивлению, ему стало немного спокойнее. — Спасибо вам.

Август вдруг подумал, что давно рассвело — теперь он слышал тихие шаги и голоса в соборе, шуршание метлы на площади, биение своего сердца. Покинув исповедальную кабинку, он несколько минут постоял возле икон, и в голове было пусто и звонко — ни единой мысли, ни единого чувства, просто какое-то густое спокойствие.

Утро было серым и тихим. Беззвучно падавший снег окутывал Эверфорт прохладной вуалью. В воздухе уже плыл запах пирогов с яблоками и корицей, запеченной утки, елок, увешанных пряничными зверями, и Август вдруг обнаружил, что он совсем один. Никто не испечет ему пирога, никто не будет наряжать с ним елку — в принципе, ничего не изменилось, так было уже много лет, и он давно привык к своему одиночеству, но сегодня ему сделалось грустно.

Он и сам не понял, как ноги принесли его на Малую Лесную. Здесь уже просыпались: хлопали двери, выпуская на улицы тех, кто еще не успел купить подарок, от труб вился дымок, и сонный работник кондитерской поднимал шуршащие жалюзи, открывая витрину. Окна в доме Штольца были темными; вынув из кармана пальто кошелек, Август открыл его и заглянул внутрь.

Ничего особенного. Несколько крупных купюр, смятый билет на поезд, визитная карточка дантиста, на которой изображен пляшущий зуб. Запустив пальцы в очередное отделение, Август вынул потертый дагерротипический снимок — Эрика Штольц смотрела на него с мягкой улыбкой, длинные каштановые волосы струились по плечам. Девушка, чей труп извлекли из Среднеземельного моря, которая, по расчетам Виньена Льюиса, была жива и здорова.

Кто она? Где она? Карие глаза смотрели на Августа тепло и ласково, словно жалели его и в то же время загадывали загадку.

Заметив, что Эрика очень похожа на брата, Август закрыл кошелек и постучал в дверь. С Моро станется отомстить ему, сказав, что он украл деньги его хозяина.

Долгое время было тихо, но наконец Август услышал медленные шаги, дверь приоткрылась, и он увидел сонного Штольца. Растрепанный, кутающийся в халат, он выглянул из дома и улыбнулся.

— Доброе утро, — сказал Август и протянул ему кошелек. — Ты забыл.

— А, точно, — Штольц зевнул и, забрав кошелек, признался: — Я так и не понял, как оказался дома. Что у тебя с носом?

Нос тотчас же отозвался ноющей болью. Надо было идти домой и потратить предпраздничный день на восстановление пострадавшей физиономии. Августу вдруг сделалось душно.

— Моро вчера поддал, чтоб я не водил тебя по борделям, — сказал Август. — Будет мне наука. Где он, кстати?

Штольц неопределенно пожал плечами, словно вспомнил о Моро только тогда, когда Август упомянул его. Нет, великому композитору действительно не стоит пить: Августу показалось, что Штольц сейчас еле стоит на ногах и не до конца различает сон и явь.

— Не знаю. Слышал, как он уходил, еще даже не развиднелось. Кофе будешь?

«Да», — едва не ответил Август, но тотчас же осадил себя, понимая, что это будет лишним. Он и так не послушал священника, который советовал избегать объекта своей страсти.

— Нет. Пойду в анатомический театр, надо закончить одно дело, — сказал он. — Ты сегодня будешь у Говарда?

Штольц улыбнулся и тотчас же нахмурился.

— Буду. Баронетта Велма тоже умудрилась получить приглашение, так что придется от нее прятаться.

— Тогда до вечера, — сказал Август, чувствуя, как в нем снова зарождаются тоска и злость. Да, у Штольца есть поклонницы — а как им не быть? Ему стоит поманить пальцем, и любая женщина Эверфорта бросится к нему, и сочтет такое приглашение величайшей честью.

И с этой злой красоткой Вилмой он наверняка спит. От такой роскошной дамы, которая сама за тобой бежит вприпрыжку, всячески показывая полную готовность к услугам, никто в здравом уме не откажется. Чего тут злиться, если Штольц просто берет то, что ему суют в руки?

И все-таки Август злился.

— До вечера, — снова улыбнулся Штольц и скрылся за дверью.

Август вздохнул и побрел в сторону анатомического театра. Атанатиус наверняка не сделал ничего из того, что было велено — значит, придется наводить порядок. Возможно, это поможет ему успокоиться.

* * *

Этиль, жена Макса Кверена, считала: для крепкого семейного счастья законные супруги иногда должны отдыхать друг от друга — поэтому под новый год она всегда забирала детей и на целую неделю уезжала на юг к матери, позволяя господину полицмейстеру праздновать так, как ему того захочется, не обращая внимание на ворчание второй половины. Поэтому Макс собирал гостей и устраивал такую знатную попойку, которую участники потом вспоминали до следующего нового года. Когда Этиль с детьми возвращалась, то ее ждал чисто прибранный дом, довольный муж и полное отсутствие каких бы то ни было скандалов. Вот что значит разумный подход к семейной жизни!

Общество было самое разношерстное, но в то же время очень веселое. Войдя в просторную гостиную, Август взял с подноса бокал красного вина, встал чуть в стороне, чтобы не привлекать к себе особого внимания и не участвовать в разговорах, и принялся рассматривать гостей. Полицейское отделение пришло к начальнику в полном составе. Были тут еще и банковские клерки, и господа медикусы, которые тотчас же заметили Августа и дружно сделали вид, что не видят его, и журналисты, и, конечно же, великое множество дам — они предпочли кокетливо спрятать лица за масками. Всмотревшись, Август узнал нескольких дамочек из «Зеленого огонька» — ну куда же без них? Ближе к полуночи господа захотят не только вина, угощения и танцев, но и прочих радостей плоти, и девицы госпожи Аверн счастливы будут предоставить эти радости всем желающим.

Угощение было оригинальным и замысловатым. Если у Говарда стол ломился от мяса, рыбы и дичи, то Кверен предпочитал фуршет, следуя старому полицейскому правилу не превращать закуску в еду. Пройдя к столам, Август подцепил поджаренный хлебец с икрой, густыми сливками и перышком зеленого лука, и увидел девушку в темно-синем платье и черной маске в компании Моро. «Присцилла», — подумал Август и хмуро решил, что надо было полоснуть бывшего бандита посильнее. Впрочем, ему-то что за дело, с кем Моро водит дружбу?

— Завтра я не иду на работу, — услышал он. — Хотела запечь утку с начинкой. Если хочешь, приходи в гости.

Моро улыбнулся и уверенным движением обнял Присциллу за талию.

— Обожаю утку, — сказал он. — Приду пораньше, помогу начинить.

Присцилла смущенно улыбнулась и кокетливо опустила глаза. «Интересно, — подумал Август, — вспоминает ли она те дни, когда была барышней, а не шлюхой?»

Он тотчас же напомнил себе, что это не его заботы. А вот то, что слуги вносят подносы с креветками, завернутыми в бекон — это уже намного интереснее.

А потом чуть в стороне полыхнуло красным, и Август забыл и о Присцилле, и о еде — он обо всем забыл и какое-то время мог только смотреть.

Девушка прошла к столу и, выбрав бокал шипучего, обернулась к залу, рассматривая гостей. Ее платье было цвета артериальной крови и удивительно оттеняло светлую кожу и кудрявые каштановые волосы, рассыпавшиеся по спине. Тонкая маска скрывала лицо незнакомки почти полностью, открывая лишь маленький улыбчивый рот.

Кто она? Август смотрел на девушку, прикидывая, где мог видеть ее раньше. Нет, это явно не одна из барышень Эверфорта — ни у одной из них не было такой тонкой талии и таких изящных, словно высеченных из мрамора рук. Возможно, одна из поклонниц Штольца, которая приехала вместе с баронеттой?

Девушка поймала его взгляд и улыбнулась настолько обворожительно и тепло, что Август отставил свой бокал и шагнул к ней. А тут и музыка подоспела: оркестр, который наконец-то расположился на балконе, заиграл килон — плавный народный танец. Никаких особенных навыков — для килона нужно только элементарное чувство ритма и хорошее настроение.

— Вы позволите пригласить вас? — спросил Август. Девушка улыбнулась, кивнула и опустила руку на его плечо.

Август забыл, когда танцевал — возможно, еще в столице, до мятежа. Музыка мягко подхватила их, и они поплыли по залу. Вдруг все исчезло: остальные гости сделались цветными размазанными пятнами где-то на краю зрения, Август не видел никого и ни о ком не думал. Он и сам не знал, почему эта незнакомка вдруг заняла весь его мир, словно он наконец-то нашел то, что давным-давно утратил.

От руки на его плече веяло живым теплом, чужие пальцы в его ладони были почти невесомыми. Августу казалось, что он слышит, как бьется сердце незнакомки. Кто она? Не служанка и не мещанка, девушка из благородного семейства с хорошим воспитанием — это было видно по ее движениям, манере смотреть, даже по тому, как тонко и нервно билась жилка на ее высокой шее. «Мне это снится, — подумал Август, перемещая руку чуть ниже по спине девушки. — Мне все это снится, и я не хочу проснуться».

Он и сам не понял, как танец закончился, и они оказались в нише у окна. На улице давно было темно, и сейчас Август видел, как по улице идут гуляющие компании, проезжают экипажи, развозя людей в гости, и далеко у елки танцуют парочки под музыку городского оркестра.

— Наверно, им холодно играть, — сказала девушка. — Хоть бы у них было, чем согреться.

— Вы читаете мои мысли? — спросил Август, вдруг с невероятной остротой почувствовав себя неуклюжим неумехой.

— Нет, — улыбнулась девушка. — Просто вы смотрели в сторону елки.

Она мягко сжала его руку. Когда он вот так стоял с девушкой? Августу вдруг сделалось страшно — и в то же время сладко, будто он заглядывал в пропасть.

— Как вас зовут? — спросил он, пытаясь справиться с волнением. Откуда оно вообще взялось, дьявол его побери? Обычная хорошенькая кокетка, возможно, новенькая шлюшка у госпожи Аверн, которую он еще не видел — но почему сердце бухает так, словно готовится разорваться?

— Неважно, — очаровательная улыбка изогнула губы незнакомки, и карие глаза мягко блеснули в прорезях маски.

— Мы знакомы? — спросил Август. Ему казалось, что он давно знает эту девушку. Ее движения, то, как она смотрела, даже теплый запах кожи — он когда-то успел узнать все это.

— Нет, — рассмеялась девушка. — Мы не знакомы, но я знаю ваше имя. Доктор Август Вернон, анатом и революционер. Вот кто вы.

— А вы? — нахмурился Август. Что, если просто взять и снять с нее маску? Что она сделает с ним за такую дерзость — даст пощечину? Незнакомка улыбнулась и вдруг ласково погладила его по щеке. «Не убирай руки», — хотел сказать Август, но, разумеется, не сказал.

— Неважно, — услышал он тихий шепот, и девушка вдруг прильнула к нему всем телом и осторожно, словно сама себя боялась, прикоснулась губами к его губам.

Август не знал, сколько времени они целовались — время рассыпалось снежинками по стеклу, время утратило смысл, да и все остальное тоже. Теперь в его мире была лишь эта девушка без имени — она стала всем его миром. Август обнял ее, не думая, кто сейчас смотрит на них: это не имело значения. «Если это сон, — подумал он, — то я не хочу просыпаться».

Это было наваждением и бурей. Это было огнем, и он горел, и хотел сгореть.

Потом девушка плавным движением высвободилась из его объятий, улыбнулась и, поправив маску, скользнула в сторону. Август бросился за ней: нет, она не уйдет от него просто так, она не может уйти — платье цвета артериальной крови мелькнуло за спинами гостей, и гостиная вдруг сделалась похожа на заросли терновника, и он прорывался сквозь толпу и никак не мог прорваться. Мелькнул банкир, пляшущий с какой-то жирухой в зеленом, кто-то схватил за рукав, приглашая выпить, чья-то раскрасневшаяся рожа расхохоталась прямо в ухо — они сговорились, что ли, мешать ему и раскорячиваться пьяными тушами на пути?

Август выбежал на лестницу уже тогда, когда слуга подавал девушке пушистый полушубок — увидев его, незнакомка рассмеялась, послала ему воздушный поцелуй и шагнула в открытую дверь.

— Нет, стойте! — крикнул Август и чуть ли не кубарем скатился с лестницы. Слуга еле успел отскочить в сторону — Август вылетел из дома и увидел, как девушка садится в экипаж. В последний раз мелькнула красная вспышка платья, хлопнула дверца, и экипаж рванул по улице в сторону елки.

Август остановился на ступенях и нервно запустил руку в волосы. Нет, надо прийти в себя, надо опомниться и вернуться в привычное, спокойное и циничное расположение духа. Возможно, это просто чья-то глупая шутка, и над ним просто решили посмеяться. С чего бы вообще кому-то целовать его — конечно, только ради шутки…

Поцелуй горел на губах.

— Доктор Вернон? — окликнул его слуга. — Пальто подать? Ночь холодная, простудитесь.

— Что за дрянь… — выдохнул Август. Все его чувства, все, что наполняло его душу, сейчас было вздыбленным и горьким. Да что за дьявольщина, что за гадкие забавы судьбы — поманить его теплом и любовью, а потом взять и выбросить, как смятый фантик. Еще и посмеяться, рожи скорчить, пальцами тыкать.

— Доктор Вернон?

Август обернулся. Слуга протягивал ему пальто и шляпу и смотрел понимающе и сочувственно. Из дома послышался бой часов — девять вечера. До дома бургомистра он доберется как раз к назначенному времени. А там все будет спокойно, по-провинциальному и патриархальному чинно и размеренно. Можно будет сесть за стол, наесться так, чтобы дышать через раз, и больше ни о чем не думать.

В гостях у Говарда никому не вздумается целовать его настолько горячо и страстно. Ну и слава богу. Второй такой шутки он не перенесет.

Август застегнул пальто, надел шляпу и, спрятав руки в карманах, угрюмо двинулся по улице.

* * *

Общество, которое собралось у Говарда в новогодний вечер, было самым приличным и порядочным: сплошь достойные люди из благородных семейств. Поначалу, когда бургомистр начал приглашать Августа на свои праздники в качестве доброго друга, он чувствовал себя неуверенно и неловко — из него выбили все светское обхождение — но со временем освоился и смог беседовать о том, какие пошли времена, как выросли цены на мех и брюкву и как обнаглела молодежь, не чувствуя особенного дискомфорта.

Штольц уже был здесь — отдавая слуге пальто, Август услышал музыку из гостиной. Наполненная чарующей легкостью, она могла бы выплывать только из-под пальцев гения. Напомнив себе о том, что советовал священник, Август решил, что только поздоровается, да и то, если столкнется со Штольцем нос к носу. Больше ничего — незачем травить нервы, которые ему успела вымотать незнакомка в маске.

Стол, на котором не было свободного места от тарелок, блюд, салатниц и менажниц, наполненных самой разной снедью, которая источала просто невероятные ароматы, привлекал его намного больше.

— А, дружище! — Говард сгреб его в крепкие объятия, и за его плечом Август увидел рояль — возле него толпились восторженные девицы, которые, должно быть, с трудом сдерживали желание сбросить панталончики для звезды. — С наступающим! Здоровья тебе, сил и женщину хорошую.

— Спасибо! — искренне улыбнулся Август. — Будь здоров и счастлив всем нам на радость. И семья пусть не огорчает. И дочки выйдут замуж, за кого надо.

Говард сокрушенно покачал головой и махнул рукой в сторону рояля.

— Выйдут они, как же. Куда там! Вон мои клуши уже драться готовы.

В компании девиц и в самом деле назревала эпическая битва: дочери бургомистра против баронетты Вилмы. Хозяйки держались несокрушимой стеной, и по их решительным лицам было ясно, что баронетта с подружками уже успела проявить себя так, что за такое поведение надо повыдергать лохмы.

Август всмотрелся — ни одна из девушек в гостиной не была одета в красное платье.

Нет, это, конечно, был какой-то розыгрыш. К тому же, сдобренный магией — сейчас, когда Августу наконец-то удалось опомниться, он подумал, что был настолько очарован незнакомкой именно из-за воздействия артефакта. Просто девица с хорошенькой фигуркой не смогла бы выбить его из равновесия. Что он, женщин не видел, чтобы так вскинуться?

«Но это не просто милая кокетка, — подумал Август, глядя, как баронетта Вилма в модном сиреневом платье отпускает какую-то шпильку в адрес бургомистровых дочек. Вон как покраснели и сжали кулаки! — В ней было что-то очень сильное и влекущее. В ней было что-то важное лично для меня».

Музыка стихла, и гостиную наполнили аплодисменты и восторженные возгласы девушек. Штольц поднялся из-за рояля, поклонился, и его тотчас же схватила за руку баронетта, не оставляя прочим поклонницам и шанса. Августу показалось, что вокруг музыканта обвилась яркая тропическая змея.

Он сел за стол рядом с пузатым господином из налогового ведомства и здоровущим гусем, начиненным луком, яйцами и ветчиной. Лучше заняться едой, благо у Говарда лучшая повариха на всем севере, и не думать ни об убийствах, ни о девушке в красном. В гостиной звенели голоса, люди смеялись и поздравляли друг друга, и Август подумал: «Наконец-то я дома».

Ему стало легко.

— Друзья! — Говард поднялся над столом с бокалом в руке, с грохотом отодвинув стул. — С наступающим новым годом! Я не мастер говорить громкие слова, так что просто будьте счастливы! Пусть добро прибавляется, а что дурное, так пусть плывет к другому берегу!

Тост с удовольствием поддержали. Август осушил бокал, в который слуга тотчас же проворно налил еще вина, и подумал, что сегодня просто и незатейливо напьется. Утка, которой он уделил внимание, оказалась выше всяких похвал. Интересно, куда же все-таки поехала девушка в красном? Должно быть, сейчас смеется над тем, как замечательно разыграла городского анатома.

Август почувствовал чужой взгляд и, посмотрев направо, увидел Штольца, который сразу же с преувеличенным вниманием принялся смотреть в свою тарелку. Баронетта Вилма, разумеется, сидела рядом с предметом своего обожания, о чем-то негромко говорила ему на ухо, прижимаясь грудью к руке, и смотрела так, словно хотела сорвать с него модный сюртук, завалить прямо на стол и запрыгнуть сверху. Август не знал эту Вилму, но она ему не нравилась.

Баронетта поймала его взгляд и тотчас же поджала губы и вздернула аккуратный носик.

— Времена, конечно, пошли невероятные, — негромко заметил господин из налогового ведомства. — В мою молодость девушки не вели себя настолько свободно. Как думаете, доктор Вернон, это дерзкое кокетство или столичное обращение?

Важные господа Эверфорта никогда не доезжали дальше границ округа, так что Август, который родился и учился в столице, считался знатоком и общения, и нравов, и манер.

— Мы тут все деревенщина. Нам не понять, — ответил Август. — Но я бы сказал, что наши шлюхи ведут себя скромнее, чем столичные дамы.

Он вдруг подумал, что говорит, как старик, и ему сделалось грустно. Неужели жизнь закончена, и в ней остались лишь склоки со слугами и санитарами и обсуждения того, насколько вольную жизнь ведут незамужние горожанки?

Потом все разбрелись по небольшим компаниям. Кто-то устроился за карточным столом, выкладывая монеты, кто-то уселся у камина с вином и закусками. Девушки принялись гадать на женихов. Август взял у слуги бутылку вина и подошел к окну. Отсюда был виден весь город: Эверфорт праздновал и ликовал, в небе распускались цветы фейерверков, и среди праздника никто не думал ни о таинственном убийце, ни о загадочной музыке, ни о Ползучем артефакте, из-за которого убили родителей Штольца.

— С новым годом!

Август обернулся и увидел Штольца — тот подошел к нему с такой же бутылкой вина в руке и улыбнулся искренне и светло. У него сжалось сердце. Священник был добр и просто попытался утешить того, кто стоял на краю гибели. Та любовь, что переполняла Августа, не имела никакого отношения к дружеским чувствам — она была ближе к смерти, чем к жизни.

«Если он скажет убить, я убью, — вдруг ни с того ни с сего подумал Август. — Если скажет броситься в это окно, я брошусь».

Ему почудилось, что в этот момент он полностью отказался от самого себя.

— С новым годом, — ответил Август, всеми силами стараясь сохранять спокойный и независимый вид. — Что там положено пожелать? Здоровья и счастья?

Штольц кивнул и сделал глоток из бутылки.

— Именно.

Август посмотрел по сторонам: старики кряхтели за карточными столами, девицы гадали возле огромной пышной ели, украшенной золотыми и красными шарами, дамы сплетничали в малой гостиной — в приоткрытую дверь виднелся силуэт жены бургомистра. Баронетты Вилмы нигде не было.

— Куда ты сплавил свою навязчивую спутницу? — поинтересовался Август. Штольц вынул из кармана крошечную серебряную пластинку артефакта и ответил:

— Она немного заблудилась. Стоит сейчас в одной из комнат и не хочет искать выход.

От этих слов повеяло холодом.

— Просто стоит? — уточнил Август. Штольц кивнул.

— Да. Она просто стоит у окна. Я попросил Жан-Клода о том, чтобы обошлось без боли и особенного дискомфорта.

Август снова вспомнил о том, что сказал сегодня утром священнику. Любить — это хотеть прикоснуться. Неожиданно ему страшно захотелось плюнуть на все и просто взять Штольца за руку. Ничего особенного, самый обычный, почти дружеский жест. Никто этого не заметит — все заняты своими делами — ну а даже если и заметят, что с того? Это настолько великий грех — дотронуться до того, кого любишь? Ему сделалось горько и страшно — настолько, что Штольц нахмурился и спросил:

— Что с тобой?

«Ничего, — подумал Август. — Ровным счетом ничего. Кроме того, что меня сейчас кондрашка хватит от всего этого».

— У меня нет для тебя подарка, — ответил он, прекрасно понимая, насколько по-дурацки это звучит. В небе расцвели новые вспышки салюта, и на лицо Штольца легли алые тревожные отблески. С улицы донеслись далекие восторженные вопли: до нового года оставалось всего ничего, люди радовались, на какое-то время забыв о делах и надеясь на неизбежное счастье.

Дураки.

— У меня тоже, — признался Штольц. — Честно сказать, я давно никому ничего не дарил. Отвык.

Август усмехнулся, чувствуя, как знакомая игла все глубже и глубже вонзается в его сердце. Машинально дотронулся до груди, словно хотел нащупать ее и выдернуть.

— А баронетта? — спросил он. Штольц презрительно фыркнул.

— Ну уж нет. Чтобы она потом вообще не отстала?

Логично. Любая девушка, которая получит презент из рук своего кумира, решит, что это начало отношений, которые обязательно приведут к свадьбе — на меньшее девушка не согласна. Тогда Штольцу не помогут никакие артефакты.

Август усмехнулся и неожиданно для самого себя произнес:

— Если бы я мог подарить тебе свою душу, то подарил бы.

Сначала ему не поверилось, что он это сказал. Потом ему захотелось удариться головой обо что-то потверже — выбить дурь, да так, чтобы не возвращалась. Потом у него в душе все рухнуло, когда Август подумал, что Штольц сейчас выругается, отойдет и утром уедет из Эверфорта, не собрав вещей: просто, чтобы держаться подальше от ссыльного идиота, которому совершенно снесло голову.

А потом Штольц скользнул пальцами по его запястью, и сердце пропустило удар. На какой-то миг Августу показалось, что он горит — он медленно перевел взгляд на Штольца и увидел, что тот смотрит с теплом и чем-то очень похожим на любовь.

Конечно, этого не могло быть. Откуда бы там взяться любви? «Я сплю, — подумал Август, — и мне все это снится».

— Если хочешь, поехали ко мне, — спокойно произнес Штольц, словно ничего особенного не случилось. — Такого богатого угощения, как здесь, я не обещаю, зато познакомлю тебя кое с кем.

Август не запомнил, как они добрались до Малой Лесной. В памяти остался мелкий снег, темный вечер и город, укутанный в сугробы, как в белую шубу. Пролетели смеющиеся девушки на коньках, которые катались по замерзшей реке, мелькнули выпивохи возле одной из городских елок и разносчик глинтвейна, разливавший по кружкам свой лакомый товар. Августу казалось, что он спит, сон становится все глубже и глубже, и единственным настоящим в этом сне была рука Штольца — хрупкие прохладные пальцы лежали на его запястье, и Августу хотелось, чтобы дорога не кончалась.

Потом он вдруг один оказался во тьме — глубокой, непроницаемой — и только тогда опомнился. Опустив руку, Август наткнулся на перила: значит, впереди лестница. Его снова охватило холодом.

— Эрик? — негромко окликнул Август, и впереди вспыхнул свет: открылась дверь, на ступени, укрытые дорогим красным ковром, лег медовый отблеск лампы, и голос Штольца произнес:

— Поднимайся!

Август подчинился: сквозь тот сладкий и страшный водоворот чувств, который сейчас владел его душой, пробилось желание просто посмотреть, что будет дальше. Он поднялся по лестнице и оказался в коридоре — в открытую дверь была видна распахнутая пасть рояля, и тот сюртук, который баронетта Вилма хотела снять со Штольца, сейчас небрежно сбросили на стул.

Августу сделалось жутко. Настолько, что он с трудом подавил властное желание сбежать отсюда. Он вошел в большую, богато и со вкусом обставленную комнату, чьи три окна выходили на Малую Лесную. Судя по мебели, комната служила Штольцу одновременно спальней и рабочим кабинетом.

— Выпьешь? — спросил Штольц. Он стоял у окна, открывал бутылку вина и был похож на привидение. В таком доме и должны водиться призраки — вот и один из них.

— Нет, — ответил Август. — Похоже, мне понадобится чистая голова.

— Ну как хочешь.

Хлопнула пробка. Август сделал несколько шагов по комнате и вдруг увидел.

Он остановился, словно налетел всем телом на невидимую преграду — дьявольщина, да он почти почувствовал удар! Знакомое платье цвета артериальной крови лежало на полу: незнакомка в маске сбросила его впопыхах. А вот и маска, вот и полупрозрачный шелк белья — такого же красного, как и платье.

Август устало вздохнул. Провел ладонями по лицу, понимая, что все кончено. Вот, значит, кто решил над ним поглумиться. Интересно, рассказала ли девица Штольцу о том, как все прошло? Или переоделась и была такова?

Августу стало мерзко. Захотелось оказаться как можно дальше от всего этого, захотелось нырнуть в ледяную воду и попробовать отмыться.

— Вот, значит, чья это была шутка, — глухо произнес Август. — Не ожидал от тебя, честно говоря.

Штольц сделал глоток из бутылки и поставил ее на подоконник. Обернулся — он выглядел так, словно решался на что-то важное. Бледное лицо с яркими болезненными пятнами румянца наполняли решимость и страх.

— Это не шутка, — выдохнул он и добавил: — Смотри на меня. Просто смотри.

* * *

Девушка, которая отражалась в высоком зеркале, была яркой, красивой и влекущей. Конечно, родители никогда не позволили бы ей надеть такое платье: мать говорила прямо, что красный цвет — это исключительно для шлюх, а порядочным девушкам следует выбирать нежные пастельные тона. Еще им положено смотреть только на тех, кого выберут родители, не смеяться и не шутить, не разговаривать о книгах и думать лишь о том, как бы поскорее выйти замуж.

И никакой музыки, разумеется. Можно сыграть, если предложат взрослые и опытные, вот и все.

Именно поэтому Эрика выбрала кроваво-красное платье. Знак того, что она может позволить себе то, что считает нужным.

— Миледи, — Моро, который сейчас стоял чуть поодаль, протянул ей подвеску: маленький бриллиант на тонкой золотой цепочке. — Вы удивительно прекрасны.

— Спасибо, — улыбнулась Эрика. — И за платье, и за подарок.

Губы Моро дрогнули, но улыбки не получилось. Взгляд был усталым и суровым.

— Я этого не одобряю, — признался он. — Ну да вы и так знаете.

Эрика понимающе кивнула. Было бы странным, если бы он одобрил ее авантюру.

— Так надо, Жан-Клод, — сказала она. — Для меня и для музыки.

Осунувшееся лицо Моро просветлело.

— Ну если только так, — откликнулся он и добавил: — Если что-то случится, вы знаете, как меня позвать.

…серебряная пластинка артефакта скользнула в руку. Эрика вынула ее из кармана брюк, продемонстрировала Августу и сказала:

— Система безопасности. Принимает на себя любые магические удары.

Она отбросила артефакт на стол, в груду исписанных нотных листов. Где-то далеко-далеко зазвучала музыка, и в ее волны вплелось биение сердца Эрики — словно экзотический барабан первобытных племен с Юга. Август смотрел на нее, и в его потемневшем взгляде смешивалась брезгливость и непонимание.

— Кольцо — главный артефакт, — Эрика подняла руку и показала кольцо с виноградным листком. — Я ношу его, не снимая.

Август нахмурился.

— При чем тут это? — спросил он.

— Смотри на меня, — прошептала Эрика, чувствуя, как слова застревают в горле, и душа дрожит и рвется покинуть тело. Ей сделалось одновременно смешно и очень страшно. — Просто смотри.

И сняла кольцо.

Все поплыло перед глазами — как всегда, когда она меняла облик. Ноги сделались ватными, но Эрика смогла устоять и не упасть на ковер. Голову на мгновение наполнило болью. Тело налилось тяжестью, стало чужим и непослушным — и почти сразу же его наполнило энергией, силой и легкостью. Эрике казалось, что она готова взлететь.

Ей никогда не было настолько жутко, как сейчас.

— Дьявольщина, — прошептал Август. Он выглядел ошарашенным и испуганным, но за этим испугом Эрика почему-то чувствовала облегчение, словно доктор Вернон мгновенно исцелился от страшного мучительного заболевания. У него даже пот выступил на лбу. — То есть, ты…

— Я Эрика Штольц, — сказала Эрика. — Я приняла мужской облик при помощи артефактов, чтобы вести жизнь музыканта.

Август вдруг рассмеялся. Нервным жестом запустил руку в волосы и сделал несколько шагов по комнате. Эрика чувствовала, как та боль, которая копилась в нем долгими зимними днями, утекает прочь талой водой. Ей сделалось жарко и неловко.

— Ты женщина! — воскликнул он. — Господи, помилуй меня… — Август остановился и, пристально посмотрев на Эрику, потребовал: — Я сплю, да? Скажи, что я сплю.

Эрика тоже рассмеялась — настолько велико было нервное напряжение. На мгновение ей стало легче.

— Вы не спите, доктор Вернон, — сказала она. — Я ношу мужской облик, словно маску. Это позволяет мне быть великим композитором, писать музыку и не доказывать каждый день, что я имею на это право.

Август все-таки не выдержал и почти рухнул на край кровати. Эрика подошла, села рядом и взяла его за руку. Ей так давно этого хотелось: сидеть в своем истинном облике рядом с человеком, который ее любит, и просто держать его за руку — мелочь, которой она была лишена.

Раньше Эрике казалось, что это и в самом деле пустяк. Но теперь она понимала, что ошибалась. Ладонь доктора была горячей, сухой и твердой, и Эрике не хотелось ее выпускать.

— Просто не верится, — произнес Август и окинул Эрику хмурым оценивающим взглядом, словно еще раз хотел убедиться, что видит рядом именно женщину. Эрика вздохнула и принялась расстегивать рубашку. Мать говорила, что мужчина будет смотреть на ее маленькую грудь только если его заставить — но эта грудь все-таки была женской.

— Теперь верится? — спросила Эрика. Август кивнул, и Эрика подумала, что он, должно быть, впервые в жизни настолько смущен. Ей тоже было не по себе — Эрике пришло в голову, что именно такие чувства должны накрывать девушку в первую брачную ночь с любимым. Нежность, волнение и трепет…

— А этот маскарад у Кверена? — спросил Август. — Зачем?

Его взгляд потеплел, в нем проплыли золотые искры.

— Хотела проверить, кого ты действительно любишь, — призналась Эрика. — Просто если человек влюблен, то он не будет вот так целовать другую.

Губы Августа дрогнули в улыбке. Протянув руку, он пропустил через пальцы каштановую прядь волос Эрики, словно проверял, настоящие ли они.

— Да, я тебя люблю, — выдохнул Август. — И наконец-то могу сказать об этом прямо.

Эрика представила, как это чувство терзало его, и пожалела, что не сняла артефакты раньше.

— Я тоже люблю тебя, — ответила она и вдруг поняла, что до этой минуты не верила в то, что вообще сможет кому-то признаться в любви. Что ей вообще нужна какая-то любовь.

Снаружи загрохали фейерверки, и комнату залило красным и синим светом. Наступил новый год. Осторожно, словно боясь спугнуть невозможное чудо, Август подцепил подбородок Эрики кончиками пальцев и поцеловал ее.

Музыка нахлынула на Эрику соленой морской волной и смела все, что было у нее и в ней. Это была симфония — грозная, величественная, бескрайняя. Для нее два человека в комнате были всего лишь кляксами на нотном стане. Эрике казалось, что она звучит. Что теперь она стала диковинным музыкальным инструментом, а не творцом, и музыка плывет из-под ее кожи.

Тело превратилось в натянутые струны, и каждое движение пальцев Августа было как аккорд. Ненужную одежду сбросили на пол, и у Эрики зазвенело в ушах, а под кожей поплыл огонь, и горячее, почти мучительное чувство двинулось откуда-то из глубины.

Оно было похоже на жажду, которую можно было утолить лишь в объятиях другого. Оно было тем, что соединило двоих в единое целое так, что Эрике слышалось биение сердца Августа в ее собственной груди. А потом не стало ничего — ни слов, ни музыки. Остался лишь первобытный пульсирующий ритм, в котором двигались два человека, почти слившись в одно.

Потом Эрика лежала в объятиях Августа и не чувствовала ничего, кроме тепла. Музыка ушла, но Эрика прекрасно знала, что завтра утром возьмет очередную стопку бумаги и все запишет. Август плавно скользил пальцами по ее плечу, словно по-прежнему не верил в то, что Эрика настоящая, или боялся, что она исчезнет. За окном по-прежнему запускали фейерверки, Эверфорт праздновал наступление нового года, и Эрика совсем как в детстве верила в то, что все плохое ушло от них, а впереди будет лишь добро, любовь и счастье.

Она понимала, что надежда на счастливое будущее полна самообмана — и все-таки хотела надеяться.

— Я тебя люблю, — негромко произнес Август. Эрике подумалось, что он давно никому не говорил этих слов. Настолько давно, что успел забыть, как они звучат. И о любви успел забыть тоже — а теперь вот вспомнил.

— Я тебя тоже, — откликнулась Эрика. Когда-то она решила, что ее жизнь будет принадлежать только музыке, и отказалась от любви — и сейчас впервые усомнилась в правильности своего давнего решения.

— Мне столько хочется у тебя спросить, — произнес Август. Эрика посмотрела ему в лицо — должно быть, никто и никогда не видел его таким: мягким, расслабленным, наконец-то позволившим себе любовь и нежность. Сейчас Август был похож на рыцаря, который наконец-то снял доспехи цинизма и злости. Наступит утро, он облачится в них снова — но пока до утра еще далеко.

— Спрашивай, — ответила Эрика. Август усмехнулся, поцеловал ее в висок.

— Эти артефакты — работа Моро? Кто он на самом деле?

— Да, он сделал их для меня, — ответила Эрика. Вечером Моро сказал, что проведет ночь вне дома, и она впервые подумала о том, где и с кем он может быть. — Но кто он — я не знаю. Может быть, джиннус. Или даймония. Не знаю.

Август рассмеялся.

— Джиннус? Ну, с его физиономией это вполне возможно. Ты его не боишься?

Эрика удивленно посмотрела на Августа.

— Бояться? Нет! С чего бы? Я не видела от него ничего, кроме добра.

«Он ревнует, — подсказал внутренний голос. — Он мучительно и болезненно ревнует к тому, кто всегда находится рядом с тобой. Во всех твоих видах».

— А то тело, которое нашли рыбаки? Его работа?

Эрика кивнула.

— Как и все изменения в документах, — ответила она. — Загляни в записи регистрации и увидишь, что у моих родителей родились близнецы, а не единственная дочь.

— Кстати, как они отреагировали на внезапного сына? И все остальные?

Эрика прикрыла глаза.

— Это тоже Моро, — ответила она. — Он как-то подправил мир. Я вдруг поняла, что никто не удивляется тому, что Эрик Штольц в принципе есть. Все будто бы знали, что у меня был брат-близнец, который жил в деревне. Ну а родители радовались, конечно. Богатый и знаменитый сын это великое дело, знаешь ли.

Август усмехнулся. Эрике почудилось, что он начинает возвращаться в свою привычную броню.

— Поэтому тогда он тебя и уволок в дом, — сказал он и пояснил: — Тогда, вечером, когда тут был огненный столб.

Защита артефакта лопнула как раз в ту минуту, когда Моро втащил Эрику в дом. Отдача была такой, что Эрика упала на руки Моро, почти потеряв сознание. Воспоминаний от того вечера осталось немного — тьма в коридоре и комнате, свет, затрепетавший в лампе, чашка какого-то густого варева в руках Моро, и его рука, которая поддерживала голову Эрики.

— Да, — ответила она. — Тогда я обратилась, стоило Жан-Клоду закрыть дверь.

Август нахмурился — то ли от того, что Эрика назвала слугу по имени, то ли потому, что уже думал о чем-то другом. И Эрика даже подозревала, о чем именно.

— Ползучие артефакты могут вызвать такие столбы? — спросил он. Эрика пожала плечами.

— Я почти ничего о них не знаю, — ответила она и поинтересовалась: — Как думаешь, когда убийца объявится снова?

Август нахмурился. Конечно, о чем еще говорить в постели с мужчиной в новогоднюю ночь? Разумеется об убийствах, убийцах и их жертвах. Эрика задумчиво погладила его по плечу, провела пальцами по тонкому шраму, убегавшему на грудь — Август поймал ее пальцы и прижал к губам.

— Ты хочешь поговорить именно об этом? — спросил он. — Или нам еще есть, чем заняться?